Экспозиция

"Иногда, чтобы очнуться от глухого оцепенения, нужно сначала захлебнуться собственной яростью"

***

Швырнув телефон на потертую деревянную столешницу, Мин Юнги на мгновение почувствовал суррогат облегчения. Буквы его текстового ультиматума, казалось, все еще горели на сетчатке глаза, застыв безжалостными, угловатыми символами: «Удалить негативы. Живо». Он был уверен, что эта резкость, отточенная месяцами абсолютного одиночества, сработает как всегда — отпугнет, заставит отступить, проведет жирную, невозвратную черту между ним и чужим навязчивым любопытством. Люди ломались об его холод. Они уходили, не выдерживая этого пустого взгляда и бессмысленных, пренебрежительных диалогов. Прошел час. Чайник на кухне давно остыл, покрывшись мелкими каплями конденсата. Юнги сидел в гостиной, тупо уставившись на книжный стеллаж, но не воспринимая ни одного названия на корешках. Телефон молчал. Прошло три часа. Серый сеульский полдень медленно перетек в такие же тусклые, бесцветные сумерки. Дождь за окном прекратился, оставив после себя лишь липкий туман, наползающий на стекла. Юнги поймал себя на том, что уже в четвертый раз за последние двадцать минут подходит к кухонному столу под предлогом того, чтобы просто налить воды. Но взгляд его неизменно падал на темный экран мобильного. Тот оставался мертвым. Ни звука, ни вибросигнала, ни единого всплывающего уведомления. Это молчание Пак Чимина начинало медленно, но верно бить по его упрямой гордости. Юнги злился. Сильнее, чем вчера в коридоре, сильнее, чем утром, когда выуживал измятую фотографию из мусора. Его раздражал не сам факт того, что его приказ проигнорировали. Его бесила собственная, неконтролируемая реакция на этот глухой, изнуряющий игнор. Он ведь пообещал себе забыть о существовании этого парня. Так почему же сейчас, сидя в полумраке квартиры, он продолжал мысленно прокручивать их рваный диалог, выискивая в нем скрытые смыслы? «Трус, — раздраженно подумал Юнги, сжимая пальцы в кулаки. — Просто испугался. Понял, что перегнул палку со своими дурацкими советами, и решил отстать». Эта мысль немного успокоила его эго, позволив убрать телефон в карман джинсов и запереть все эмоции обратно. Он вычеркнул Чимина из своего расписания. Окончательно. Спустя два дня Юнги снова шел по знакомому маршруту. Весна в городе окончательно застряла в фазе сырого, промозглого увядания. Хмурое небо давило на плечи, а воздух казался таким плотным, что его приходилось буквально проталкивать в легкие. Наступал день его планового визита в психиатрическую клинику — рутинная, выматывающая обязанность, которую он ненавидел всей душой, но без которой его существование превратилось бы в непрекращающийся ад бессонницы. Тяжелые стеклянные двери больницы закрылись за его спиной с привычным, глухим прихлопом. Юнги шел по длинным, бесконечным коридорам, вдыхая въевшийся в стены запах хлорки, дешевого жидкого мыла и мятного успокоительного чая. Этот запах ассоциировался у него со слабостью. С позором. С тем периодом в реанимации, когда его собирали по кускам, пока тела его родителей остывали в моргах. Мин повернул за угол и вышел к знакомому крылу. У кабинета 304 было непривычно пусто. Юнги медленно подошел к ряду жестких пластиковых стульев и опустился на то же самое сиденье, что и три месяца назад. Сердце почему-то сделало лишний, рваный удар. Юнги подсознательно, против воли, скользнул взглядом по соседним стульям. Пусто. Никакого огромного шерстяного пальто, никаких потрепанных кед и, главное, никакой звенящей тишины. Коридор был абсолютно стерилен. Мин шумно выдохнул, откинул голову назад, упираясь в холодную окрашенную стену, и прикрыл глаза. С чего он вообще взял, что этот сумасшедший фотограф должен караулить его здесь каждый раз? — Мин Юнги, проходите, — раздался из приоткрытой двери мягкий голос ассистентки. Юнги поднялся, поправил куртку и переступил порог кабинета. Доктор Кан сидел за своим массивным столом, окруженный аккуратными стопками медицинских карт и рецептурных бланков. Мягкий свет настольной лампы падал на его седеющие виски. Врач приветливо кивнул, жестом приглашая пациента сесть напротив. — Как ваши дела, Юнги-я? — доктор Кан взял ручку, раскрывая его толстую медицинскую карту. — Как спалось эти дни? Намджун звонил мне вчера, сказал, что вы согласились выступить на благотворительном вечере. Это огромный шаг вперед. — Это была ошибка, — сухо ответил Юнги, усаживаясь на стул и складывая руки на груди. — Музыка не вернулась. Пальцы просто выдали заученный текст на чистых рефлексах. Мой блок сломался, доктор. Таблетки, которые вы выписали в прошлый раз, больше не работают. Ночь после концерта я провел на ногах. Доктор Кан медленно опустил ручку на стол и внимательно, сквозь стекла очков, посмотрел на пианиста. Опытный психотерапевт сразу заметил то, что Юнги так тщательно пытался скрыть: его поза была излишне оборонительной, в движениях сквозила нервная, лихорадочная резкость, а под глазами залегли глубокие тени. Химическая броня, которую они выстраивали три месяца, действительно дала трещину. Но причина была не в лекарствах. — Дело не в таблетках, Юнги, — тихо сказал врач, откидываясь на спинку кресла. — Лекарства лишь создают временный каркас, они не могут прожить за вас вашу скорбь. В прошлые визиты вы были абсолютно пустым. Из вас ушла жизнь, оставив только серую изоляцию. А сейчас… Сейчас я вижу в вас раздражение. В вас появилась злость, Юнги-я. Тяжелая, колючая злость. — И что в этом хорошего? — процедил пианист сквозь зубы. — Злость — это тоже эмоция. Это признак того, что ваше сознание пытается бороться, пытается нащупать границы с реальностью, — доктор Кан придвинул к себе блокнот и начал быстро писать новый рецепт на сильное снотворное. — Это намного лучше, чем удушающая пустота. Но помните: таблетки не сотворят чудо, если вы продолжите добровольно запирать себя в четырех стенах. Вам нужно общаться. Нужно позволить кому-то заглянуть за вашу стену, даже если это будет больно. Юнги молча протянул руку, перехватывая выписанный бланк. Спорить с врачом не хотелось. Доктор Кан ничего не понимал. Он не знал, каково это — физически ощущать, как чужой человек безжалостно расковыривает твой ад, улыбаясь при этом своей глупой, солнечной улыбкой. — Спасибо, доктор, — Юнги поднялся со стула, пряча рецепт в карман, и направился к выходу. Он шел по центральному холлу клиники, на ходу застегивая замок куртки. На улице, судя по каплям на панорамных окнах, снова срывался мелкий, колючий весенний дождь. Мин мечтал только об одном — поскорее добраться до своей пустой квартиры, запереть дверь на все замки и выпить двойную дозу лекарства, чтобы просто отключить мозг на ближайшие двенадцать часов. Он толкнул тяжелую стеклянную дверь на выходе из больницы, делая шаг на крыльцо, и… в лоб столкнулся с человеком, который как раз поднимался по ступеням. От неожиданности Юнги качнулся назад, едва удерживая равновесие. Он уже открыл рот, чтобы в своей привычной грубой манере высказать невнимательному прохожему всё, что о нем думает, но слова намертво застряли в горле. Прямо перед ним стоял Пак Чимин. На блондине было всё то же огромное, шерстяное пальто песочного цвета, которое висело на его худощавой фигуре, как на вешалке. Но сейчас, когда Юнги всмастривался в него с близкого расстояния — всмастривался осознанно, помня каждую зернистую деталь с тех черно-белых снимков — он подсознательно заметил то, чего не видел раньше. Чимин выглядет пугающе, почти прозрачно бледным. Его светлые волосы были слегка растрепаны и влажными от дождя, под глазами залегли темные, синеватые тени, а ладони он упрямо прятал глубоко в карманах. На секунду Юнги показалось, что перед ним стоит не жизнерадостный фотограф, а призрак, который едва держится на ногах. Но стоило Чимину поднять голову и узнать Юнги, как на его измученном лице мгновенно, словно по щелчку невидимого выключателя, загорелась та самая яркая, солнечная ухмылка. — Юнги? — Чимин весело шмыгнул носом, делая шаг ближе, совершенно игнорируя холодную дистанцию. — Какая предсказуемая встреча. Снова пришел за своей порцией искусственного спокойствия? Юнги не улыбнулся. Он мгновенно заблокировала Чимину проход, отрезая любую возможность обойти его на узком крыльце. Внутри Мина снова закипела та самая яростная злость, которая мучила его последние двое суток. — Ты издеваешься надо мной? — тихо, сквозь зубы процедил он, делая шаг вперед и почти вынуждая Чимина отступить на ступеньку назад под своим тяжелым взглядом. — Ты онемел? Я написал тебе ясно два дня назад. Какого черта ты проигнорировал моё смс? — Смс? — Чимин удивленно приподнял брови, а затем легко, беззаботно рассмеялся, переступая с ноги на ногу. — Ах, это… Прости, Мин. Моя старая пленочная коробка умеет фиксировать только свет и тени, но тексты она не принимает. Да и вообще, я не люблю разговаривать через экраны. Это слишком… мертво. — Мне плевать, что ты любишь, а что нет, — Юнги сделал шаг вперед, вынуждая Пака замереть. Ладонь пианиста, которой он преградил путь, была ледяной. — Я требую, чтобы ты удалил те кадры из облака Намджуна. И отдал мне негативы того снимка, который ты подбросил мне в куртку. Живо. Ты не имеешь права лезть в мою жизнь. Чимин замолчал. Его улыбка на долю секунды исчезла, обнажив ту самую бездонную, пугающую черную пустоту, которую Юнги заметил еще при их первой встрече. Блондин смотрел на него своим лихорадочным, неестественно блестящим взглядом, и в этом взгляде не было ни капли страха перед чужой яростью. Только тихое, непоколебимое упрямство. — Я видел твоё смс, Мин Юнги, — тихо, совершенно другим, серьезным и глубоким голосом произнес Чимин. Он вытащил руки из пальто, но его пальцы мелко и непрерывно подрагивали на холодном воздухе. — Но я никогда в жизни не удаляю то, что считаю живым. Те фотографии с аукциона… это лучшее, что я снял за последние полгода. Там ты настоящий. Там ты кричишь через музыку. Я не уничтожу это. — Тогда я сам найду способ стереть их, — Юнги сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. — Не найдешь. Пленка у меня, — Чимин снова слабо улыбнулся, упрямо пряча подрагивающие ладони обратно в глубокие карманы. Правда, перед этим он успел выудить оттуда плотный клочок серой оберточной бумаги. — Если тебе так сильно нужны эти негативы… Если ты так панически боишься, что кто-то увидит твою боль — приди и забери их сам. Я не пользуюсь доставкой. И Намджуну их не отдам. Только тебе в руки. Чимин сделал шаг вплотную, преодолевая разделявшее их пространство. Прежде чем Юнги успел среагировать и оттолкнуть его, фотограф взял его бледную, замерзшую ладонь и силой вложил в нее свернутый клочок бумаги. На долю секунды Пак крепко, лихорадочно горячими пальцами сжал руку Юнги. Это прикосновение обожгло пианиста сквозь лед его защиты. — Жду тебя, Юнги-я. — едва слышно шепнул Чимин. Он аккуратно обошел Юнги плечом, толкнул стеклянную дверь клиники и мгновенно скрылся в полумраке вестибюля, направляясь в сторону кабинетов. Юнги остался стоять на крыльце под усиливающимся весенним дождем. Его била крупная, неконтролируемая дрожь — то ли от сырого ветра, то ли от дикой, бессильной ярости. Он медленно разжал кулак и посмотрел на мятый клочок бумаги в своей руке. На серой поверхности карандашом, тем самым размазанным детским почерком, был написан адрес маленькой подвальной фотолаборатории на самой окраине промышленного района Сеула. Пак Чимин снова переиграл его. Он не заставив Юнги оттаять, но он загнал его в ловушку. Чтобы вернуть контроль над собственной тишиной и уничтожить эти проклятые кадры, Мин Юнги придется нарушить свое уединение и самому прийти в этот подвал. Ловушка захлопнулась.