Fanget

***

M83 — Wait MONO — The Last Dawn We Lost The Sea — A Gallant Gentleman Тэхён слышит его раньше, чем видит. Шаги — тяжёлые, уверенные, с лёгкой хромотой на левую ногу. Так ходят люди, которые привыкли, чтобы им уступали дорогу. Тэхён знает этот звук. Он слышал его вчера. И позавчера. И каждый день последней недели. — Мистер Ким, — оператор поднимает голову от монитора, — у нас через пять минут смена декораций. А вы ещё не готовы. Тэхён не отвечает. Он смотрит в зеркало гримёрки и поправляет прядь волос — карамельных, с медовым отливом, которые укладывали два часа. Бледный халат распахнут, под ним — ничего. Только кожа, только запах, только то, зачем он здесь. Дверь открывается без стука. — Оставьте нас, — голос Сокджина звучит тихо, но в нём — сталь. Оператор исчезает быстрее, чем Тэхён успевает моргнуть. Шторы падают. Свет становится теплее — жёлтый, тягучий, как мёд. — Опять ты, — Тэхён не оборачивается. Смотрит в зеркало — на отражение мужчины за его спиной. Тёмный костюм, дорогой, без единой складки. Тёмные волосы зачёсаны назад. Глаза — такие, что хочется отвести взгляд. Но Тэхён не отводит. — Я плачу за съёмку, — Сокджин приближается. Снимает пиджак — бросает на кресло. Пальцы расстёгивают манжеты, закатывают рукава. — Имею право присутствовать. — Присутствовать — да. Но ты не присутствуешь. Ты смотришь. Как на витрину. — А ты не витрина? Тэхён поворачивается. Халат скользит по плечу, обнажая ключицу. Сокджин смотрит на неё дольше, чем на лицо. Но Тэхён знает — не на неё. На запах. На то, что бьёт в ноздри, заставляет зрачки расширяться, а пальцы сжиматься в кулаки. — Ты в течке, — говорит Сокджин ровно. — И снимаешься. Для чужих глаз. — Это моя работа. — Ты мог бы не работать эту неделю. — И что? Сидеть в квартире и ждать, пока пройдёт? Я не животное, Сокджин. — Знаю, — Сокджин подходит ближе. Так близко, что Тэхён чувствует его дыхание. — Я знаю, что ты не животное. Поэтому я здесь. Тэхён смеётся. Сухо, без тепла. — Ты здесь, чтобы смотреть. Как всегда. — Я здесь, чтобы убедиться, что никто не прикоснётся к тебе, пока я не решу, что это можно. — А ты решаешь? За меня? — За нас, — Сокджин берёт его за запястье. Проводит большим пальцем по внутренней стороне — там, где кожа тоньше, где пульс бьётся быстрее, чем хотелось бы. — За нас, Тэхён. Я не хочу делить тебя. Даже с камерой. — Тогда зачем ты платишь за съёмку? Сокджин медлит. В комнате тихо — только гул кондиционера и дыхание двоих. — Чтобы смотреть на тебя. И чтобы никто другой не мог. — Ты ревнуешь к камере? — Я ревную ко всем. К свету, который падает на твою кожу. К воздуху, который касается твоих губ. К сцене, которая видит тебя больше, чем я. Тэхён молчит. Смотрит в глаза Сокджина — тёмные, глубокие, с той искрой, которая появляется только когда он зол. Или когда хочет. — Сегодня, — говорит Тэхён, — я не снимусь. — Я знаю. — Я хочу, чтобы ты остался. — Я и так остаюсь. — Я хочу, чтобы ты остался не как зритель. А как… Он замолкает. Слова застревают в горле. Сокджин ждёт. Терпеливо. Так, как умеют только те, кто привык выигрывать. — Как альфа, — договаривает Тэхён. — Мой альфа. На эту ночь. — Только на эту? — Посмотрим. Сокджин улыбается. Краем губ — чуть-чуть, так, что Тэхён замечает только потому, что знает эту улыбку. Она появляется, когда Сокджин получает то, чего хотел. Он тянет Тэхёна за запястье — на диван в углу, широкий, мягкий, на котором лежат уже две подушки. Усаживает. Сам садится рядом — не слишком близко, но так, чтобы колени касались. — Ты знаешь, — говорит Сокджин, — я смотрел все твои сцены. Каждую. — Это твоя работа. — Это моя пытка. Видеть, как ты открываешься перед кем-то ещё. Как ты стонешь. Как ты кусаешь губы. Как твои пальцы вцепляются в простыни, а я — не тот, кого ты держишь. — А ты хочешь быть тем? — Я хочу, чтобы ты держал меня. Когда кончаешь. Тэхён наклоняется. Целует Сокджина в уголок губ — дразняще, едва касаясь. — Сегодня — будешь, — шепчет он. — Если справишься. — С чем? — С тем, что я буду громким. И мокрым. И буду просить больше, даже когда ты устанешь. Сокджин перехватывает его затылок, притягивает к себе. Целует жадно, глубоко, так, что Тэхён выдыхает в его рот тонкий стон. — Я не устану, — говорит Сокджин, отрываясь на секунду. — Я ждал этого два года. Я не устану никогда. Тэхён зарывается пальцами в его волосы — тёмные, мягкие, пахнущие дорогим деревом. Тянет, прижимает к себе. — Тогда покажи, — выдыхает он. — Покажи, чего ты стоишь. Сокджин снимает с него халат. Медленно — за пояс, за плечи, за то, чтобы ткань скользнула по коже и упала на пол. Тэхён остаётся голым — в свете ламп, в жаре кондиционера, в запахе, который уже заполнил всю комнату. — Ты прекрасен, — Сокджин проводит пальцами по его груди, по соскам, по животу. — Даже когда ты злишься на меня. Особенно — когда злишься. — Я не злюсь. — А что? — Я устал быть витриной. Хочу быть кем-то. — Ты — мой. Сокджин стягивает с себя рубашку. Пуговицы летят на пол — он не обращает внимания. Штаны следом. Он садится на колени перед Тэхёном, раздвигает его ноги, ложится между ними. — Ты так пахнешь, — выдыхает Сокджин. — Что я забываю, как дышать. — Так дыши мной, — Тэхён проводит рукой по его волосам. — Я разрешаю. Сокджин наклоняется. Целует внутреннюю сторону бедра — влажно, горячо, оставляя след. Потом вторую. Потом — там, где Тэхён уже мокрый, где капает на диван, оставляя тёмное пятно. — Боже, — Сокджин касается языком. — Ты уже… Ты так сильно… — Я в течке, Сокджин. Я всегда хочу. Но сегодня — особенно. Потому что ты здесь. Не на экране. А по-настоящему. Сокджин лижет. Медленно — от входа до клитора, круговыми движениями, с нажимом, с нежностью, которая противоречит его рукам — они сжимают бёдра Тэхёна так, что останутся синяки. — Ты всегда так делаешь? — выдыхает Тэхён, запрокидывая голову. — С другими? — С другими я не делаю ничего, — Сокджин отрывается. — Я не с другими. Я только с тобой. Он входит пальцем. Один. Потом второй. Тэхён стонет — громко, не стесняясь. Комната наполняется звуками: влажные, тягучие, с хрипотцой. — Войди в меня, — шепчет Тэхён. — Сейчас. Я не хочу больше ждать. Сокджин убирает пальцы. Поднимается. Берёт Тэхёна за бёдра, приподнимает, укладывает на подушки. Член упирается во вход — влажный, горячий. — Смотри на меня, — Сокджин берёт его за подбородок. — Смотри, как я в тебя вхожу. Тэхён смотрит. Видит, как Сокджин медленно проникает внутрь, как его лицо искажается от усилия, как капельки пота выступают на лбу. — Ты такой красивый, — шепчет Тэхён. — Когда теряешь контроль. — Я его не теряю. — Теряешь. Я чувствую. Ты дрожишь. Сокджин входит до конца. Замирает. Даёт Тэхёну привыкнуть — хотя тот уже готов, уже сжимается вокруг него, уже выгибается навстречу. — Двигайся, — просит Тэхён. — Пожалуйста. Я не выдержу, если ты будешь стоять. Сокджин двигается. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — от бедра, от всего тела. Тэхён под ним — весь мокрый, весь открытый, весь его. — Сильнее, — просит Тэхён. Сокджин ускоряется. Ритм становится глубже, острее. Тэхён стонет — громко, не сдерживаясь, и Сокджин понимает, что это — не игра. Это — правда. Это — та самая течка, которая делает омегу беззащитным, открытым, почти животным. — Я сейчас, — шепчет Тэхён. — Я с тобой. Сокджин наклоняется, целует его в шею — там, где бьётся жилка. Кусает — не больно, внятно, оставляя след. — Ты мой, — шепчет он. — Мой. Тэхён кончает. Кричит — не имя, не слово — просто звук. Спазмы сжимают член Сокджина, и он кончает следом — глубоко, толчками, наполняя собой. Они лежат. Дышат. Тэхён гладит Сокджина по спине — медленно, успокаивающе. — Это было, — говорит он тихо. — Что? — Не как на съёмке. Это было по-настоящему. — Я знаю, — Сокджин целует его в плечо. — Я тоже. Тэхён поворачивается на бок. Смотрит в глаза. — Ты будешь платить за меня и дальше? — Я буду платить за тебя. Пока ты не согласишься уйти. — Уйти? Куда? — Ко мне. В мою жизнь. Не на экран. Тэхён молчит. Долго. Потом улыбается — той улыбкой, которую Сокджин видел только в своих снах. — Спроси меня завтра, — говорит он. — Когда я буду трезвым. И не в течке. — Спрошу. Тэхён засыпает. Сокджин смотрит на него — на карамельные волосы, на влажные ресницы, на приоткрытые губы. Укрывает его своим пиджаком. Садится на край дивана, смотрит в окно. За стеклом — город. Огни. Жизнь, которая идёт мимо. Он ждал два года. Подождёт ещё день.

***

Тэхён просыпается от того, что его лицо касается чего-то тёплого, живого. Он открывает глаза — и видит грудь. Широкую, гладкую, с редкими тёмными волосками, уходящими вниз. Он лежит на Сокджине. Головой на его груди. Рукой на его животе. Одной ногой — между его ног. — Доброе утро, — голос Сокджина — хриплый, сонный. Пальцы гладят его по спине — медленно, круговыми движениями. Тэхён приподнимается. Смотрит на лицо Сокджина — расслабленное, без масок. Без привычной стальной улыбки. — Ты не спал? — Спал. Но ты шевелился. Что-то бормотал во сне. — Я не бормочу. — Бормочешь. Что-то про съёмку. Про камеру. Про то, что я должен смотреть только на тебя. — Я дурак, — Тэхён прячет лицо в его плече. — Нет. Ты честный. Это другое. Сокджин переворачивает его на спину, нависает сверху. Тэхён чувствует, как тяжесть его тела прижимает к дивану, как колено Сокджина раздвигает его ноги. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Сокджин. Голос — глубже, чем вчера. В нём — забота, которую Тэхён боится принять. — Всё ещё в течке, — признаётся Тэхён. — Хочу. Снова. Уже. — Я знаю, — Сокджин проводит носом по его шее, вдыхает. — Я чувствую. Ты пахнешь так, что я сам готов сойти с ума. — Тогда почему ты не делаешь? — Потому что я хочу, чтобы ты запомнил это. Не как съёмку. Как нас. Тэхён смотрит в его глаза. Тёмные, глубокие, с золотыми искрами в зрачках. — Я запомню, — обещает он. — Даже если ты будешь делать это медленно. — Я буду делать это очень медленно, — Сокджин целует его в уголок губ. — Сначала я попробую тебя на вкус. Весь. Каждую складку. Каждую каплю. Потом я войду в тебя пальцами — сначала одним, потом двумя, потом тремя. Пока ты не начнёшь умолять меня войти по-настоящему. А потом — я войду. И я не буду спешить. Я буду чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, как ты дрожишь, как ты шепчешь моё имя. — Ты говоришь это, чтобы я кончил прямо сейчас? — Нет, — Сокджин улыбается. — Я говорю это, чтобы ты знал: я хочу тебя не только в течку. Я хочу тебя всегда. Он спускается вниз. Дорожка из поцелуев — от ключиц до пупка, от пупка до паха, от паха до бёдер. Тэхён выгибается, хватается за его плечи. — Ты сводишь меня с ума, — выдыхает он. — Это цель, — Сокджин приподнимает его ногу, целует внутреннюю сторону бедра. — Сделать так, чтобы никто другой не мог. Он касается языком. Медленно — круговыми движениями, размашисто, глубоко. Тэхён вскрикивает — громко, не стесняясь. Кондиционер гудит, и этот звук заглушает его стоны, но Тэхёну всё равно. Ему плевать, кто слышит. Есть только Сокджин. Только его язык. Только его руки, которые сжимают бёдра так, что кожа горит. — Вкуснее, чем я помнил, — говорит Сокджин, отрываясь на секунду. — Ты слаще, чем вчера. — Это течка, — Тэхён запрокидывает голову. — Она усиливает запах. И вкус. — Тогда я хочу пробовать тебя каждую секунду, пока она длится. Сокджин работает языком — быстро, уверенно, чередуя нажим и лёгкость. Тэхён уже не контролирует себя — он стонет в голос, вцепившись в волосы Сокджина, прижимая его к себе. — Не останавливайся, — шепчет он. — Пожалуйста. Я почти. Сокджин вводит палец. Один. Медленно — вместе с языком. Тэхён чувствует, как внутри разливается жар, как мышцы сжимаются вокруг чужой плоти. — Второй, — просит он. Сокджин подчиняется. Два пальца скользят внутрь, растягивая, разогревая. Тэхён уже не дышит — он просто существует, просто чувствует, просто тонет. — Я сейчас, — выдыхает он. — Кончай, — Сокджин не отрывается. — Я хочу почувствовать, как ты. Тэхён кончает — с криком, с дрожью, с тем, как его тело выгибается дугой. Сокджин ловит каждую каплю, не отрываясь, пока спазмы не стихают. — Боже, — Тэхён падает обратно на подушки. — Боже, Сокджин. — Я здесь, — Сокджин поднимается. Лицо влажное, блестящее. — Я всегда здесь. Он целует Тэхёна — глубоко, так, что тот чувствует свой вкус. Свой солёно-сладкий привкус, смешанный со вкусом Сокджина. — Теперь ты, — Тэхён обводит пальцами его член. Твёрдый, пульсирующий. — Я хочу попробовать тебя. Сокджин медлит. — Ты не обязан, — говорит он. — Я хочу, — Тэхён садится. — Я хочу знать, каково это — держать тебя в руках. Во рту. В себе. Он переворачивает Сокджина на спину. Тот подчиняется — с удивлением, с радостью. Тэхён ложится между его ног, проводит языком по стволу, по головке, по влажному отверстию. — Ты вкусный, — шепчет он. — Ты пахнешь мной. — Потому что я в тебе был, — Сокджин гладит его по волосам. — Внутри тебя. Тэхён берёт в рот его член. Медленно — сначала головку, потом глубже. Сокджин стонет — тихо, с задержкой, как будто не разрешает себе быть громким. — Ты заставляешь меня терять контроль, — выдыхает он. — Так и должно быть, — Тэхён не отрывается. — Ты мой. И я хочу, чтобы ты это помнил. Он работает ртом — с ритмом, с нажимом, с глубокими движениями, от которых Сокджин выгибается навстречу. Пальцы Тэхёна гладят яйца, сжимают, дразнят. — Я скоро, — Сокджин хватает его за плечи. — Кончи в меня, — Тэхён не отстраняется. — Я хочу почувствовать твой вкус. Сокджин кончает. Тэхён чувствует, как горячая струя заполняет его рот, как пульсирует член, как Сокджин дрожит под ним. — Боже, — выдыхает Сокджин, падая на подушки. — Боже, Тэхён. Тэхён проглатывает. Вытирает губы. Улыбается — той улыбкой, от которой у Сокджина перехватывает дыхание. — Теперь я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — говорит Тэхён. — По-настоящему. Медленно. Чтобы я чувствовал каждое твоё движение. Сокджин садится. Тянет Тэхёна на колени — лицом к себе. Тэхён опускается — медленно, чувствуя, как головка упирается во вход. — Смотри на меня, — Сокджин берёт его за подбородок. — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду. Тэхён смотрит. В его глазах — темнота и свет одновременно. Он медленно опускается — и чувствует, как Сокджин входит в него, дюйм за дюймом. — Ощутимо, — выдыхает он. — Да, — Сокджин гладит его по бёдрам. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Тэхён садится до конца. Замирает. Чувствует, как член наполняет его, как пульсирует внутри. — Двигайся, — шепчет Сокджин. — Медленно. Тэхён двигается. Сначала — чуть-чуть, пробуя ритм. Потом — увереннее, глубже. Он чувствует, как Сокджин смотрит на него, как его пальцы сжимают бёдра, как дыхание становится чаще. — Ты так красив, — говорит Сокджин. — Когда ты двигаешься. Когда ты стонешь. Когда ты смотришь на меня. — Это ты делаешь меня красивым, — Тэхён кладёт руки ему на плечи. — Твой взгляд. Твои руки. Ты. Сокджин приподнимает бёдра — толчок, от которого Тэхён теряет мысль. Начинает двигаться быстрее, глубже — входя в Тэхёна снизу, заполняя его полностью. — Я люблю тебя, — говорит Сокджин. — Я люблю тебя, Тэхён. — Я тоже, — выдыхает Тэхён. — Я тоже. Боже. Они кончают вместе — Тэхён на грудь Сокджина, Сокджин — в него, горячо, сильно. Падают на диван, переплетённые, мокрые, счастливые. Тэхён гладит лицо Сокджина. Проводит пальцами по его губам — медленно, с нежностью. — Ты не уйдёшь? — спрашивает он. — Никуда, — Сокджин целует его пальцы. — Я здесь. Пока ты хочешь. — А если я захочу всегда? Сокджин замирает. Смотрит в глаза Тэхёна — узкие, влажные, с той искрой, которая появляется только когда он говорит правду. — Тогда я останусь навсегда, — отвечает он. — Даже когда течка пройдёт. Даже когда ты будешь ворчать на меня по утрам. Даже когда я буду раздражать тебя своей ревностью. — Ты всегда будешь раздражать меня своей ревностью, — Тэхён улыбается. — Но я хочу, чтобы ты был рядом. — Значит, буду. Тэхён засыпает — лицом в грудь Сокджина. Сокджин смотрит в потолок, слушает его дыхание — ровное, глубокое. Он не звонит оператору. Не отменяет съёмку. Он просто сидит и держит Тэхёна. Завтра он предложит ему уйти. Навсегда. И Тэхён согласится. Сокджин знает. Потому что даже течка проходит. А это — нет.

***