Все необходимое

Ветер на высоте Тангородрима казался живым существом — ледяным, острым, не знающим пощады. Он вгрызался в израненное тело, сушил кровь и приносил снизу лишь тяжелый запах серы да глухие отзвуки подземных кузен. Майтимо давно потерял счет дням, часам и самому дыханию. Каждое мгновение сливалось в бесконечную, монотонную пытку. Сознание то гасло, утягивая в спасительное забытье, то вновь возвращалось от резкого спазма в вывернутом суставе. В один из таких моментов, когда грань между явью и кошмаром окончательно истончилась, привычный холод изменил свою природу. Воздух вокруг не просто остыл — он словно стал гуще, тяжелее, пропитавшись чужим, удушливым присутствием. Навалилась плотная, осязаемая тень. Это не было порождение Врага, пришедшее умножить муки, и не было видение из прошлого валинорского полдня. От этой тени веяло немыслимой, предельной истерзанностью, диким страхом дичи, за которой долго и свирепо гнались, и отчаянным, почти слепым поиском хоть какого-то укрытия. Майтимо почувствовал, как это чужое, изломанное нечто коснулось его разума, замерло на долю секунды в нерешительности, а затем единым, судорожным рывком скользнуло глубоко внутрь, в пределы плоти. Губы пленника дрогнули, потрескавшаяся кожа лопнула, выпуская каплю темной крови. Он горько, едва слышно усмехнулся, обращаясь к незваному гостю в лабиринтах собственных мыслей. — Ты выбрал дурное место, чтобы спрятаться, — беззвучно шевельнулись его губы. — Я сам нахожусь в вечной муке. Здесь нет ни покоя, ни защиты, лишь железо, камень и чужая воля. Тебе не укрыться в теле того, кто сам обречен. В глубине его сознания, там, где еще теплились остатки прежнего «я», раздалось тихое, яростное и сердитое шипение. Оно отозвалось резкой болью в висках, словно раскаленная игла прошила череп. — Дурак, — выплюнул невидимый гость с глухой, вибрирующей ненавистью, в которой, однако, сквозило смертельное изнеможение. — Именно поэтому Он здесь искать и не станет. Ему не придет в голову проверять собственную игрушку. Не рыпайся, эльф. Дай мне просто отлежаться. С этими словами тень сжалась еще плотнее. Она свернулась в самый тугой, дрожащий клубок в самых потаенных, темных уголках его ума. От этого существа исходила собственная боль — огромная, глубокая, как океан, и настолько явная, что собственные страдания Майтимо на миг показались лишь бледной тенью этого всепоглощающего пожара. Чужое присутствие пульсировало в такт его затихающему сердцу, замирая, прячась от взора Того, кто властвовал внизу, в темных чертогах под скалой. Слова затихли, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание существа, забившегося в самые потаенные глубины сознания. Майтимо висел, не шевелясь, вслушиваясь в отголоски этого чужого, искаженного мукой шепота. Разум, измученный долгими днями пыток, возвращался к услышанному снова и снова, пытаясь связать эти судорожные звуки с кем-то из прошлого. Мешало то, что во время их редких прежних встреч этот голос никогда не звенел от столь очевидного, унизительного изнеможения. Тогда он был иным — злорадным, торжествующим, издевающимся, опасным в своей обманчивой, вкрадчивой ласке, похожим на остро заточенный клинок, спрятанный под дорогим шелком. Понимание пришло медленно, пробиваясь сквозь пелену боли и шока, словно ледяная вспышка молнии посреди грозовой ночи Тангородрима. Отрезанная от мира скала на мгновение показалась Майтимо нереальной, а происходящее — окончательным безумием. — Гортхаур... — потрясенно, едва слышно прошептал Майтимо, и это имя сорвалось с его пересохших, окровавленных губ подобно сухому шелесту осенней листвы. — Чем же ты так не угодил своему господину, что теперь прячешься за моей спиной? Ситуация граничила с абсурдом, это было почти смешно. Главный прислужник Темного Властелина, ужас Белерианда, искал спасения в мыслях распятого на железном штыре пленника. Идея казалась настолько нелепой, что Майтимо на мгновение забыл о тянущей боли в плече. Ответ пришел незамедлительно, дерганый, злой, пропитанный ядом и застарелым страхом перед тем, что осталось позади, в нижних ярусах крепости. — Чем, чем, — раздалось судорожное, прерывистое шипение в ответ. — Тем, что хотел его этой твари, Унголианте, скормить. Пытался удержать балрогов, сделать так, чтобы они не бросались спасать его в Ламмот, когда она опутала его своей паутиной. Тень внутри него заворочалась, заставляя Майтимо содрогнуться от волны чужой, лихорадочной памяти, которая едва не захлестнула его собственное восприятие. Голос Гортхаура становился все более прерывистым, обнажая скрытую за высокомерием бездну отчаяния. — А сволочь Готмог меня переиграл, — продолжал изливать свою желчь незваный гость. — Мелькора он тогда спас, вытащил из петли. А меня... меня он ему не выдал. Но за то, что промолчит и не сдаст Владыке, этот проклятый огненный демон забрал себе все мои ночи. Год за годом, пока мы были в Ангабанде. А вчера... вчера Моргот нас застукал. Чертов балрог сломался, признался во всем до единого слова. И Мелькор его даже не убил. Лишь отнял разум, подчинил полностью, сделав безмозглым скотом типа обычного орка. А меня... меня, который метил на его место, который пытался сделать так, чтобы его сожрали живьем... догадайся, что он со мной делал. Только он на один миг отвлекся, совсем ненадолго, а я и удрал. Майтимо замер, боясь шевельнуться, словно любое движение могло разрушить это хрупкое, безумное откровение, развернувшееся внутри его собственной головы. Мысли путались, сознание, привыкшее к монотонному ритму страданий, отказывалось вмещать новые факты. Тот, кого он и все его родичи привыкли считать лишь верным псом Врага, безликим и жестоким исполнителем чужой воли, на деле оказался бунтарем. Этот бунт, конечно, не имел ничего общего с благородством или тягой к свету — им двигало лишь слепое, яростное стремление к абсолютной власти, желание самому занять пустующий трон Севера. Но сам факт того, что под личиной преданного слуги скрывался столь опасный хищник, заставил Майтимо содрогнуться. Все те долгие, бесконечные годы, что старший сын Феанаро провел в удушливых пыточных чертогах, Гортхаур приходил к нему. Он всегда казался невыносимо вальяжным, лощеным, абсолютно уверенным в своем превосходстве и незыблемости своего положения. Теперь же пелена спала. Оказалось, что все это время Майа нес в себе колоссальный, едва подъемный груз собственного провалившегося заговора. Он годами жил в липком, удушающем страхе неминуемого разоблачения, зная, какие немыслимые муки повлечет за собой гнев Мелькора. Особенно сильно Майтимо укололо упоминание о Готмоге. За внешним блеском Первого Помощника скрывалось ежедневное, глубокое унижение от позорной, вырванной грязным шантажом повинности. Гортхаур платил своими ночами огненному демону за молчание, покупая каждый новый день мнимой свободы ценой собственного достоинства. И всю эту черную, гниющую бездну внутри себя он умудрялся прятать от чужих глаз с безупречным, леденящим мастерством — ничуть не хуже, чем сам Майтимо в присутствии орков-надсмотрщиков изо всех сил пытался скрыть свои последние слабости и подступающие слезы. Пленник закрыл глаза, чувствуя, как ледяной ветер Тангородрима снова швырнул ему в лицо горсть колючей крошки. На дне его измученной души, вопреки всей логике, здравому смыслу и вековой вражде, медленно поднялось и окрепло совершенно непривычное, странное чувство. Эльф невольно ощутил глубинное, мрачное уважение к этому существу, которое, даже будучи сломленным и загнанным в угол, ухитрялось скалить зубы против самого Источника Тьмы. Чужое присутствие в глубине разума продолжало пульсировать, отзываясь тупой болью, но Майтимо уже привык к этому новому, странному ритму. Тьма вокруг Тангородрима не рассеялась, холод по-прежнему сковывал израненное тело, но теперь эльф больше не чувствовал себя абсолютно одиноким на этой проклятой скале. Потрескавшиеся губы снова шевельнулись, рождая едва различимый шепот, который уходил прямо туда, где затаился беглец. — И что ты будешь делать? — спросил Майтимо, и в его голосе проскользнула слабая, горькая нить любопытства. — Прятаться тут, пока я не умру? А потом что? В моем трупе останешься, еще мной что ли притворишься? Да уж, моя мука явно меньше той, что Мелькор уготовал тебе. Он ждал вспышки злобы или очередного яростного шипения, но ответ пришел иной. Хищная, упрямая мысль вселенца внезапно разразилась коротким, сухим смешком, который эхом отозвался в сознании пленника. В этом смехе, несмотря на все перенесенное Гортхауром унижение и страх, на миг проглянула его прежняя, пугающая суть. — Ну нет, — отозвался Майа, и в его ментальном голосе звякнула привычная, стальная уверенность существа, которое отказывалось признавать свое поражение окончательным. — Я буду тебя отсюда вытаскивать. А потом... наши цели совпадают. Частично. Его... мы уничтожим. А уж дальше поделим как-то мир. Майтимо замер, пораженный услышанным настолько, что на мгновение перестал чувствовать вес собственного тела, тянущего руку вниз. Он просто не мог не восхититься этой безграничной, почти безумной дерзостью. Полурастерзанная, дрожащая от ужаса тень, которая только что судорожно забилась в чужую голову от страха перед гневом своего господина, уже сейчас, не успев даже перевести дыхание, хладнокровно планировала, как она будет делить мир. И самое главное, что заставило сердце эльфа забиться чуть быстрее в грудной клетке — это слово. Выбраться. Гортхаур действительно считал, что отсюда можно... выбраться. Майтимо, который провел на этой скале вечность и давно смирился со скорой смертью, теперь всматривался в темные лабиринты собственных мыслей, пытаясь разглядеть, есть ли в планах этого опасного существа хотя бы крупица выполнимого расчета, или же это был лишь предсмертный бред загнанного в угол хищника. Майрон — это его настоящее, давно позабытое в подземельях Ангабанда имя внезапно всплыло в мыслях, словно очищенное от наслоений вековой грязи и крови — заговорил вновь. В его ментальном голосе больше не было прежней вкрадчивости, теперь там царило жесткое, злое нетерпение пополам с искренним, хлестким презрением. — Ты идиот, — отчетливо и резко произнес Майрон, и эта мысль ударила Майтимо изнутри сильнее, чем любой орочий кнут. — Ты почти свободен! У тебя есть все необходимое, чтобы освободиться самому, и все эти годы, с самого момента, как Он тебя сюда вывесил — было. Тень внутри заворочалась, заставляя сознание эльфа сфокусироваться на собственном теле, которое он сам уже давно похоронил и перестал воспринимать как нечто пригодное для действия. Гортхаур словно насильно заставлял его пересчитать то малое, что еще оставалось в его распоряжении. — У тебя всего одна рука закована в это проклятое железо, — продолжал безжалостно чеканить слова Майа, и в его голосе звенела ядовитая, подстегивающая злость. — Три конечности свободны. У тебя есть зубы. Есть кости. Есть кожа. Ты вынослив к боли, я-то знаю, сколько ты здесь вытерпел. Чего тебе не хватало еще? Мозгов что ли? Это прозвучало как открытая, жестокая насмешка, брошенная прямо в лицо сломленному принцу нолдор. Майрон не сочувствовал и не собирался утешать; он просто констатировал факты с пугающей, леденящей логикой существа, для которого плоть была лишь временным инструментом, оболочкой, которую при необходимости можно перекроить, сломать или выбросить ради достижения высшей цели. Майтимо висел на ветру, оглушенный этой простой и одновременно страшной мыслью, пока далекое эхо чужого смеха продолжало вибрировать в его раскаленной голове. — Обгрызай один палец на свободной руке, — скомандовал Майрон, и его ментальный голос прозвучал на удивление ровно, почти обыденно. — Лучше мизинец. До кости. Кость заточи зубами как лезвие ножа. Слова Майрона упали в сознание тяжелыми, ледяными каплями, не оставляя места для сомнений или малодушия. В этом приказе была дикая, первобытная целесообразность хищника, готового отгрызть собственную лапу, чтобы вырваться из капкана. Майтимо не стал спорить. Вся его прошлая жизнь, гордость принца нолдор и страх перед увечьем отступили перед этой яростной, пронзительной жаждой действия, которую влил в него незваный гость. Подтянув свободную левую руку к лицу, он коснулся губами замерзшей кожи. Первое прикосновение зубов к собственной плоти отозвалось глухой, протестующей судорогой во всем теле, но эльф переборол ее, сжав челюсти сильнее. Боль, острая и чистая, мгновенно вытеснила тупую, изнуряющую муку в вывернутом плече. Майтимо выполнял этот жуткий приказ медленно, методично, сантиметр за сантиметром освобождая хрупкую кость от сухожилий и мяса, чувствуя, как на зубах скрежещет собственное естество. Он превращал себя в оружие. — Кровь слизывай всю и глотай, — вновь раздался в голове холодный, контролирующий каждый шаг шепот Майрона. — Плоть глотай тоже. Ни капли не должно упасть вниз, на камни, иначе твари почуют. Рану залижи. Когда затянется и перестанет кровить — продолжим. Пленник повиновался, давясь тяжелым, солоноватым теплом, которое возвращало к жизни его пересохшее горло. Каждый глоток давался с трудом, вызывая тошноту, но Майтимо заставлял себя глотать, понимая, что сейчас эта кровь — его единственный ресурс и единственная пища. Он тщательно зализывал изуродованный, лишившийся плоти сустав, пока слюна и холодный ветер Тангородрима наконец не стянули края страшной раны, останавливая багровый поток. Голая, остро обточенная кость тускло заблестела на свету среди оставшихся пальцев левой руки, готовая к тому, что последует дальше. Ледяной ветер продолжал свистеть в расщелинах Тангородрима, но теперь этот звук казался далеким. Весь мир Майтимо сузился до размеров его собственного тела и острого костяного наконечника, зажатого в левой руке. В сознании снова зазвучал ровный, лишенный жалости голос Майрона, отдающий новые, еще более жуткие распоряжения. — Режь свою шкуру на ремни, — скомандовал он, и эта мысль прозвучала как руководство к действию для ремесленника. — Такой ширины, чтобы могли выдержать твой вес. Зараз режь понемногу, чтобы кровь успевать подбирать и слизывать каждую каплю. До конца ее не отрезай сразу, оставляй соединенной с телом, пока не свяжешь со следующим, а то уронишь вниз — и тогда длины не хватит. Связывай концы ремней одного с другим свободной рукой и зубами. Когда сделаешь несколько, притормози. Изменим твое висячее положение, потом продолжим дальше. Майтимо прижал остро заточенный обрубок мизинца к бедру. Костяное лезвие с трудом пробило огрубевшую, покрытую шрамами кожу, но стоило нажать сильнее, как плоть поддалась. Новая вспышка боли была столь сильной, что перед глазами на мгновение все поплыло, однако эльф лишь крепче сжал челюсти, не позволяя себе даже застонать. Он медленно вел кость вниз, отделяя узкую, прочную полосу собственной кожи. Каждую каплю багровой влаги, выступавшую на краях надреза, он тут же слизывал, бережно собирая языком, как и приказал вселенец. Майтимо действовал с предельной, пугающей аккуратностью. Оставив конец первого ремня соединенным с бедром, он начал резать следующую полосу чуть выше. Когда вторая лента была готова, он, помогая себе зубами и уцелевшими пальцами левой руки, затянул тугой, надежный узел, соединяя их между собой. Только после этого он окончательно подрезал основание первой ленты. Процесс продвигался мучительно медленно, требуя колоссального напряжения сил и железной сосредоточенности. Кожа нолдор была крепкой, а воля, подхлестываемая чужим присутствием, не давала телу отключиться от болевого шока. Когда из нескольких связанных лоскутов получился первый короткий, но прочный канат, Майтимо остановился, тяжело дыша и бережно удерживая получившуюся плеть зубами, чтобы не выпустить ее в бездну. Он замер в ожидании дальнейших указаний Майрона. Майрон молчал некоторое время, словно оценивая получившуюся длину и прочность самодельной плети, после чего его голос вновь зазвучал в мыслях — четко, размеренно, направляя каждое движение. — Перекинь через наруч цепи, — скомандовал он. — Серединой. На нижнем конце вывяжи петли, как веревочная лестница. Подтяни колени к груди. Встань в петли ногами. Поднимайся, чтобы ты стоял в ременной петле, а не висел на руке. Еще ремнем привяжись под мышками, чтобы не упасть вниз снова, даже если отключишься. Теперь жди, пока рука привыкнет, что вес не на ней. Потом продолжим. Это займет время. Майтимо, превозмогая страшную, разрывающую суставы слабость, заставил левую руку подняться выше. Пальцы, испачканные в собственной крови, с трудом нащупали холодное, покрытое ржавчиной железо наруча, державшего его правую руку. Действовать приходилось почти вслепую, полагаясь на осязание и подсказки затаившегося внутри Майа. Эльф аккуратно продел сплетенный ремень поверх цепи, уравняв концы, а затем, помогая себе зубами и здоровыми пальцами, принялся завязывать узлы, формируя грубые, но крепкие упоры для ног. Когда импровизированные стремена были готовы, наступил самый тяжелый момент. Майтимо собрал остатки воли, заставляя затекшие, израненные ноги подчиниться. С хриплым, задушенным выдохом он подтянул колени к груди, ловя качающиеся кожаные петли ступнями. Нащупав опору, он медленно, сантиметр за сантиметром, начал распрямлять суставы, перенося вес истощенного тела с вывернутого правого плеча на собственные ноги. В глазах потемнело от резкого прилива крови, но опора выдержала. С трудом удерживая равновесие на качающейся кожаной лестнице, Майтимо взялся за заготовленный остаток ремня. Ослабевшей рукой он несколько раз обмотал его вокруг своей груди, под мышками, и намертво зафиксировал узел на той же цепи, страхуя себя от падения. Как только узел затянулся, навалилась глухая, свинцовая усталость. Правая рука, избавленная от страшного, многолетнего натяжения, отозвалась новой, непривычной волной покалывания и судорог. Пленник повис в ремнях, тяжело и прерывисто дыша, и замер, давая телу время свыкнуться с этим новым, шатким положением, пока ледяной ветер Тангородрима продолжал гудеть над его головой. — Теперь срезай половину ладони, — прозвучал леденящий приказ. — Большой палец лучше оставь. Режь со стороны мизинца. Эта потеря потом будет меньше мешать. И помни: кровь слизать, отрезанное съесть, ну, кости можешь вниз скинуть, остальное — ни капли мимо. Тебе надо убрать столько, чтобы стало уже наруча. Часть выступающей кости запястья придется сгрызть. Делай потихоньку, не спеши. Рану все время зализывай. Тогда не воспалится. И жажды не будет. Майтимо заставил себя поднять левую руку с зажатым в ней окровавленным костяным лезвием. Правое запястье, закованное в широкое, намертво вбитое в скалу железо, было совсем близко. Он прижал острый обрубок мизинца к ребру ладони, чуть ниже того места, где раньше был палец. Кость вошла в измученную кожу, и эльф судорожно сжал челюсти, сдерживая рвущийся наружу крик. Он резал медленно, пласт за пластом, отделяя сухожилия и мышечную ткань со стороны мизинца, расширяя рану к центру ладони. Каждый дюйм давался с нечеловеческим трудом, но Майтимо помнил наказ. Наклоняя голову, он бережно, до единой капли слизывал горячую, густую кровь, не давая ей сорваться с руки и улететь в бездну Тангородрима. Отрезанные куски собственной плоти он заставлял себя глотать, преодолевая подступающие рвотные позывы — это была его единственная сила, его возвращенная кровь. Когда мягкие ткани были удалены, обнажились мелкие кости ладони. Майтимо, действуя зубами, с хрустом ломал их и сплевывал обломки вниз, в чернеющую под ногами пропасть — там, внизу, этот мелкий сор никто бы не заметил. Самым страшным оказалcя финал, когда лезвие дошло до сустава запястья. Выступающая кость прочно удерживала руку в железном кольце наруча. Эльф приблизил челюсти к собственному запястью и начал медленно, методично грызть кость, чувствуя, как на зубах оседает соленая, острая крошка. Он зализывал рану после каждого движения, смешивая слюну с кровью, и это действительно приносило странное, лихорадочное облегчение, унимая подступающую жажду. Рука становилась все уже, превращаясь в ровный, изуродованный обрубок, способный проскользнуть сквозь металл. Резкий, глухой скрежет кости о ржавый металл отозвался во всем теле Майтимо дикой, ослепляющей вспышкой. Искалеченный, суженный обрубок запястья с хрустом и скользким усилием проскочил сквозь узкое железное кольцо наруча. Свобода обрушилась на него внезапно: правая рука, лишенная опоры, тяжело упала плетью, а сам эльф качнулся вперед, повиснув исключительно на самодельных кожаных ремнях и страховочной петле под мышками. Наруч остался пуст, сиротливо темнея на сером камне Тангородрима. В мыслях, пробивая пелену подступающего беспамятства, раздался спокойный, удовлетворенный голос Майрона. В нем больше не было прежней злой спешки, лишь холодный, трезвый расчет уцелевшего хищника. — Теперь хорошо, — негромко произнес он, и в этой интонации скользнуло нечто похожее на одобрение мастера, оценившего работу подмастерья. — Если сейчас поймают — просто перережешь ремни костью и вниз. Но вообще план таки выжить. Режь ремни еще. Длины должно хватить до самого низа скалы. Тень внутри Майтимо зашевелилась, заставляя его сознание удерживать фокус, не позволяя сорваться в спасительную темноту от перенесенного шока. — Режь понемногу, — продолжал наставлять Майрон с пугающей практичностью. — Чтобы шкура успевала зарастать и браться коркой. А то недалеко ты уйдешь без кожи и полностью кровоточивый, даже если спустишься вниз живым. Нам нужен каждый клочок твоей прочности. Майтимо тяжело дышал, уткнувшись лбом в холодный гранит утеса. Свободная левая рука, все еще сжимающая окровавленное костяное лезвие, мелко дрожала. Намек Майрона был предельно ясен: спуск предстоял долгий, а внизу их ждали мили враждебной, бдительной земли, где сочащийся кровью беглец станет легкой добычей для любой орочьей ищейки. Эльф снова прижал острое костяное лезвие к нетронутому участку кожи на бедре, готовясь к новому, изнурительному кругу этой страшной работы. На удивление, внизу, в темных чертогах и на дозорных башнях Ангабанда, царило полное спокойствие. Никто не ожидал от распятого на вершине пленника подобной прыти, о нем вообще практически не вспоминали в последние дни. Моргот сейчас был занят совершенно другим — он поднял на ноги всех своих ищеек и лично прочесывал нижние ярусы и окрестности крепости, яростно разыскивая сбежавшего Майрона. — А вот хрен он угадал, — в сознании Майтимо раздался тихий, торжествующий смех Гортхаура, в котором сквозило искреннее, хищное злорадство над обманутым владыкой. — Твое фэар так ярко горит от боли и упрямства, что меня за этим сиянием тупо не видно, хоть Мелькор все свои глаза высмотри. Он ищет угасающий след Майа в подземельях, а я сижу прямо у него над головой, прикрытый твоей душой, как щитом. Майтимо не отвечал, полностью сосредоточившись на мучительном, механическом труде. Костяное лезвие продолжало сантиметр за сантиметром отделять новые полосы кожи. Веревочный канат тем временем удлинялся, свисая все ниже по отвесной, обледенелой стене Тангородрима. Руки и зубы эльфа действовали уже почти на автомате, связывая лоскуты в тугие, надежные узлы. Удивительно, но благодаря постоянному зализыванию раны от снятых полос кожи затягивались прямо на глазах. Измученный организм нолдор, подхлестываемый мощной волей затаившегося внутри Майа, тратил последние резервы на стремительную регенерацию. На месте срезанных лоскутов плоть быстро покрывалась сухой, прочной темной коркой, которая не позволяла ценной крови проливаться на камни. Длина самодельного каната постепенно приближалась к заветной цели, обещая скорое завершение этой жуткой, но спасительной подготовки. Спуск начался беззвучно. Майтимо бережно перерезал страховочные путы под мышками, оставив лишь основную петлю, и перенес весь свой вес на самодельный канат. Кожаная плеть натянулась, издав глухой, едва слышный треск, но узлы выдержали. Израненное тело эльфа скользнуло вниз по обледенелому, острому граниту Тангородрима, оставляя позади пустой железный наруч, который столько лет был его единственной связью с миром. Действовать приходилось одной левой рукой и обрубком правой, намертво зажимая натянутый ремень коленями и ступнями. Майтимо спускался медленно, замирая после каждого шага, чтобы вслушаться в завывание ветра и гул, доносившийся из глубоких вентиляционных шахт крепости. Внутри него царило напряженное молчание — Майрон затаился, свернувшись в самый тугой узел, и почти не дышал, отдавая все силы на то, чтобы удерживать их общее присутствие в тени чужого взора. Канат казался бесконечным. Черные скалы, покрытые наледью и копотью подземных кузен, проплывали перед глазами монотонной, зловещей стеной. Пальцы левой руки онемели от холода и напряжения, но воля, сплавленная из отчаяния нолдор и упрямства беглого Майа, не позволяла им разжаться. Тангородрим неохотно, дюйм за дюймом, отпускал свою жертву, пока ноги Майтимо наконец не коснулись относительно пологого скального выступа у самого подножия великой гряды. * * * Скала осталась позади, вздымаясь в темное небо грозной, безмолвной громадой. Майтимо стоял у подножия, тяжело опираясь на левую руку, в то время как изуродованное правое запястье тупо пульсировало под свежей коркой. Вокруг расстилалась бескрайняя, удушливая пустошь, пропитанная дымом и пеплом. Майрон внутри его мыслей завозился, расправляя свои невидимые кольца, и его голос зазвучал с новой, предельно практичной жесткостью. — Теперь тебе нужен патрульный, — отчетливо произнес Майа, мысленно всматриваясь в серую мглу впереди. — Один. Это сапоги. Одежда. Оружие. И... еда. Майтимо на мгновение замер, чувствуя, как ледяной ветер пробирает его обнаженное, иссеченное тело до самых костей. Мысль о вещах была логичной, но последнее слово заставило его внутренне содрогнуться от нехорошего предчувствия. — Ты думаешь, они носят пайку с собой? — спросил эльф, и в его мысленном голосе проскользнула слабая, недоверчивая надежда. — О, эльфийская наивность, — в ответ раздался сухой, почти жалостливый смешок Гортхаура. — Нет, конечно! Сам орк — еда. Отвращение и ярость хлынули в сознание Майтимо единой, необоримой волной. Весь его дух, вся суть нолдор, воспитанных на свете Амана, восстали против этой кошмарной, противоестественной мысли. — Я не буду!!! — яростно, с глухим выдохом отчеканил он, и его левая рука сжалась в кулак так сильно, что костяной обрубок мизинца едва не пробил ладонь. — Ну, пустишь меня к рулю, — совершенно спокойно, без капли удивления или раздражения предложил Майрон, словно заранее просчитал эту реакцию. — Я сам все сделаю. Я прекрасно понимаю, что ты не будешь. Но это необходимо. Твое тело истощено до предела, на одном упрямстве ты не пересечешь равнину. Контроль над телом перешел к Майрону плавно, словно сознание Майтимо просто отодвинулось на задний план, уступив место чужой, невероятно древней и опытной силе. Эльф не смог заставить себя полностью закрыть глаза и отвернуться в темноту — он остался безмолвным наблюдателем, запертым внутри собственной головы. Майа действовал с пугающей, безупречной точностью хищника, который веками повелевал тенями Ангабанда. Израненное, истощенное тело Майтимо вдруг обрело неестественную пластичность. Оно двинулось вперед, буквально стелясь по земле, проскальзывая между острыми валунами так неслышно и ловко, как сам принц нолдор не смог бы сделать никогда в жизни, даже будучи полностью здоровым. Одинокий орочий патрульный, закованный в грубое железо, даже не успел повернуться. Одно быстрое, выверенное движение левой руки, короткий и точный укол костяного лезвия-мизинца точно в шейную артерию — и враг без единого звука обмяк в чужих объятиях. Горячее, густое и насыщающее питье мгновенно наполнило пустой желудок. Майтимо ожидал, что его захлестнет волна удушающего отвращения, но измученная многолетней голодовкой плоть отреагировала иначе. По телу разлилось блаженное, забытое ощущение тепла и возвращающейся силы. Сам эльф никогда бы не смог переступить этот порог, его природа воспротивилась бы подобному до последнего вздоха. Но сейчас, глядя на действия этого чудовища, занявшего его место, Майтимо с ужасом поймал себя на чувстве... благодарности. Это была искренняя, животная благодарность за утоленную наконец жажду и за плотное, тяжелое ощущение сытости, которое лавиной катилось по жилам. Чужая кровь подействовала на истощенный организм как теплый, лечебный бульон от лучших целителей Валинора. От этой внезапной мысленной аналогии Майтимо внутренне передернуло. Ох, ну он и сравнил. Тем временем Майрон, не теряя ни секунды, уже начал ловко стягивать с обмякшего трупа грубые орочьи сапоги.