Двойной красный

Олли глубоко вдыхает и щелкает ручкой двери, впуская свое уставшее тело в тепло дома. За окном все еще шумел вечерний Нью-Йорк. Где-то внизу гудели машины, орала сирена, кто-то ругался прямо посреди улицы, а здесь, за закрытой дверью квартиры, было тихо. Почти до боли тихо. Ароматы итальянских специй тут же обволокли его тело, осели на коже, в волосах, и только сильнее подчеркнули боль в костях. После многочасового патруля каждая мышца ныла так, будто его переехал поезд. Под ребрами неприятно тянуло, плечи горели от напряжения, а под маской кожа чесалась от пота и усталости. — Детка? — доносится с кухни. — Ты уже вернулся? Парень молчит. Меньше всего на свете ему хочется сейчас о чем-то говорить, тем более с этой задачей Кими справляется и сам. Олли просто стоит посередине прихожей, все еще в сине-красном костюме, и не делает ни единого движения. Даже пальцы не шевелятся. Только грудная клетка медленно поднимается и опускается от тяжелого дыхания. Свет в квартире был теплым, приглушенным. Где-то на кухне тихо шкварчало масло на сковороде, работала вытяжка, играла какая-то итальянская песня с телефона Кими. Настолько домашняя картина, что от нее хотелось одновременно разреветься и заснуть прямо на полу. — Детка? — Кими выходит с кухни с лопаткой в одной руке, и на его лице сразу читается обеспокоенность. — Ты в порядке? Берман поднял глаза на своего парня прямо в маске, но так ничего и не сказал. Он продолжал мертвым грузом стоять посреди прихожей. Только сейчас Кими, кажется, заметил, насколько тот выжат. Не просто устал, а буквально висит на последней нитке. Антонелли быстро подходит ближе, по дороге кладя лопатку на какой-то шкафчик, и осторожно стягивает с Олли маску. Прохладный воздух касается влажной кожи лица, и парень едва заметно морщится. Кудри растрепались, под глазами залегли темные круги, губы были искусаны почти до крови. — Не в настроении говорить, малышка? — ласково произносит парень. Он проводит ладонью по лицу Бермана, собирая пальцами все складки напряжения, словно пытаясь разгладить его целиком. Второй рукой опускается ниже, цепляя край облегающих штанов костюма. — Есть силы переодеться или с этим мне тоже надо помочь? Кими произносит это с задором, почти смеясь, но Олли думает, что если бы он сейчас просто кивнул, то Антонелли действительно сам стянул бы с него супергеройский костюм, завернул в одеяло и унес в спальню. И, что самое ужасное, Олли бы позволил. Даже спорить бы не стал. К счастью для будущего Бермана, он еще не настолько превратился в бессознательное нечто, чтобы повестись на это желание. Откинув чужую ладонь, он молча идет в их спальню. Ноги неприятно гудят при каждом шаге, а тело кажется тяжелым, словно внутри вместо костей налили бетон. Там пахло чем-то острым и химозным. Олли этот запах нравился. Смесь стирального порошка, чужого парфюма, какого-то дешевого энергетика, валяющегося у кровати, и чего-то сладко пикантным. Шарль постоянно говорил что-то о нотах ладана и древесины, когда напивался и начинал ныть ему про Алекс и Макса, но самым сексуальным запахом для Олли был аромат сырного читоса. Настоящая романтика взрослой жизни. Комната была полутемной. На стуле валялась одежда Кими, на подоконнике стояла еще одна недопитая банка газировки, а на полу рядом с кроватью сиротливо лежал носок, который никто так и не поднял за неделю. Их квартира вообще редко выглядела идеально. Редко, то есть — никогда. И Олли это почему-то обожал. Здесь не нужно было быть героем. Не нужно было держать спину ровно и делать вид, что он справляется. Он стягивает с себя ткань спандекса и откидывает ее куда-то в сторону, чувствуя, как кожа наконец начинает дышать. На плечах остались красные следы от ткани, руки слегка дрожали от перенапряжения. Достав из шкафа какую-то футболку и штаны, парень быстро натягивает их на себя и усаживается на кровать. Кими почему-то не торопится приходить, и Берман успевает слегка подмерзнуть. Больше от одиночества, чем от настоящего холода. Комната сразу кажется слишком большой и слишком тихой. Парень тихо и недовольно скулит, откидываясь на спину, и тут же падает на чьи-то руки. С его губ срывается испуганный полувздох-полустон. — Тише-тише, милый, — успокаивает голос Антонелли. — Ты хороший мальчик, дождался меня. Но теперь я здесь. И я принес кое-что для тебя. Олли разворачивается и опускает взгляд. Сердце тут же радостно трепещет при виде грубой ткани. Да. Это именно то, чего он хотел. То, что могло бы ему помочь. Кими понял. Как всегда понял. Берман издает какой-то совершенно невнятный звук от переполняющего его восторга и нежности. Он неосознанно тянется к рукам парня, но тот, конечно же, отстраняется. — Да ну, — смеется Антонелли своим звонким раскатистым смехом, и Олли слегка подрагивает от этого звука. — Не будь таким нетерпеливым, щеночек. Ты же знаешь, торопиться некуда. Кими поддевает большим пальцем подбородок Олли и приподнимает его лицо, заставляя смотреть на себя. Он, блять, того все. Этот взгляд. То, как что-то самодовольное и гордое расцветает в глазах Кими, когда он смотрит на такого Олли. Сломленного. Подчиненного. Преданного. Как же этому паршивцу нравилось это зрелище. Берману хотелось плюнуть ему в лицо. Разумеется, это бы только сильнее его завело. Да и самого Оливера, наверное, тоже. Эта ухмылка, когда он шарит своими длинными пальцами по красивой длинной шее Человека-паука. Большой палец больше не придерживал его лицо, но парень все равно не смел отвести взгляд. Вряд ли бы Кими был с ним жесток, не в таком состоянии, но Олли все равно не хотел рисковать и заслуживать звание плохого мальчика. Ошейник щелкает с громким звуком в тишине комнаты, и Кими довольно треплет его по кудрям. Олли ловит себя на мысли, что трется об руку в ответ. Это движение выходит настолько естественным, что он даже не успевает его осознать. — Какой… — Кими ухмыляется, так и не подобрав нужного эпитета. — Ну давай, подтягивайся ко мне, щеночек. Подремлем после трудного дня. Антонелли тянет за поводок, но не настолько сильно, чтобы полностью направлять Бермана, позволяя устроиться на груди парня так, как ему будет удобнее. И Оливер пользуется этой возможностью. В голову приходит мысль, что он большой и тяжелый. Гораздо тяжелее Кими. Но он тут же отмахивается от нее. Если у Антонелли хватало сил кошмарить всех преступников Человека-паука в Нью-Йорке пару лет назад, то и сил выдержать его вес тоже хватит. Ошейник приятной тяжестью висел на шее, словно собирая в себя всю его усталость. Снаружи все еще шумел город. Где-то далеко выла сирена, за стеной кто-то смеялся, наверху соседи опять что-то двигали по полу, но здесь, в этой комнате, на чужой груди, Олли наконец позволил себе закрыть глаза и расслабиться. — Ты такой, такой красивый щеночек, — абсолютно искренне произносит Антонелли. Заткнись, Кими. Как же он много болтал. Всегда. У Олли сейчас не было ни сил, ни терпения это выслушивать. Он хотел просто лежать на его груди, чувствовать размеренное сердцебиение под щекой и забыть про все свои человеческие заботы хотя бы на пару часов. Не быть Человеком-пауком. Не быть Оливером Берманом. Не думать о разбитых костях, людях, преступниках, ответственности и вечной усталости, которая липла к нему, как вторая кожа. Если так подумать, то, наверное, так щенкам и жилось. Лежишь себе, тебя гладят, сюсюкаются, кормят и не требуют спасать Нью-Йорк между завтраком и ужином. Берман недовольно рычит, чувствуя, что Кими бормочет что-то еще себе под нос. — Ну-ну, не злись, малышка, — посмеивается он, почесывая парня за ухом и явно наслаждаясь довольным урчанием в ответ. — Ты не можешь осуждать меня. Хочешь сказать, никогда не дрочил на зеркало? Не лги мне, все дрочили на Человека-паука! Кими. Заткнись. Сука, блять. Как с ним всегда было сложно. Он мог быть самым милым, чувственным, заботливым и понимающим парнем на свете. Тем самым человеком, который без слов замечал, когда Олли вот-вот сломается. Который приносил еду, укрывал одеялом, молча держал за руку после особенно дерьмовых патрулей и умел собирать его буквально по кускам. Но когда, блять, надо было просто заткнуться, так это нет. Тут Олли мог идти нахуй и сосать залупу, потому что Антонелли внезапно превращался в самого раздражающего человека на планете. Берман приподнимается на локтях. Медленно, лениво, будто сам до конца не понимает, зачем вообще тратит на это силы. А потом, высунув язык, оставляет на лице Кими длинную влажную полосу, проводя им от подбородка по скуле и почти до самой брови. Итальянец удивленно замирает. Даже больше чем на мгновение. Если бы не усталость, Олли бы, наверное, побежал отмечать этот день в календаре. — Если ты, сука, не заткнешься, — хрипло произносит Берман, слегка вздрагивая от собственного голоса, — я не позволю тебе завтра трахнуть меня в этом ошейнике. Кими выгибает бровь. Ухмылка медленно наползает на уголки его губ, и Олли заранее чувствует, что сейчас начнется. — Похоже, я переборщил с коньяком на вечер, — издевательски произносит он. — Иначе почему мой щеночек разговаривает со мной? Да еще и в таком тоне? Олли недовольно рычит. Напомните, почему они вообще встречаются? Ах да. Самый милый, чувственный… что там дальше? Берман нагибается ближе, переходя на злой шепот. Его волосы щекочут шею Кими, а поводок тихо звякает от движения. — Антонелли, блять, кусок ты итальянского дерьма, — рычит он, ненавидя сам факт того, что приходится вообще тратить на это силы, — если ты сейчас же не заткнешься, я оставлю тебя завтра додрачивать в этой блядской квартире, пока сам патрулирую город, понял? Кими только довольно щурится, будто его сейчас не угрожают оставить без секса, а признаются в любви. — Если заткнусь, побудешь для меня завтра самой милой и послушной сучкой, не так ли? — с ухмылкой мурлычет он, проводя большим пальцем по нижней губе Олли. — Господи, бля, Антонелли, какой же ты заеба… — устало закатывает глаза Берман, укладываясь обратно ему на грудь. Ткань футболки Кими была теплой и мягкой, а под ней все так же спокойно билось сердце. Размеренно. Уверенно. Словно ничего в этом мире не могло их сейчас достать. Ну и пусть бурчит. Оливер и так сможет поспать. Но, вопреки ожиданиям, Кими только навязчивее запускает пятерню в его кудри и целует в макушку. Медленно и ласково. И от этой нежности все угрозы Олли сразу начинают звучать максимально несерьезно. — Завтра я вытрахаю из тебя всю эту спесь, — нежно напевает он. — Поставлю на колени, полностью раздену, и единственной тканью на тебе будет ошейник. Я заставлю тебя умолять, рыдать и тереться об ножку стола, как сучку, в надежде кончить. Заставлю гавкать и скулить, прежде чем дать то, ради чего ты живешь. Это ведь правда, да, щеночек? Все, ради чего ты живешь, — это мой член, не так ли? Олли что-то недовольно бурчит ему в грудь, не желая тратить остатки своих сил на очередной спор. Да и если честно, спорить сейчас было слишком тепло. Слишком спокойно. Его уже начинало утягивать в сон, вязкий и тяжелый. Глаза слипались. Тело наконец переставало быть напряженным комком боли. Кими тихо усмехается, чувствуя, как парень буквально отключается у него на руках. — Ну ладно, спи, мой мальчик, — успокаивается наконец Антонелли. — Тебе надо набираться сил на завтра. И он наконец-то затыкается. Позволяя Олли в кои-то веки расслабиться и тихо засопеть, чувствуя длинные пальцы Кими в своих волосах, тепло чужого тела и безопасность, которую он почти никогда не ощущал вне этих стен.