Вой в ночной тишине

Ночь приближается. Мир окрашивается в тёмные цвета, пока солнце пытается отчаянно спрятаться за горизонт. Саске нервно сжимает края собственных рукавов, невольно думая о том, что в обычные дни скоро уже собирался бы спать. Рано ложиться и так же рано вставать уже давно стало традицией, переросшей в привычку. Так ещё и последние ночи были весьма неспокойны, и сонливость уже забирается в голову, заставляя веки потяжелеть.       Но бодрствовать, скорее всего, предстоит до утра. И, кажется, что время уже сейчас тянется бесконечно долго. Скулы сводит от спазмов.       Община гудит, напоминая улей. Только недавно закончился вечерний молебен, и вокруг небольшой церкви находятся практически все. Кто-то сразу же отправляется к себе домой, кто-то задерживается, чтобы обсудить службу или местные сплетни. Ощущение единства и сплочённости сохраняется до сих пор, хотя Саске знает, что рано или поздно оно сходит на нет: любая община состоит из людей разных характеров и нравов, что неизбежно взращивает зерно раздора. В глаза сразу бросается, как некоторые осуждающе хмурятся, замечая, как соседи переговариваются. Это страх перед сплетнями о себе? Или мнение, что подобные вещи развращают душу и должны быть искоренены?       Церковь не одобряет такое, и всё равно, всегда неизменно находятся те, кто открывает для себя радость в перемывании чужих костей. Страшно даже представить, что из себя представляет мир за пределами общины, которую заботливо окружает лес. Саске слышал, что люди там куда более раскрепощены, и о спасении своей души заботятся меньше. Наверное, в их поселениях всюду царит разврат и воспеваются вещи, склоняющие к греху. Одна мысль о чём-то подобном заставляет поёжиться, ощутив, как мурашки липким холодом проходятся по спине.       На душе сразу становится гадко и неприятно. Ещё бы, думать о чём-то подобном — огромная боль, потому что сердце неизбежно тревожится о мире, в котором приходится жить. Как можно закрыть глаза на то, что он умирает? Разлагается изнутри? Община была основана чуть больше века назад, приняв к себе людей, что были готовы жить праведно и устали от невежества, поразившего общество подобно страшной болезни. Эти люди отыскали укромное место, чтобы построить деревню, оставили прошлую жизнь и начали всё с чистого листа, мечтая подарить хотя бы собственным детям мир чистый и правильный — идеальный.       — Саске, а ты придёшь к нам на ужин? — Детский голос отвлекает от размышлений. Перед глазами вырастает соседский мальчишка. Как всегда, растрёпанный и чумазый: церковная одежда, которая ещё сегодня вечером, если не изменяет память, была свежей и чистой, оказывается заляпана грязью.       Он смотрит пристально, редко моргает. Улыбается широко, демонстрируя пустоту вместо некоторых зубов. Маленькие пальчики сжимают игрушечную лошадку, которую мальчишка тут же пытается сунуть под нос.       — Поможешь моей Пегги подковаться?! — восклицает с таким восторгом, что стоящая рядом женщина оборачивается, чтобы посмотреть, что происходит. — И мама суп сварила. Наварный!       — Наваристый? — Саске невольно приподнимает бровь. Отвечать не хотелось, но слова сами срываются с губ.       Мальчишка временами говорит неправильно и искажает слова. То путается в значениях, то переставляет или теряет буквы. Бедная соседка, его мать, уже измучилась, пытаясь его научить. А он не проявляет ни капли рвения, стремясь каждый раз побыстрее убежать играть.       — Ага! — Растрёпанная голова кивает несколько раз, давая ответ на вопрос. — Приходи! У меня ещё книжки интересные есть из внешнего мира: про судостроение и милого маленького жаворонка.       — У меня дела. — Саске раздражённо вздыхает, пытаясь продолжить путь. — А ты возвращайся поскорее домой, знаешь ведь, как сейчас по вечерам бывает опасно.       Уже пару месяцев на общину свалилась напасть: кажется, к ним в гости наведались потусторонние существа. Каждую ночь с улицы теперь доносятся леденящие душу завывания, на дверях и стенах домов появляются царапины от когтей. Всех жителей обуревает тревога, так что по вечерам улицы быстро пустеют. Люди благоразумно прячутся по своим домам, читая перед дверью молитвы, чтобы отогнать от порога всякую нечисть.       Кажется, что скоро новые условия станут привычны, и это пугает ничуть не меньше, чем возможная смерть. Само появление нечисти указывает на то, что мир трещит по швам, и настаёт время расплачиваться за грехи. За пределами леса наверняка и вовсе происходит сущий кошмар. Там-то люди не особо старались себя спасать.       И почему какие-то жители рискуют сейчас задерживаться, чтобы обсудить всякую ерунду? Остаётся чуть меньше часа до момента, как тьма окончательно поглотит общину, превращая улицы в опасное место. Хотя, многие, перекинувшись парой слов, уже расходятся по домам. Община совсем небольшая, так что спрятаться наверняка успеют все.       Саске провожает взглядом мальчишку с лошадкой, которого хватает за руку мать, тут же принимаясь отчитывать за беспечность. Неподалёку возникает отец семейства — архивариус местной церкви. Он хранит всю историю маленькой деревушки и веры, учитывает, кто кому является родственником, чтобы не допускать среди молодых кровосмесительных связей. Последняя обязанность, наверное, важнее всех остальных: в закрытой общине все так или иначе со временем будут доводиться друг другу родственниками. И минимизировать проблему получится, только если следить, насколько близким выходит родство. По этой причине, браки по любви здесь невозможны: старейшины, изучая составленные архивариусом записи, всем подбирают наилучшие пары.       Сведений о местной нечисти в книгах отыскать не удалось. Заметок о подобных явлениях там находится очень мало. Встречаются разве что разрозненные истории, похожие на пьяный бред, которые непонятно зачем кто-то удосужился записать. Даже страницы священных писаний не помогают отыскать ответ: Дьявол и его прихвостни всё-таки описываются иначе.       Саске вздыхает, направляясь в сторону леса. Сжимает в кармане рукоятку небольшого ножа. Рано или поздно необходимо выяснить, что же за сущность вероломно проникает в мир по ночам, пытаясь уничтожить общину. Жители попрятались, и носа за дверь не кажут, и это, в общем-то, правильно. Только проблема сама никак не решится, если никто не захочет шевельнуть и пальцем.       Выжидать и дальше становится невыносимо. Саске знает, как следует поступить. Волнение с приближением ночи постепенно разрастается внутри всё сильней. Но не жить же всё время в страхе, безропотно приняв кару?       Тем более, что послана она не с небес.       В этом Саске не сомневается ни секунды. В общине все соблюдают законы, описанные на священных страницах. В домах звучат молитвы. Дети узнают нужное с ранних лет. Спрашивается, и за что же наказывать всех? Какие они могли совершить грехи?       — Саске! — Знакомый голос вынуждает его остановиться и закатить глаза.       Всё-таки уйти незамеченным не получилось. Сакура подбегает сзади, схватив за плечо. Сжимает так сильно, что причиняет боль. Её пальцы крупно дрожат, это чувствуется сквозь одежду. На лице застывает страх.       — Куда ты идёшь?       — В лес, — честно отвечает Саске. Врать бессмысленно. Что толку, если правда уже очевидна? — Хочу посмотреть на нечисть.       Может быть, именно его геройский поступок позволит им победить. Как можно с чем-то справиться, если не получается нормально представить, против кого приходится вести бой? Общине давно требовалось послать кого-нибудь на разведку.       — Ты умрёшь! — восклицает Сакура. — Ещё никому не удавалось выжить после встречи с нечистью!       Саске смотрит ей прямо в глаза. Память услужливо демонстрирует картины нескольких разорванных тел. Погибших было всего-навсего двое. Неизвестно точно, как и почему они были ночью вне дома. С первой жертвой, впрочем, всё очевидно: тогда ещё никто даже не знал о нависшей над деревней угрозе. Вторая, наверное, просто не успела домой...       — Я не погибну, — отвечает Саске, потянувшись рукой к пузырьку, повешенному на шее. Грубая верёвка щекочет кожу. — У меня с собой святая вода. Нечисть не может попасть в наши дома, потому что мы обрызгиваем ей окна и двери. Вот и меня не тронет, тем более, что я буду осторожен.       — Ты не можешь знать это наверняка! — ещё громче восклицает Сакура. Кто-то из прохожих оборачивается, бросая на неё удивлённые взгляды. — Это слишком опасно, не ходи...       Саске хмурится и пытается сбросить чужую руку со своего плеча. Слушать чьи-то советы — последнее, что сейчас хочется делать. Решение уже принято, отступать будет трусостью. Да и к тому же, уже до безумия надоело испытывать страх и дрожать в надежде, что нечисть не начнёт выбивать дверь или окна. Святая защита, конечно, помогает обрести немного покой, но разве сдаваться — правильный выбор?       — Опасно будет просто прятаться в ожидании, пока нас всех перебьют, — холодно отвечает Саске. — Я не хочу смиренно ждать. И я никогда не поверю, что эта тварь непобедима.       Лицо Сакуры искажается, становится жалобным, будто она вот-вот заплачет. Конечно, ей тоже явно не хочется так легко и просто сдаваться, но её сражение носит другой характер. Это просто волнение, страх за любимого человека: Саске знает, что она испытывает к нему романтический интерес. Не так уж сильно это скрывалось. Она даже один раз признавалась. Влюблённые взгляды, заигрывания, попытки постоянно быть рядом, чтобы говорить и касаться — всё рассказывает историю чувств, нашедших убежище в недрах души.       В общине пары образуются только под мудрым надзором старейшин. Самостоятельно решать, с кем провести жизнь, запрещено. Любовь считается опасной причудой, которую люди обычно стараются в себе подавить. Так безопаснее, проще. И пускай жителей достаточно много, чтобы проблема кровосмешения сейчас не была актуальна, пускать ситуацию на самотёк нельзя. Сакура со своими чувствами сильно рискует навести на себя гнев, а её, кажется, это едва ли заботит. Обычно, она не опасается ни краснеть, ни грустно вздыхать.       Вот только Саске в ответ не испытывает ничего. И когда только его слова услышат? Когда правда перестанет быть тем, что пытаются удобно забыть?       — Просто не мешай мне, — просит он. — Кто-то так или иначе должен попытаться.       Может быть, это и правда, что геройство обеспечит пускай и быструю, но мучительную смерть. На самом деле, уверенность внутри не настолько крепка, как хочется показать. Она тает всё сильней и сильней, пока солнце неторопливо опускается за горизонт. Действительно, наверняка знать что-то нельзя. Нечисть вполне может напасть. Что произойдёт дальше, понятно без всяких слов.       В желудке крутит и тянет. Разговоры об опасности ситуацию только усугубляют. Будто и без них не понятно, что сегодняшняя инициатива способна привести к беде. И зачем об этом напоминать? Чтобы эмоции подвели и подставили в самый важный момент?       — Тогда я иду с тобой, — заявляет Сакура, хотя её голос дрожит, выдавая страх.       — И думать забудь. — Саске фыркает, направляясь к лесу. — Ты будешь только мешать. Я не собираюсь тебя спасать.       — Мне сейчас так и хочется тебе врезать, — огрызается в ответ Сакура.       Обычно, она ведёт себя совершенно иначе. Саске удивлённо вскидывает бровь, пытаясь вспомнить хотя бы раз, когда она ему угрожала, но в голове всплывают только ситуации, когда она отвешивала оплеухи другим парням. Чаще всех доставалось их общему другу Наруто, который постоянно попадал под горячую руку.       Кажется, нынешняя ситуация Сакуру действительно злит, если она готова сказать такое. Почему-то, это помогает улечься буре в душе. Может быть, потому что выходит немного отвлечься, может, потому что страх удаётся разбавить чем-то другим…       — Я думал, ты можешь колошматить только Наруто.       Сакура поджимает губы, стискивая кулаки, но вопреки своему обещанию, побить не спешит. Это была пустая угроза? Или она просто думает, стоит ли воплотить её в жизнь прямо сейчас?       — Ты ведь понимаешь, что в одиночку эту тварь не одолеть? Нужна группа людей. — Кажется, она всё-таки решает не тратить время на драку и убедить словами. — У тебя и оружия-то с собой нет! Как ты собрался что-то делать?       Саске молча показывает ей нож. Сам понимает, что это просто смешно, но альтернативы нет. Из оружия в общине можно отыскать разве что топоры. Только с чем-то таким по улице, не привлекая внимания, не пройдёшь. Люди не так часто следят, кто куда направляется, но попытка куда-то уйти перед самым наступлением ночи и без того может кого-то насторожить.       Хотя что там, уже насторожила. Иначе не пришлось бы сейчас стоять и убеждать Сакуру идти домой.       — Ты с этим пойдёшь на нечисть? — Та всплёскивает руками. — Ты ведь не боец! Тебя убьют прежде, чем ты что-то успеешь сделать.       Саске вздыхает, убирая нож обратно в карман. Смотрит хмуро, а затем молча разворачивается и продолжает путь в лес. Другие жители могут продолжать бояться, надеясь, что однажды случится чудо, и зло исчезнет само. Но этого не случится, даже молитвы не помогли вернуть всё на круги своя.       На душе от таких мыслей остаётся тяжёлый осадок. Саске замирает, смотря вдаль на закатное небо, виднеющееся над верхушками высоких деревьев. И действительно, какой во всём этом смысл, если даже вера не может спасти общину? Святая вода помогает, но это лишь полумера, которая не решает проблему. Неужели они обречены?       Скоро наступит ночь, и для нечисти начнётся раздолье. Может быть, рано или поздно кто-то ещё умрёт. Или же, прятаться в домах в какой-то момент станет уже невозможно. Что будет тогда?..       — Саске! — Сакура догоняет и снова хватает за руку, начиная тянуть в сторону своего дома. — Хватит глупить, пошли!       Получится ли решить что-либо в одиночку?       Всё-таки, Саске поддаётся и позволяет утянуть себя в безопасность прихожей. Громко хлопает дверь, засов со скрипом надёжно её запирает. До ночи ещё остаётся время, но Сакура, очевидно, не собирается рисковать. И это она-то грозилась тоже отправиться в лес?       — Мне кажется, это была ошибка, — недовольно изрекает Саске, наблюдая за суетой. — Никто ничего не делает. Все будто смирились.       В последних словах слышится отвращение, которое он не пытается скрыть. Почти что выплёвывает фразу, скривив в презрении губы.       — Ошибкой было собираться одному в лес! — Сакура встряхивает его за плечо. — И твои родственники наверняка будут волноваться, что ты не пришёл домой. О себе ты не думал, так побеспокоился бы о них.       Действительно, теперь до утра с ними никак не связаться. Если, конечно, не пытаться успеть вернуться домой. В некоторых историях из внешнего мира, что сохранились с прошлых времён, говорится о существовании телефонов — волшебных больших коробок, что позволяют поговорить с человеком, даже если тот далеко. Но такой роскоши в деревне нет. К тому же, истории эти могут оказаться враньём.       — Я сказал им, что сегодня буду ночевать у Наруто, — спокойно отвечает Саске. — Об этом можешь не волноваться.       — Ты делал всё, чтобы умереть. — Удручённо вздыхает Сакура. — Ну вот что? Что ты бы смог изменить?       — А что я могу изменить, сидя дома? — фыркает он в ответ. — Я мог узнать хоть что-то о нечисти, посмотреть, что это вообще такое. Если повезёт, понаблюдать, как она себя ведёт. Может, и смог бы придумать, как победить. Без информации мы как слепые котята.       — Кого это принесло на ночь глядя? — Долго поговорить не выходит. Из гостиной выглядывает Мебуки, мать Сакуры, тут же удивлённо распахнув глаза.       В последнее время люди редко ожидают по вечерам гостей, хотя в общине после второй смерти и был установлен новый закон, обязывающий пускать к себе тех, кто не успевает вернуться домой. Тем не менее, кажется, он ещё ни разу не применялся: обычно улицы успевают опустеть ещё до того, как солнце полностью садится за горизонт.       — Саске? Что ты здесь делаешь?       Конечно же, избежать вопросов в любом случае не удастся. Только... что говорить?       Рассказывать правду лучше не стоит. Узнают взрослые — обязательно будут пытаться мешать, начнут отговаривать. От плана отказываться не хочется до сих пор. Да, может, в конечном итоге сомнения со страхом и загнали в ловушку чужого дома, но это было лишь наваждение, секундная слабость!       По крайней мере, Саске хочется в это верить.       — Да вот... — Начинает он, но договорить ему не дают.       — Он собирался пойти в лес ловить нечисть, — бормочет Сакура, опустив глаза. Её пальцы нервно перебирают подол рубашки, выдавая смущение и испуг.       Саске хочется выругаться, но этим уже не изменить ничего. Остаётся лишь стиснуть зубы от гнева, проклиная свою ошибку, помешавшую воплотить грандиозный план в жизнь.       «Предательница», — проносится в голове. И, наверное, мысль можно легко прочитать по взгляду, потому что Сакура ещё больше смущается, и на её щеках расцветает румянец. Только вид получается вовсе не милый, а потерянный, словно она пытается показать, как раскаивается в своём поступке.       — И вовсе нет! — тут же возражает Саске, судорожно пытаясь придумать, как лучше будет соврать. — Я просто хотел убедиться, что сейчас на окраине всё в порядке! Меня попросил отец.       Это единственное, что выходит придумать. Благо, получается хотя бы немного правдоподобно: временами Саске действительно выполнял обход деревни, помогая отцу с работой — тот был здесь единственным полицейским и не всегда успевал управляться со всеми делами.       Разразившийся конфликт вызывает у Мебуки шок. Она удивлённо приоткрывает рот, слегка хмурясь. Будто думает, что сейчас лучше сказать и кому поверить.       Сакура же, услышав возражения, широко распахивает глаза. На её лице мелькает страх вперемешку с отчаянием: видимо, она опасается, что её слова примут за ложь. Это раздражает Саске так, что пальцы против воли начинают слабо трястись. Так и хочется прошипеть, что лезть в чужие дела — дурной тон.       Жители общины в сложившейся ситуации напоминают стадо трусливых овец. Все сбиваются в кучу, ждут, когда появится человек с собакой, чтобы куда-то их повести и попутно решить за них парочку насущных проблем. Только и хотят, что сидеть дома да читать книжки, чтобы через какое-то время погрузнеть от ленивой жизни. Думают, верно, что смогут остаться с краю, пока другие пачкают руки, выполняют работу. Вот оно, истинное человеческое лицо.       — Сакура иногда может драматизировать, извини её. — Мебуки примирительно улыбается, направляясь к двери. Достаёт из кармана бутылёк со святой водой и обрызгивает ею дверь.       Сакура же после этих слов выглядит совершенно разбитой и перепуганной. Неужели, выдумывает, как ещё раз лучше попытаться рассекретить чужой план? Так считает, что обязательно должна помешать? Удивляться тут, впрочем, нечему: со своей любовью она бывает весьма назойливой и приставучей.       — Вы проходите в комнату. Что в прихожей стоять?       Саске кивает, направляясь в гостиную. Там царит полумрак, разгоняемый одной-единственной свечкой. Окна закрыты ставнями, так что сложно сказать, что происходит снаружи. Но ещё немного, и нечисть точно вернётся в деревню, празднуя свою победу. Солнце наверняка с минуты на минуту сядет, если уже не спряталось за горизонтом. Злость внутри закипает, и хочется сжать кулаки от одной только мысли, что община жалким образом проиграла. Они даже не сопротивлялись, просто позволили разогнать себя по углам, дрожа и хныча от страха.       Сакура больше не решается обсуждать причину, из-за которой Саске оказался здесь. Просто усаживается на диван, оглядывая собравшихся встревоженным взглядом. Её руки продолжают комкать подол кофты. Может быть, тот уже даже стал влажным от пота.       — Твой отец отправился спать, не переживай, — произносит тем временем Мебуки, явно неправильно истолковав эмоции, увиденные на чужом лице. Она опускается в кресло, стараясь изобразить на лице улыбку, словно усиленно делает вид, что не происходит ничего плохого. — Просто устал сегодня…       С улицы доносится протяжный, леденящий душу вой. Внутри всё замирает, кажется, даже сердце пропускает удар. Началось...       Саске всё-таки сжимает руки в кулаки, пока разглядывает покрывало, лежащее на диване. Простые узоры: кружочки, точки, пунктир... С губ едва не срывается нервный смешок, когда совсем скоро раздаётся ещё один вой, но уже ближе, будто нечисть находится где-то совсем рядом, может быть, перед домом. На какие уловки порой готов пойти мозг, чтобы отвлечься и справиться с ужасом, плещущимся под ребрами? Кто вообще рассматривает тряпки, когда происходит такое?       Мать Сакуры принимается тихо читать под нос молитву, закрыв глаза. Слабо покачивается вперёд-назад, словно в этих простых движениях пытается найти утешение. Теперь остаётся только дожидаться рассвета, надеясь, что защита не подведёт.       Громкий удар в дверь вынуждает Сакуру испуганно вскрикнуть. Она вздрагивает всем телом, прижимает руку к груди и оборачивается в сторону дверного прохода, смотря с таким ужасом, словно нечисть уже проникла в дом. Однако, жалобный скулёж позволяет понять, что святая вода делает своё дело, видимо, причиняя сильную боль. На дверь, впрочем, всё равно обрушивается ещё пара ударов, заставляя доски трещать. Скрежет, вой, который становится с каждой атакой громче, а затем всё стихает. В гостиной не слышно, но нечисть, вероятно, просто стоит и тяжело дышит, раздумывая, что делать дальше. Неужели, ей так хочется проникнуть в дом, что она готова даже обжечься?       Почему? Что именно она хочет? Просто убить? Сожрать? Ей движет жажда крови или неистовый голод? Единственное, что за прошедшие дни удалось понять — нечисть исчезает, как только кого-то убьёт. В те дни, когда были совершены убийства, ночь проходила мирно и тихо, как только крики жертвы стихали.       Саске только сейчас понимает, как быстро колотится в груди сердце. И это сейчас, когда вокруг безопасность. Что было бы, следуй он своему плану? Трясся бы на улице, сидя в кустах и надеясь, что его не заметят? Или уже действительно истекал кровью, пока тело рвут на куски, как пессимистично предвещала Сакура?       Нечисть оказывается так близко, их разделяет только тонкая дверь… И смелость растворяется, не оставляя после себя и следа. В груди теплеет от радости, что не приходится находиться где-то снаружи, в неизвестности, когда любая секунда может окончиться смертью. Это так стыдно, так жалко, но эмоции не соврут. Видимо, потому Сакуре и удалось одержать победу в их жарком споре — страх ещё в тот момент заставлял всё внутри дрожать и сжиматься.       Да уж. Герой…       Хочется осуждать всех остальных, но чем сам Саске лучше? Он думал рискнуть, пытался, но, как и все, теперь прячется, опасаясь даже дышать. Под самый конец сбежал. От осознания правды становится обидно и горько. Что же делать? Как найти выход из обрушившейся на общину беды?       Где-то уже в отдалении слышится новый вой и рычание. Слышится грохот. Сначала тихий, а затем громкий, словно упало что-то массивное и большое. Внутри всё обмирает: без сомнения, это была чья-то дверь. Нечисть всё-таки смогла проникнуть в дом каких-то несчастных, даже вопреки священной защите. Выла, конечно, когда обжигалась, но добилась-таки своего. Скорее всего, дверь чьего-то дома оказалась слишком старой и ветхой, не выдержала напора…       Оглушительные и душераздирающие вопли смешиваются с мольбами о помощи. Саске зажимает уши руками, зажмурившись с такой силой, что мышцы лица начинают болеть. Совсем рядом происходит трагедия, и несчастным людям едва ли получится как-то помочь. Да и кто на такое решится?       Хочется просто ничего не слышать. Сделать вид, что сейчас самая обыкновенная ночь, какая бывала прежде, до того, как всё началось. Как же давно всё-таки это было! Минуло всего несколько месяцев, а по ощущениям кажется, что ужас продолжается не первый год.       Всем хочется выжить самим. Не пострадать. Судя по звукам, на помощь умирающим никто не пришёл: долгие минуты приходится слушать только чьи-то стенания, крики и плачь.       Отобрав жизнь, нечисть, скорее всего, снова исчезнет… И уже не придётся просыпаться несколько раз за ночь из-за рычания и воя где-нибудь вдалеке. Тем не менее, спокойствие предстоящий покой не приносит от слова совсем. Всё это фальшь, глупый обман. Лишь затишье перед новой бурей, которую не факт, что получится пережить. Сегодня жизнь доказывает, что даже святая вода может оказаться бессильна.       Неужели община обречена?..