Ошибки прошлого

Валера сидел на обшарпанной скамье. Краска на ней облупилась, дерево почернело от сырости, но именно здесь, всего неделю назад, он чувствовал себя почти живым. Тогда Лёва, повзрослевший, возмужавший, но всё такой же доверчивый Хлопов, шагал рядом, хрустя сухими листьями. Они говорили о всякой ерунде и о важном — о прошлом, о том, как глупо устроена жизнь, и о том, что, возможно, у них есть шанс выбраться из этого бесконечного круга. Валера смотрел на заросшую тропинку, ведущую вглубь лагеря. Он всё ещё слышал голос Левы, его смех, который эхом разносился между покосившимися корпусами. А теперь... Тело Хлопова лежит в центральной больнице. Остывшее. Безжизненное. Валера сжал пальцы в кулак так, что костяшки побелели.Валентин Сергеевич ещё не звонил родителям Левы. Он не знал, как сказать матери, что её сын больше не придёт домой.Наставник сам был выжжен дотла, опустошён настолько, что внутри осталась лишь черная, липкая пустота. Сначала Анастасийка. Она ушла, оставив после себя лишь боль и чувство вины. А теперь — Хлопов. Мальчишка, который верил ему, который смотрел на Валеру с такой надеждой... — Ты просто собираешь их, да? — прошептал Валера в пустоту. Голос его сел, звучал хрипло и чуждо. — Как сувениры. Я не спас... никого. Новый Стратилат оказался другим. Хитрым, изощренным, играющим не на физической боли, а на моральном уничтожении. Он не хотел просто убить Валеру. Он хотел, чтобы Лагунов жил, чувствуя каждую секунду собственного бессилия. Убивая тех, кто был дорог, новый враг заставлял Валеру смотреть, как рушатся его последние опоры. И он не мог ничего противопоставить. Ни его сила, ни годами копившаяся злость — всё это было бесполезно перед тем, кто знал его слабые места лучше него самого. — Кто следующий? — глухо спросил Валера, поднимая воспалённые глаза к хмурому небу. — Рита? Корзухин? А может быть, ты просто продолжишь забирать у меня близких, пока я не превращусь в пустую оболочку? — он усмехнулся горько, в уголках губ застыла судорога. — Я сдамся. Я брошу всё к твоим ногам. Но ты ведь не остановишься, да? Тебе нужна не победа. Тебе нужно моё отчаяние. Вставать не хотелось. Ноги казались ватными, а в голове пульсировала одна мысль: «Легче было бы просто стать настоящим Стратилатом.Испить человеческой крови,заполучить настоящие силы и навсегда потерять крупицы человечности.Просто прекратить это». Но путь к самоуничтожению был слишком лёгким выходом. А Лагунов привык страдать до конца. Внезапно, как озарение, в голове всплыл образ старого, покосившегося дома на отшибе. Дом Серпа Иваныча. Там, среди пыли и паутины, возможно, остались ответы. Валера поднялся, пошатываясь, и побрёл по заросшей тропе. С каждым шагом прошлое вдавливало его в землю, но он упрямо двигался вперёд. Дверь в дом Серпа Иваныча скрипнула.Внутри пахло гнилью и вековой пылью. Лучи солнца пробивались сквозь грязные окна, выхватывая из сумрака старую мебель, затянутые паутиной углы и груды хлама. Валера принялся шарить по полкам. Книги, почерневшие от сырости, старые банки с засохшими травами,разное барахло. Ничего. Ничего, что могло бы помочь. Ни одной зацепки, ни одного намёка. — Чёрт! — вырвалось у него. Голос сорвался на крик, и парень, не в силах больше сдерживать ярость и бессилие, со всей силы опрокинул стеллаж. Дерево жалобно хрустнуло, и весь хлам, лежавший на нём, с грохотом посыпался на пол. Валера замер, тяжело дыша, наблюдая за тем, как летит вниз старая, выцветшая картина в тяжёлой деревянной раме. Звук был оглушительным в тишине дома. Картина упала, разбив стекло, и... Валера оцепенел. За ней, в стене, темнела аккуратная дыра. А в ней лежала книга. Кожаный переплёт, потёртый до блеска, был покрыт странным, древним узором. Дрожащими руками Лагунов извлёк находку. От книги пахло ладаном и чем-то горьким, похожим на полынь. Он торопливо пролистал страницы. Все они были исписаны от руки. Буквы — витиеватые, славянские, почти забытые — складывались в слова, а слова — в предложения. Взгляд зацепился за название: «Воротьба въ старину». Сердце забилось где-то в горле. Валера перечитал первые строки, пытаясь вникнуть в смысл, который пробивался сквозь древний язык. Это был ритуал. Ритуал, позволяющий вернуться в прошлое. — Вернуться... — прошептал он, и горло перехватило спазмом. — Изменить? Он жадно впился глазами в текст. Там было два строгих, выведенных кроваво-красными чернилами, правила: «1. Не гоже себя прежнего зрети, ибо то влекует пагубу неисцельную, и лик твой навеки сгинет, и станешь ты тенью, меж мирами блуждающей» Валера сглотнул. Не смотреть на себя прошлого. Значит, нельзя встречаться с собой. «2. Аще зло предохранить можеши, то сие бытие — реальностью сею — исчезнет. И ново начнется житие с минувшего, яко ты изменил» Он перечитал правило трижды, пока до него дошёл весь ужас и вся надежда этих слов. Если он предотвратит укус Лёвы, если сам не станет Стратилатом, а убьет Серпа, то вся эта хроника боли, этот «Буревестник», эта история, всё исчезнет. Будет новая жизнь. С новыми ошибками, возможно, но в которой они будут живы. Раздумывать было некогда. И бессмысленно. Валера закрыл книгу и прижал её к груди. Он чувствовал, как древесина переплёта вибрирует, отдавая древним холодом в его сердце. — Если суждено мне сгинуть... — сказал он твёрдо, глядя в тёмный угол дома, где пряталась сама Тьма. — Значит, это моя кара. За всех, кого не спас. За каждую каплю их крови. Он вышел на крыльцо, сжимая книгу в руках. Ветер взъерошил его волосы, и в его порывах послышался шёпот — то ли предупреждение, то ли зов. У него не было плана. Не было гарантий. Был только выбор: жить с этим грузом дальше или попытаться переписать историю.