Пепел

Мэри не помнила, как заснула. Помнила только, как лежала в темноте и считала вдохи. Один, два три, четыре... Пыталась прогнать мысли о Драко, о его взгляде, о том, как он стоял посреди коридора с сжатыми кулаками и смотрел ей вслед. Пыталась не думать о Тео: о его улыбке, рисунках, о том, как же хорошо они погуляли. И, похоже, заснула именно в момент, когда мысли о Томе заняли все пространство. Он стоял посреди комнаты, которую она не узнавала. Высокие потолки, выше, чем в Хогвартсе, тянулись в темноту, и Мэри не могла разглядеть, где они кончаются. Стены были из белого мрамора и отражали слабый, неизвестно откуда идущий свет: серебристый, скорее всего лунный и ужасно искутсвенный. Пол был гладким и в нём отражались её босые ноги. Он стоял в дальнем конце комнаты, в тени, не пытаясь сделать к ней шаг навстречу. Она видела его: высокий, худой, с правильными чертами лица. Ей нравилось его лицо: каждая линия, каждый чертов изгиб, каждый штрих, все в нем было идеально. Его тёмные глаза смотрели на неё. Неподвижно, с тем выражением, от которого у неё перехватывало дыхание. В его глазах сейчас читалось… Разочарование? Он молчал. Просто стоял и смотрел, и его лицо не показывало ни одной эмоции. Теперь она была точно уверена, это было разочарование: самое страшное из всех чувств, потому что оно означало, что тот, кто его испытывает, ожидал большего. — Том, — попыталась она произнести. Но губы не шевелились и её голос не звучал. Она стояла перед ним, безмолвная, как он, и между ними было расстояние, которое невозможно было преодолеть. Он чуть наклонил голову. Один, медленный, почти нежный жест. Его глаза мелькнули в этом искусственном свете, и в них на секунду промелькнуло что-то, что было невероятно похоже на боль. Он ничего не сказал. Мэри почувствовала, что теряет что-то. Что-то важное. Что-то, чего она не может назвать, но без чего она неполна. Он медленно повернулся и пошёл прочь, в темноту, за пределы света. Мэри хотела бежать за ним, хотела крикнуть, остановить его, чёрт возьми. Хотела... но не могла. Стояла прикованная к месту, и мраморный пол был холодным под босыми ногами, и темнота, в которой исчезал его силуэт, была такой плотной, что казалось она поглотила не только его, но и комнату, и свет, и саму Мэри. «Не уходи», — подумала она, но он уже исчез. А потом: белый свет, ослепительный, пронзительный, как удар по глазам... Мэри открыла глаза. Потолок. Низкий, каменный, с трещинами, ведущими к соседним блокам, подземельный потолок спальни Слизерина. Не белый мрамор и бесконечная высота. Ёе встретила её привычная комната. Она лежала на спине, одеяло скомкано у ног, ночная рубашка задралась до бёдер. Руки были вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Сердце колотилось: быстро, гулко, будто бы она проснулась после ужасного ночного кошмара, и Мэри чувствовала его в горле, в висках, кончиках пальцев. Она дышала часто: короткие, поверхностные вдохи, и лоб был влажным от пота, хотя в подземельях всегда было прохладно. Сон. Просто сон. Она медленно, очень медленно разжала пальцы. Посмотрела на ладони: четыре белых полумесяца на каждой. Считала вдохи. Это просто чертов сон, игры разума…. Чёрт.. Один, два, три, заново… Один, два, три… Том. — Я не знаю Тома, — сказала себе Мэри. — Это всего-лишь игры моего больного воображения. Все время это были игры. У меня нет никакого Тома. Это был сон. Бессмысленный, абсурдный сон. Она села. Провела ладонями по лицу: лоб, щёки, подбородок, кожа была горячая. Она чувствовала, как пульсируют виски. Разочарование. Он смотрел на неё с разочарованием. Тот «незнакомец» с идеальным лицом и тёмными глазами. Она встала. Ноги были тяжёлыми, она еле-еле переставляла их, подошла к умывальнику, каменному, с бронзовым краном в форме змеиной головы, и окатила лицо водой. Холод ударила по коже, заставив вздрогнуть. Она смотрела на своё отражение в зеркале: бледное, с тёмными кругами под глазами, с мокрыми прядями, прилипшими к вискам. — Кто ты? — подумала она, глядя на отражение. — Кто ты на самом деле? Мэри вытерлась полотенцем, дальше все было механически: надела мантию, застегнула пряжку, привела себя в порядок, не думая, как она на самом деле выглядит.

***

Тео ждал её у входа в подземелья Слизерина. Он стоял, привалившись спиной к стене: руки в карманах мантии, нога закинута на ногу, голова чуть опущена, кудри падали на лоб. В одной руке была книга, раскрытая, с зажатым пальцем на странице. Он читал, стоя. Когда Мэри вышла, он поднял глаза, янтарные, тёплые, с зелёными вкраплениями, и его лицо изменилось. Не улыбкой, скорее, лёгким смягчением. — Принцесса, — сказал он. И произнёс это так естественно, будто называл её так всю жизнь. — Не называй меня принцессой, — ответила Мэри. Тео заметил. Его взгляд быстро скользнул по её лицу: тёмные круги, бледность, чуть сжатые губы. — Ты не спала, — сказал он. — Плохо спала, — поправила Мэри. — Кошмар? — Не знаю. Странный сон, — ответила она. — Не важно. Пойдём, я голодна. Тео закрыл книгу, аккуратно, бережно, с тем особым отношением к бумаге, которое Мэри уже начинала узнавать, и сунул её во внутренний карман мантии. Оттолкнулся от стены и встал рядом с ней. — Если хочешь рассказать, я слушаю, — сказал он просто. — Если не хочешь, тоже нормально. Я умею молчать. Это, вообще-то, моё основное умение. Мэри фыркнула. Слабо, хрипло, но настоящим смехом. Они поднимались по лестнице из подземелий, витой, каменной, с фонарями на стенах и горящими зелёным огнём. Ступени были вытерты тысячами ног до блеска, и в свете магического пламени камень отливал изумрудом. Тео шёл рядом с Мэри, его шаг был лёгким, почти неслышным, он ступал на носки, как человек, привыкший не привлекать к себе внимания. — Ты сегодня какая-то... другая, — сказал он, покосившись на неё. — В смысле? — Мэри поправила лямку сумки на плече, чувствуя, как та натирает даже через мантию. — Не знаю, — Тео чуть склонил голову, разглядывая её. — Волосы по-другому уложила? Мэри машинально коснулась пряди у виска. Она действительно сегодня не стала собирать волосы в привычный хвост, оставив их распущенными, просто потому что утром не хватило сил возиться с резинкой. — Просто не заплела, — пожала она плечами. — Тебе идёт, — сказал Тео ровно. Мэри почувствовала, как уголки губ дёрнулись вверх. Удивительно, она даже не ожидала, что это заденет её, но задело. Они вышли из подземелий в главный коридор. Здесь было светлее, первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь витражные окна, разбрасывая по каменному полу разноцветные пятна. Воздух был прохладным, с лёгким привкусом осени: палой листвы, сырой земли и далёкого дыма из каминов. — А ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила Мэри, вспомнив, что в последние дни он тоже выглядел уставшим. — У тебя вечно книга в руках, даже ночью. — Сон — это неэффективное использование времени, — усмехнулся Тео. — Можно поспать на Истории магии. — Это ты сейчас оправдываешь бессонницу? — Нет, — он бросил на неё короткий взгляд, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — Я просто говорю, что сон переоценён. Мэри покачала головой, но улыбнулась. Разговор тёк легко, без натужности, не было необходимости заполнять паузы. Они могли молчать и им было комфортно. Могли говорить и слова находились сами. — У тебя щека сегодня в чернилах, — вдруг заметил Тео, когда они уже подходили к Большом залу. Мэри моргнула. — Где? — Вот здесь, — он остановился и, не спрашивая разрешения, легко коснулся большим пальцем её скулы, чуть ниже глаза. Прикосновение было быстрым, сухим, почти невесомым. — Всё. Мэри замерла на секунду. Не от прикосновения, а то, как это было естественно для него. Драко никогда не прикасался к ней так. Драко вообще не прикасался, только стоял рядом, и смотрел, как надзиратель. А Тео... Тео просто стёр чернила с её лица и пошёл дальше, будто ничего не случилось. — Ты всегда такой? — спросила она, догоняя его. — Какой? — Внимательный. — Только к красивым девушкам, — сказал он, даже не повернув головы, и в его голосе было ровно столько сдержанной иронии, что Мэри не сразу поняла комплимент это или шутка. А потом поняла: и то, и другое.

***

Двери Большого зала распахнулись, и на них обрушился шум: гул сотен голосов, звон посуды, скрип скамеек по каменному полу. Потолок сегодня был затянут лёгкой дымкой, предвещавшей дождь, и свет, проходя сквозь неё, становился мягким, серебристо-серым, как будто весь зал был накрыт одним гигантским облаком. Тео пропустил Мэри вперёд, лёгким, почти незаметным жестом, придержав дверь, и она вошла первой. Они направились к столу Слизерина, который тянулся вдоль дальней стены, подальше от гриффиндорцев. Пэнси Паркинсон уже сидела на своём месте, как всегда с идеально уложенными тёмными волосами, острым носиком и выражением лица, которое ясно говорило: «я недовольна, и в этом виноваты все окружающие». Рядом с ней сидела Дафна Гринграсс, а напротив расположились Забини и Крэбб. Когда Мэри и Тео подошли, Пэнси подняла глаза. Её взгляд, явно оценивающий — скользнул по Мэри, потом по Тео, потом обратно. И на её губах заиграла улыбка, которую Мэри уже выучила: язвительная, тонкая, вот-вот и с этой линии губ сорвется усмешка. — О, смотрите-ка, — протянула она, не понижая голоса. — Нотт нашёл себе игрушку. Или это игрушка нашла Нотта? Трудно сказать. Несколько слизеринцев за столом обернулись. Кто-то усмехнулся. Забини поднял бровь, но промолчал. Мэри почувствовала, как внутри всё сжалось. Слова Пэнси были как пощёчина. Не потому что правда, а потому что это было публично и очень унизительно.. Рассчитанные слова, бьющие по самому уязвимому, по тому, что только начинало зарождаться. Она хотела что-то сказать резкое, колкое, но Тео опередил её. — Паркинсон, — сказал он. — Если тебе одиноко без внимания, так и скажи. Уверен, кто-нибудь из твоих поклонников-первокурсников с радостью составит тебе компанию за завтраком. А мы с Мэри как-нибудь обойдёмся без твоих комментариев. Он сказал это, не повышая тона, даже не глядя на Пэнси, просто взял кувшин с тыквенным соком и начал разливать по кубкам: один для себя, один для Мэри. Его движения были плавными, размеренными, как будто ничего не произошло. Пэнси замерла. Её щёки порозовели от злости. — Я не... — Ты всегда, — перебил её Тео, и на этот раз поднял глаза. — Ты всегда находишь, к чему прицепиться. Но сегодня давай без этого. Попробуй, тебе понравится. За столом повисла тишина. Дафна прикусила губу, то ли сдерживая смех, то ли от неловкости. Забини издал короткий смешок и демонстративно уткнулся в тарелку. Крэбб, который вообще редко понимал суть светских перепалок, продолжал жевать бекон. Пэнси закрыла рот, поджала губы и отвернулась. Мэри почувствовала, как спадает напряжение в плечах. Она посмотрела на Тео, он уже накладывал себе еду, как будто и не было этой короткой, хлёсткой перепалки. — Спасибо, — сказала она. — За то, что вступился. — Я не вступался, — Тео посмотрел на неё. — Пэнси — заноза. Я должен был что-то сказать. — Вступился, — упрямо повторила Мэри и взяла тост с тарелки. — Ладно, — легко согласился он. — Вступился. Но только потому что она неправа. Тео замолчал, но не отвернулся. Он смотрел на Мэри так, словно впервые увидел что-то в свете, падающем из окна. Она уже хотела спросить, в чём дело, когда он заговорил снова, тихо, почти себе под нос: — Знаешь, что самое странное? Она даже не понимает, насколько глупо это звучит. — Что именно? — Мэри нахмурилась. — «Игрушка», — Тео склонил голову, разглядывая её. — Ты ведь совсем не похожа на вещь, которую можно взять и поставить на полку. Ты больше похожа на...на то, от чего сложно отвести взгляд. Красивое до невозможности, понимаешь? Мэри замерла с тостом в руке. Его слова не звучали как дежурный комплимент. Они были произнесены ровно, без нажима, почти отстранённо, но именно от этого в груди разлилось тепло. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она, приподняв бровь, чтобы скрыть смущение. — Я редко говорю то, что не считаю серьёзным, — отозвался он и наконец отвёл взгляд. — И да, Поттер, это я назвал тебя красивой. Не привыкай. — Слишком поздно, — пробормотала Мэри, и на этот раз уже она прятала улыбку, глядя в свою тарелку. Тео только фыркнул и подлил ей тыквенного сока с таким видом, будто они обсуждали домашнее задание по Зельям, а не то, от чего у неё до сих пор горели щёки.

***

Когда тяжёлая створка дверей Большого зала с глухим, утробным стуком закрылась за их спинами, отсекая гул голосов и звон посуды, коридор уже жил своей собственной жизнью. Утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, лежал на каменных плитах пола длинными пыльными полосами, в которых танцевали крошечные пылинки. Воздух, ещё хранивший остатки ночной сырости, дрожал от топота десятков ног, разносящегося эхом под древними сводами. Первокурсники суетливо метались из стороны в сторону, прижимая к груди кипы учебников, из которых то и дело вылетали закладки и обрывки пергамента. Опоздавшие, галдя и толкаясь, неслись напролом, их мантии развевались за спинами, а крики «Поберегись!» смешивались с взрывами нервного смеха. Старшекурсники же двигались в этом хаосе спокойно, склонив друг к другу головы в неспешной беседе. — У нас сейчас История магии, — произнёс Тео. Он достал из внутреннего кармана мантии сложенный вчетверо пергамент, до того мятый, будто его не раз сжимали в кулаке, с чернильным пятном в форме кляксы на уголке и подпалиной с одного края. Кончики его пальцев, длинных и бледных, скользнули по строчкам расписания. — Полтора часа, Биннс, пыль, скука, — в его тоне была обречённость. — Перспектива так себе. — Предлагаешь прогулять? Слова сорвались с губ Мэри прежде, чем она успела их обдумать, и от собственной дерзости внутри у неё всё на мгновение сжалось в тугой комок. Раньше она никогда не прогуливала. Более того, раньше вся её жизнь в Хогвартсе была подчинена строгой, почти невидимой системе: не высовываться, держаться в тени, быть незаметной серой мышью, которую никто не замечает и не трогает. Но сейчас, стоя в этом гудящем коридоре, она почувствовала странное, пьянящее чувство свободы. Тео улыбнулся. Она растянула его губы широко и открыто, проявив на худощавом лице что-то до боли юное и мальчишеское. Исчезла его обычная сдержанность, та вечная стена отчуждения, которую он выстроил вокруг себя. — Именно это я и предлагаю, — сказал он. — Погода хорошая. Ну, относительно. Для Шотландии так вообще отличная. Можно пойти к озеру, посидеть на берегу. Там сейчас тихо, ветер с гор. Всё лучше, чем слушать про то, как гоблины в который раз подняли очередное восстание. Мэри колебалась лишь долю секунды, прикусив губу изнутри. — А если заметят? — Кто? Биннс? — Тео издал короткий смешок. — Он даже не замечает, когда студенты роняют головы на парты, а некоторые умудряются проспать всю лекцию с открытыми глазами. Его дух заботит только его собственная монотонная речь, а не то, кто сидит в аудитории. А старосты сейчас сами на занятиях, им не до нас. Единственный риск — нарваться на Филча. Но он в это время обычно в подземельях, среди сырости и пара, чистит котлы от пригоревшей слизи. — Ты хорошо изучил его, — заметила Мэри. — Я много времени провожу в одиночестве, — просто ответил Тео. Его плечи чуть дрогнули. — Волей-неволей учишься замечать некоторые... детали. Они развернулись и, не сговариваясь, направились к выходу во внутренний двор. Путь лежал через длинный коридор с высокими арочными проёмами, за которыми открывался вид на серый осенний сад. Голые ветви деревьев тянулись к небу, а клочок неба над ними казался выцветшим гобеленом. Студенты, спешащие им навстречу с охапками книг и испуганными лицами, не обращали на двух слизеринцев, плывущих против течения, ровным счётом никакого внимания. Они почти дошли до массивных двойных дверей, ведущих во двор, за которыми уже виднелась мокрая от росы трава и гладь озера вдали, когда путь им преградили. Драко Малфой вышел из бокового коридора, словно точно рассчитавший своё появление. Сначала возникла его тень, а потом и он сам. Безупречный до кончиков пальцев: тяжёлая мантия сидела на плечах как влитая, ни одной лишней складки, ни одной пылинки, светлые волосы были уложены волосок к волоску. На груди, поблёскивал значок старосты, бросая крошечные зайчики на стену. Но лицо... лицо выдавало его с головой. Челюсть была сжата, глаза смотрели с тем же выражением болезненного контроля, что и вчера. Тотальное напряжение сквозило в каждой мышце его позы. И где-то там, в самой глубине зрачков, под слоями аристократического презрения и привитой годами гордости, плескалась отчаянная, животная паника, которую он не мог замаскировать. — Поттер, — произнёс он, нарочито игнорируя Тео, будто тот был пустым местом. — Разве у нас сейчас не История магии? В расписании что, произошли изменения, о которых меня не уведомили? Мэри остановилась как вкопанная. Тео, стоящий на полшага сзади, тоже замер, но поза его оставалась обманчиво расслабленной. Лишь кончики пальцев чуть заметно подрагивали в карманах брюк, словно он отсчитывал ритм. — Драко, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какая тебе разница? Ты теперь следишь за мной? — Как старосте большая, — отчеканил он. — Прогулы это прямое нарушение школьных правил. Ты же не хочешь стать причиной того, что факультет потеряет баллы? Наш факультет, Поттер. — Малфой, — вклинился Тео, и его голос прозвучал до приторности лениво, растягивая гласные, словно он разговаривал с назойливым ребёнком. — Ты серьёзно? Баллы? С каких пор тебя волнуют баллы Слизерина больше, чем собственное расписание и драгоценное свободное время? Драко, наконец, перевёл взгляд на него. — Нотт, — процедил он сквозь зубы. — Я не с тобой разговариваю. Ступай своей дорогой. — А я с тобой разговариваю, — спокойно парировал Тео, даже не шевельнувшись. Его тёмные глаза смотрели прямо. — И я говорю тебе, Драко: Мэри не обязана перед тобой отчитываться. Ни в чём. Между ними на мгновение повисла тишина. Драко сжал кулаки так, что побелели костяшки, и золотой перстень на пальце больно впился в кожу. Тео же даже не изменился в лице, он лишь чуть склонил голову к плечу, изучая его. — Ты не понимаешь, — сказал Драко, и теперь его голос был напряжённее, сорвался в какой-то хриплый шёпот, предназначенный только для них. — Ты вообще не понимаешь, о чём идёт речь. Ты не знаешь... Я не могу просто так... Он осёкся, запнувшись о собственное дыхание. Воспоминание жгло его изнутри: пергамент, само письмо, фамильный герб, приказ, тяжесть метки на предплечье, которую он сейчас ощущал почти физически. Лорд, задание, не спускать глаз... — Я должен убедиться, что с ней всё в порядке, — наконец произнес он. — Со мной всё в порядке, — отрезала Мэри. — Но уверяю тебя, станет гораздо хуже, если ты продолжишь меня преследовать. — Я не преследую, — выдавил он, и голос его дал трещину. — Тогда не стой у нас на пути, — сказал Тео. Он осторожно, едва касаясь пальцами ткани её рукава, взял Мэри за локоть, направляя в сторону, обходя Драко. Их шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Мэри не оглядывалась. Она шла, глядя прямо перед собой, но кожей между лопаток, под толщей мантии и водолазки, чувствовала его взгляд отчаянный, полный того мучительного, невысказанного, чего она не понимала и понимать не хотела. Этот взгляд прожигал насквозь, взывая, крича, но она лишь ускорила шаг, стремясь к спасительному холодному воздуху, что врывался в приоткрытые двери внутреннего двора.

***

Они спустились по каменной лестнице, что вела от замка к лужайке: старой, замшелой, пахнущей сыростью и мхом. Это была не парадная лестница, по которой обычно сбегали шумные толпы студентов, а узкая, забытая большинством тропа, зажатая между двумя контрфорсами. Ступени здесь были покрыты сеткой глубоких трещин, в которых пробивалась трава и крошечные белые цветы, нежные, неведомо как выживающие под пасмурным шотландским небом. Мэри чувствовала, как древний камень холодит даже сквозь подошву туфель. Когда они вышли из-под защиты замковых стен на открытое пространство, ветер ударил в грудь. Он трепал полы мантий, заставляя ткань хлопать, бросал в лицо пригоршни мелких сухих листьев, пахнущих осенью, тлением и дымом далёких костров, и доносил с озера волны холодного, почти ледяного, влажного воздуха. Чёрное озеро лежало впереди, тёмное, подёрнутое серебристой рябью от порывов ветра. Тео уверенно свернул на узкую тропинку, змеёй бегущую вдоль берега. Здесь, вдали от вытоптанной травы, мир становился интимнее. Росли старые дубы с корой, и плакучие ивы, чьи длинные, жёлто-зелёные пряди листвы склонялись к самой воде. Их ветви лениво полоскались в тёмных водах прибоя, перебираемые ветром и течением. Земля под ногами была мягкой, устланной толстым слоем прелой листвы, и каждый шаг отдавался глухим, сочным шорохом. — Здесь, — сказал Тео, и его голос прозвучал приглушённо, ибо громкость здесь была неуместна. Он указал на поваленное дерево, огромный, выбеленный временем ствол, сглаженный дождями . Наверное, когда-то это был дуб, судя по чудовищной толщине ствола и остаткам корней, торчащим из земли. Дерево лежало параллельно берегу, как нарочно созданная кем-то скамейка для тех, кто ищет уединения. — Садись. Мэри села. Дерево было холодным, но его поверхность была неожиданно гладкой, почти отполированной бесчисленными прикосновениями дождей и тех, кто сидел здесь до них. Она поджала ноги, обхватив колени руками, чувствуя, как холод от древесины медленно просачивается сквозь ткань юбки, и посмотрела на озеро. Вода была чёрной, непроглядной у самого берега. Вдалеке, у противоположного берега, мелькнуло и пропало что-то длинное, чёрное, рассекающее воду с грацией подводной змеи, щупальца гигантского кальмара, лениво шевелящееся у поверхности, словно огромный обитатель глубин тоже решил подышать прохладой. Тео сел рядом. Ближе, чем сидел за столом в Большом зале, ближе, чем когда шёл с ней рядом по коридору. Так близко, что она чувствовала тепло его плеча, почти соприкасающееся с её собственным, и запах, слабый, ненавязчивый, но отчётливый: сандал, старые книги с их пыльной горечью, табак. От этого запаха у Мэри чуть закружилась голова. Несколько минут он молчал, глядя на воду. Его профиль на фоне серого неба был чётким: прямой нос, твёрдая линия челюсти, кудри, треплемые ветром, и губы, сжатые в тонкую линию, задумчиво, словно он пытался мысленно разложить по полочкам всё, что произошло. Брови его были чуть нахмурены. — Меня бесит Малфой, — сказал он, наконец, и голос его прозвучал спокойно, даже слишком спокойно. — Не то чтобы я его раньше любил. Но сейчас он меня откровенно бесит. — Меня тоже, — призналась Мэри. Внутри что-то отпустило от того, что можно было произнести это вслух. Тео повернул к ней голову. — Он ревнует, — сказал Тео. — Ты же понимаешь это? Дело не в баллах и не в том, что он чёртов староста. Он ревнует тебя ко мне. Мэри оторвала взгляд от озера и посмотрела на него. Внутри что-то дёрнулось, от подтверждения того, о чём она догадывалась, но не хотела формулировать даже для себя самой. — Между мной и Драко ничего нет, — сказала она, не зная зачем. — И никогда не было. Он просто... Она помедлила, подбирая слово, и её пальцы чуть сильнее сжали колени. — Прилип. Ходит за мной хвостом, дышит в затылок, контролирует каждый мой шаг. Смотрит этим своим взглядом, как будто... Мэри замолчала, но Тео всё понял и кивнул, как бы говоря, что она может не продолжать. Он отвернулся к озеру. Ветер бросил ему в лицо прядь волос, и он смахнул её резким, почти раздражённым жестом. Его пальцы чуть дрожали, то ли от холода, то ли от злости, которую он старательно прятал за своим спокойствием. — Я не знаю, что у него в голове, — сказал он медленно, словно размышляя вслух. — Но если он ещё раз попытается тебя запугать или проконтролировать, я с ним поговорю. По-другому. — Не надо, — быстро сказала Мэри. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Тео снова посмотрел на неё. И улыбнулся, кривовато, одними уголками губ, как будто находил её беспокойство трогательным и немного наивным. — Я не боюсь проблем, — сказал он. — Я боюсь только скуки. А только с тобой мне не скучно, кстати... Повисла пауза. Ветер стих на мгновение. Где-то в замке пробили часы, протяжный звон, долетевший до них приглушённым эхом, словно звук проходил сквозь толщу воды. — Скоро матч, — вдруг сказал Тео совсем другим тоном. — В субботу. Слизерин против Гриффиндора. Мэри моргнула, перестраиваясь. Переход был таким резким, что на секунду она растерялась. — Квиддич? — Нет, шахматы на мётлах, — с абсолютно серьёзным, каменным лицом ответил Тео. — Конечно, квиддич. Мэри не удержалась и прыснула, чувствуя, как прорвавшийся сквозь всю утреннюю тяжесть смех тёплой волной расходится в груди. — Я просто уточнила. — Я играю за охотника, — продолжал он, и теперь в его голосе появилась мальчишеская гордость, та самая, которую не сыграть и не подделать. — Третий год уже. Не самый лучший, но и не худший. В прошлом сезоне взял тридцать голов. В этом, надеюсь, будет больше. — Ты играешь в квиддич? — Мэри повернулась к нему всем корпусом, и недоверие в её голосе смешалось с искренним изумлением. Она действительно не знала. Тео никогда не говорил об этом. — Я думала, ты только книги читаешь и рисуешь. — Книги для ума, — сказал Тео. — Квиддич для души. И для того, чтобы выпустить пар. Он помолчал. Зачерпнул с земли камешек, гладкий, обточенный водой за долгие годы, хранящий в себе холод озёрных глубин, и подбросил на ладони. — Ты придёшь? — спросил он, и его голос стал почти неуверенным. Словно это приглашение было чем-то большим, чем просто вопросом, словно от её ответа зависело нечто гораздо большее, чем просто присутствие на трибуне. — На матч? — уточнила Мэри. — Посмотреть на меня, — поправил Тео, и в его глазах блеснул знакомый огонёк. — Посмотреть, как я летаю. Вдруг тебе понравится. Мэри почувствовала, как тепло разливается в груди. Медленно, мягко, оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, затапливая рёбра, шею, щёки. — Приду, — сказала она. — Отлично. — Тео кивнул, но потом его лицо вдруг стало серьёзным, и улыбка погасла. — Только есть один нюанс. — Какой? — За кого болеть будешь? Он подбросил камешек, поймал, сжал в кулаке так, что побелели костяшки. — За меня или за своего брата? Вопрос повис в воздухе, лёгкий, слегка игривый, его глаза изучали её лицо, выхватывая малейшие движения, ждали реакции, словно от неё зависел исход какого-то безмолвного сражения. Слова застряли где-то между горлом и языком. Гарри был её братом. Единственным родным человеком в этом мире. Гарри, с его вечно растрёпанными волосами и круглыми очками, которые он поправлял бесконечно. Болеть против него было бы предательством всего, что их связывало, хотя в последнее время они не так уж и были близки. Но Тео... Тео сидел рядом с ней сейчас, и его плечо почти касалось её плеча. Тео вступился за неё перед Пэнси, когда та решила устроить публичную порку. Тео нёс её сумку, набитую учебниками. Тео рисовал её портрет в своём блокноте... — Сложный вопрос, — призналась она. — Я знаю, — усмехнулся Тео. — Поэтому и спросил. — А если я буду болеть за Гарри? Тео притворно задумался, подняв глаза к небу. Ветер играл с его волосами, бросал пряди на лицо, и он, морщась, убирал их тыльной стороной ладони. — Тогда я обижусь. Сильно. До глубины души. И, возможно, не буду разговаривать с тобой до конца дня. — До конца дня? — она невольно улыбнулась. — Больше не выдержу, — признался он, снова посмотрев на неё.. — С тобой трудно не разговаривать. Она почувствовала, как уши заливает предательская краска, и отвернулась, делая вид, что поправляет волосы. Ветер снова усилился, с рёвом пролетел над озером, поднял с земли целый ворох листьев и закружил их в воздухе. — Ладно, — сказала она, поворачиваясь обратно, и её голос дрожал. — Я буду болеть за тебя. Но тихо. Чтобы Гарри не заметил. — Принимается, — кивнул Тео. — Я тоже не буду слишком радоваться, когда забью гол в ворота твоего брата. Только самую чуточку. — Ты само великодушие, — фыркнула Мэри, и ей стало легко. Так легко, как не было очень, очень давно.

***

День пролетел. Быстро, шумно, оставляя после себя только дрожание воздуха и смутное, тревожное ощущение, что что-то необратимо изменилось. После озера они с Тео всё-таки вернулись в замок, почти бегом преодолев сырую от росы лужайку и скользкие каменные ступени. Они успели к началу Трансфигурации: запыхавшиеся, раскрасневшиеся от ветра, с капельками влаги на волосах. МакГонагалл лишь поджала губы, заметив их опоздание на четыре минуты, и её взгляд на мгновение задержался на Мэри. Она приподняла бровь, разглядывая Мэри поверх очков с выражением, в котором странным образом смешивались удивление и лёгкое, почти родительское неодобрение. Мэри опустила глаза и быстро проскользнула на свободное место, чувствуя, как пылают уши. А потом была Защита от Тёмных искусств. Кабинет Амбридж встретил их как всегда розовым: настолько розовым, что этот цвет, казалось, проникал под кожу, зудел в висках, оседал липкой плёнкой на языке. Розовые стены, затянутые тканью с оборочками. Розовые тарелочки с котятами на стенах: упитанными, глазастыми, нарисованными с той особой приторностью, от которой у Мэри начинали слезиться глаза и подкатывала тошнота к горлу. Самой Амбридж ещё не было, и студенты рассаживались, гремя стульями, со скрежетом, эхом разносящимся под низким потолком. Тео, не спрашивая, не колеблясь ни секунды, сел рядом с Мэри за последнюю парту, подальше от розового ада в лице Долорес Амбридж. Его мантия чуть задела её локоть, и от этого случайного касания по руке пробежали мурашки. — Только не говори, что тебе нравятся её котята, — шепнул он, доставая пергамент и учебник. — Ненавижу этих котят, — так же тихо ответила Мэри, и он тихо хмыкнул. Урок тянулся как бесконечная, вязкая жвачка, в которой увязали мысли. Амбридж, появившаяся в своём отвратительном розовом кардигане, пушистом, обтягивающем, делающем её похожей на гигантскую сахарную вату, в которую забыли воткнуть палочку, проворковала вступительное слово голосом, напоминающим скрежет ногтя по стеклу, только замаскированный под нежность. Она велела им читать учебник. «Теоретические основы магической защиты» — Мэри прочитала это на блестящей, словно облизанной обложке и почувствовала, как глаза начинают медленно закрываться, а мысли начинают путаться и спотыкаться друг о друга. Они обменивались записками. Маленькие, сложенные вчетверо кусочки пергамента грубоватого, пахнущего чернилами и тёплой кожей его пальцев, передаваемые под партой в полной тишине. Это было похоже на тайный ритуал: мимолётное касание пальцев, когда он передавал ей очередной клочок, быстрое движение, которым она прятала записку в рукав, тихий шорох разворачиваемой бумаги, почти неслышный на фоне монотонного бормотания Амбридж. Мэри не запомнила, что именно они писали: какие-то глупости, замечания о кошачьем аде на стене, шутки, но слова не имели значения. Имело значение другое: тепло его руки, случайно задевающей её ладонь и задерживающейся на долю секунды дольше, чем требовала необходимость, лёгкая, едва заметная улыбка, мелькающая на его губах, когда он читал её ответ. Ощущение, что в этой розовой, душной комнате, пропитанной ложью и сахарной ватой, они единственные настоящие, живые люди. Словно они вдвоём существовали в каком-то своём измерении, куда не проникал никто другой. Один раз, подняв глаза от пергамента, Мэри встретилась взглядом с Гарри. Он сидел через два ряда, у окна, и свет, пробивающийся сквозь переплёт рамы, падал на его лицо, делая очки двумя непрозрачными квадратами. Он смотрел на неё, и его взгляд был странный, не злой, нет, Гарри никогда не был злым, но глубоко растерянный. Вопрос, застывший в зелёных, таких знакомых, материнских глазах, был почти физически ощутим: «Что происходит? Почему ты с ним? Почему ты не со мной?» Она видела, как Гермиона, сидящая рядом, склонилась к его уху и что-то быстро, горячо нашёптывает, но Гарри не слушал. Он смотрел на Мэри, смотрел на неё так, будто она была не его сестрой, а незнакомкой, которую он пытался узнать и не мог. Мэри отвела взгляд. Не потому что не хотела отвечать или потому что ей было всё равно. А потому что не знала ответа. Или знала, но не могла обратить ответ в слова, которые бы не ранили, которые бы не разрушили всё окончательно. Тео, заметив её взгляд и, возможно, заметив тень, пробежавшую по её лицу, чуть наклонился к ней. Его плечо почти коснулось её плеча. Он сказал тихо, почти неслышно, одними губами, так что его дыхание защекотало её ухо: — Твой брат сверлит во мне дыру. Кажется, я ему категорически не нравлюсь. — Ты ему просто незнаком, — ответила Мэри, и её голос дрогнул. — Гарри... он ко всем относится с подозрением. Особенно к слизеринцам. — Особенно к тем, кто сидит рядом с его сестрой? — Возможно. Тео ничего не ответил. Он только едва заметно улыбнулся и снова уткнулся в учебник с выражением полнейшей безмятежности.

***

Большой зал к вечеру преобразился, словно задышал полной грудью после долгого, суматошного дня. Тысячи свечей, парящих в воздухе, горели ярче. Золотистый свет заливал длинные столы, играя на отполированном до блеска дереве, заставляя серебряные кубки сиять. За столами было шумно: студенты переживали окончание учебного дня, стряхивая с себя оковы бесконечных лекций и гнетущей тишины библиотек. Где-то громко обсуждали предстоящий квиддичный матч, взмахивая руками и чертя в воздухе воображаемые тактические схемы. Где-то пересказывали последние сплетни, что расползались по замку быстрее Летучего пороха, а кто-то, уронив голову на раскрытый учебник, в отчаянии взывал к соседу, прося списать эссе по Трансфигурации. За столом Гриффиндора, вечно бурлящем, словно котёл с зельем, о чём-то яростно спорили Уизли, близнецы, судя по взмахам рук, в красках расписывали Рону какую-то свою очередную гениальную и, несомненно, опасную затею. Гермиона, не замечая шума, уткнулась носом в толстенный том с обтрепанным корешком, и её губы беззвучно шевелились, словно она спорила с автором. А Гарри, почти не притрагиваясь к еде, что-то говорил Рону отрывисто, раздражённо, тыкая вилкой в воздух. Его зелёные глаза, такие же, как у неё, потемнели от напряжения. Когда Мэри случайно взглянула в его сторону и их взгляды, встретились на долю секунды, он не улыбнулся. Просто посмотрел колко, отстранённо, и демонстративно отвернулся, уткнувшись в свою тарелку так, будто нашёл там ответ на все вопросы. От этого движения в груди у Мэри что-то сжалось в маленький, холодный комочек. За столом Слизерина было неспокойно. Тишина здесь стояла иного рода — натянутая. Драко сидел в окружении своих вечных спутников, Крэбба и Гойла, что с тупым усердием уничтожали ужин, но сам он сегодня был молчалив и мрачен. Он почти не ел, только катал по краю фарфоровой тарелки одинокую горошину, гоняя её из стороны в сторону, и его серые глаза безостановочно, методично следили за Мэри. Она чувствовала этот взгляд кожей, даже не оборачиваясь: требовательный, он физически ощущался, как рука, грубо схватившая за горло и не дающая сделать вдох. Пэнси, сидящая рядом с ним, пыталась что-то щебетать ему на ухо, склоняясь всё ближе, заглядывая в лицо, но он отвечал односложно, резко, не поворачивая головы, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Мэри сидела рядом с Тео, и весь этот шум, напряжение, чужие взгляды постепенно отступали на второй план. Их столовые приборы лежали почти нетронутыми, а перед ними стояли две кружки с остывающим чаем. Они говорили о пустяках: о тех мелочах, из которых и складывается настоящая близость. О том, как на Зельях Снейп, возникнув из темноты, устроил внеочередную проверку, и бедная Дафна Гринграсс от неожиданности пролила на свою мантию целый пузырёк настойки забывчивости, после чего пол-урока сидела с совершенно потерянным видом, растерянно моргая и не в силах вспомнить даже собственного имени. Мэри рассказывала это в лицах, копируя выражение Дафны, и Тео, слушая её, чуть наклонял голову к плечу, и в его янтарных глазах плясали искры смеха. О том, что на Травологии профессор Стебль показывала им Прыгучие луковицы, юркие, вертлявые создания, больше похожие на ожившие клубни картофеля с дурным характером, и Невилл Долгопупс, пытаясь поймать свою, получил ожог и теперь ходил с перевязанной ладонью. Содержание их разговоров не имело значения. Слова были лишь поводом. Важно было то, как Тео наклонялся к ней, когда она говорила, сокращая расстояние до нескольких дюймов. Важно было то, как его длинные пальцы выбивали по столу лёгкий, едва заметный ритм. Как он улыбался: сдержанно, уголками губ. Они вышли из Большого зала, когда ужин уже подходил к концу, и последние залпы смеха тонули в общем гуле. Тяжёлая дверь мягко закрылась за ними, отрезав море света и шума. В коридорах было почти пусто: лишь несколько торопливых студентов спешили в свои гостиные, да откуда-то издалека доносился голос Филча. Студенты ещё сидели за столами или разбредались по укромным уголкам, не желая заканчивать этот вечер. Их шаги размеренно отдавались от каменных стен. Пламя факелов, закреплённых на стенах, колебалось от их движения, рисовало на полу танцующие тени, две тени, идущие рядом, почти соприкасаясь. Мэри вдруг остро, до щемящей боли в груди, поняла, что ей отчаянно, невыносимо не хочется, чтобы этот день заканчивался. Ей хотелось, чтобы этот бесконечный коридор тянулся вечно, чтобы не нужно было прощаться у входа в слизеринскую гостиную, чтобы можно было просто идти вот так рядом, слушая тишину и чувствуя Тео рядом с собой.

***

Они снова вышли во двор, как утром. Но теперь здесь было совсем иначе. Ночь опустилась на Хогвартс, щедро пронизанная серебром самых ярких звёзд. Казалось, само небо, уставшее за день от серых туч, наконец-то позволяло созвездиям робко заглядывать вниз. Дождь, обещанный тучами весь день, так и не пролился, но воздух оставался влажным и прохладным, пахнущим мокрым камнем и ночными цветами, теми, что распускаются только в темноте, пряча свою красоту от солнца. Тео прислонился спиной к каменной колонне арки, ведущей во двор. Он достал из кармана мантии пачку сигарет, простую, магловскую, слегка помятую, будто с ней обращались без особого почтения, и не глядя вытряхнул одну. Затем, не доставая палочки, просто щёлкнул пальцами, и на кончике указательного вспыхнул крошечный язычок пламени. Он прикурил, затянулся, и кончик сигареты заалел оранжевой точкой в полумраке. Мэри остановилась в паре шагов от него и вдруг замерла. По-настоящему замерла, как будто само время сломалось и застряло на одном кадре. В свете фонарей Тео выглядел иначе, не так, как за столом, не так, как в классе. Золотистый отблеск падал на его волосы, и ветер трепал его тёмные кудри. Тени подчеркнули линию челюсти, острые скулы, изгиб губ, когда он, чуть прищурившись от дыма, выпускал его в ночь. Дым поднимался вверх и таял в ночном воздухе, растворяясь среди звёзд. Он стоял, засунув одну руку в карман, а другой держа сигарету, и смотрел куда-то в сторону Запретного леса, на тёмную, зубчатую полосу деревьев у горизонта. Мэри вдруг с кристальной ясностью поняла, что он чертовски красив. Чертовски. До боли. До какого-то щемящего, сладкого чувства под рёбрами, от которого хотелось и отвернуться, и смотреть вечно. — Ты смотришь на меня, — произнёс он вдруг, не поворачивая головы, не отрывая взгляда от линии леса, где последние отблески заката давно уступили место тьме. Мэри вздрогнула, поняв, что её застукали, и поспешно отвела взгляд, уставившись на булыжник под ногами, словно он был самым интересным предметом во вселенной. — Просто задумалась, — сказала она, стараясь говорить ровно, но её голос прозвучал тоньше обычного. — О чём? — Тео, наконец, повернулся к ней всем корпусом. — О том, что ты... — она замялась, судорожно подыскивая подходящую ложь и чувствуя, как предательский жар заливает щёки. — Куришь. Очень вредно, кстати... Тео рассмеялся. — Врушка, — сказал он ласково, почти нежно. — Ты думала о том, что я симпатичный. Я заметил. Мэри почувствовала, как лицо заливает краска до самых корней волос, и земля под ногами слегка покачнулась. — Самовлюблённый, — парировала она, но голос предательски дрогнул, сорвавшись в шёпот. — Честный, — поправил он и затушил сигарету о каменную стену, оставив на сером камне крошечное тёмное пятнышко. Затем аккуратно выбросил окурок в урну, стоящую у колонны, и сделал один шаг к ней, но расстояние между ними сократилось до невозможности. — Это разные вещи. Он подошёл ближе, не вплотную, но достаточно близко. Его рука поднялась медленно, почти замедленно, давая ей полную возможность отстраниться, и он аккуратно, едва касаясь, заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Прикосновение было почти невесомым, но его пальцы задержались на секунду дольше, чем требовалось, у самого края ушной раковины, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Мэри перестала дышать. — Ветер сегодня сильный, — сказал Тео, и его голос прозвучал совсем тихо, почти интимно. — Не хочу, чтобы волосы лезли тебе в лицо. Ты слишком красивая, чтобы прятаться за ними. Она не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него, на то, как свет фонарей играет на его лице, рисуя тени и блики, на то, как его губы чуть изогнуты в полуулыбке, на то, как он смотрит на неё в ответ без насмешки. А потом он взял её за руку. Ладонь в ладонь, тёплые пальцы переплелись с её холодными, и его большой палец легко, успокаивающе погладил её костяшки. — Ну что, принцесса, — сказал он обыденным тоном. — Пойдём. А то замёрзнешь. — Я же просила не называть меня принцессой, — выдохнула Мэри. — Правда? — Тео сделал вид, что страшно удивился, и его брови взметнулись вверх. — Не помню такого. — Я говорила! Сегодня утром. — Хм, — он сделал задумчивый вид, приложив свободную руку к подбородку, и даже постучал пальцем по губам. — Странно. Я запоминаю только то, что мне нравится. И, честно говоря, «принцесса» мне нравится. — А мне не нравится. Ладно, хватит, — перебила она, чувствуя, что он хотел возразить. — Ты ужасен. — Зато ты улыбаешься, — парировал он с довольным смешком. — Так что я продолжаю. Пошли, принцесса, твои пальцы ледяные. — Я не мёрзну, — возразила Мэри, но руку не отдёрнула, лишь чуть крепче сжала его ладонь. — У тебя пальцы холодные, как у покойника, — он искоса взглянул на неё, и в его глазах снова заплясали те самые смешинки. — Мне казалось, что Поттеры должны быть теплее. — Когда ты успел потрогать моего брата, чтобы сделать такие выводы? Тео снова хмыкнул и чуть сильнее сжал её ладонь, словно пытаясь передать ей часть своего тепла через кончики пальцев. Они пошли обратно к замку, медленно, не спеша, словно растягивая каждую секунду. Руки всё ещё были сплетены, и он не отпускал её. — Знаешь, — заговорил Тео. — Если бы Драко нас сейчас увидел, он бы, наверное, взорвался. Мэри чуть не споткнулась о булыжник, и он машинально поддержал её, придержав за локоть. — Что? — Я серьёзно, — он даже не обернулся, продолжая размеренно шагать. — Представь: он выходит из замка, а тут мы. Идём. Держимся за руки. Ты улыбаешься, я называю тебя принцессой... Он бы, наверное, задохнулся от собственной ревности. Прямо здесь, во дворе. Мэри фыркнула, пытаясь скрыть смущение, но смех вышел каким-то нервным. — Не смешно. И я всё ещё не одобряю «принцессу». — Я в курсе, — он коротко глянул на неё. — Именно поэтому это и смешно. Чуть-чуть. Самую малость. — Ты вообще не боишься его? — Я боюсь только трёх вещей, — Тео остановился у самых дверей замка, и свет факелов упал на его лицо, очертив резкие тени под скулами. — Скуки, одиночества и того, что ты перестанешь улыбаться. И, возможно, ещё того, что ты когда-нибудь всерьёз разозлишься, когда я назову тебя принцессой. — Я уже злюсь, — сказала она. — Нет, не злишься, — возразил он. — Ты улыбаешься. Снова. Моя принцесса улыбается. Она хотела возразить, но не смогла, потому что улыбка действительно притаилась в уголках губ, и прятать её было бесполезно. Тео, заметив это, лишь удовлетворённо кивнул и толкнул тяжёлую дубовую дверь, пропуская её вперёд, в тепло и свет, и добавил себе под нос, почти неслышно: — Вот так-то лучше.

***

Гостиная встретила их зеленоватым полумраком. Камин в дальнем конце горел ярко. Высокие стрельчатые окна, забранные массивными чугунными решётками, выходили прямо в толщу Чёрного озера, и сквозь зеленоватую, словно бутылочное стекло, воду, подсвеченную магическими фонарями снаружи, можно было видеть, как проплывают рыбы. Иногда к самому окну прижималось длинное, любопытное щупальце гигантского кальмара, но сегодня он, видимо, спал где-то в глубине. У камина, в компании резных кресел, обитых тёмно-зелёным бархатом, протёртым на подлокотниках поколениями слизеринцев, сидели трое. Пэнси Паркинсон, свернувшаяся в кресле калачиком, поджав под себя ноги в тёплых шерстяных носках, с чашкой чая в руке и выражением лица, которое яснее ясного говорило: «все здесь мне надоели до зубной боли». Её тёмные глаза, обвели вошедших и остановились на Мэри с выражением сдержанной неприязни. Забини, развалившийся на диване, закинув ногу на ногу, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке и без мантии, с бокалом чего-то, похожего на сливочное пиво (хотя, судя по хитрому блеску в глазах, возможно, и огневиски), и ленивой, всезнающей усмешкой на красивых, точёных губах. И Драко, сидящий напротив камина в кресле, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в подлокотники с силой. Когда дверь открылась с тихим, протяжным скрипом и на пороге появились Тео с Мэри, он поднял голову, и его серые, холодные глаза вспыхнули. Желваки на скулах заходили ходуном. Блейз перевёл взгляд с Драко на вошедших. Его усмешка стала шире, нахальнее, заиграла на губах с оттенком чистейшего, ничем не прикрытого веселья. — О-о-о, — протянул он нараспев, отхлёбывая из бокала и даже не пытаясь скрыть довольства в голосе. — Голубки вернулись. Тео даже не замедлил шага. Он продолжал идти рядом с Мэри, рука всё ещё в её руке, пальцы мягко, но уверенно обхватывали её ладонь, и только чуть повернул голову в сторону Блейза, бросив на него короткий, почти скучающий взгляд. — Какие голубки? — спросил он ровно и безэмоционально. — Вы, — Блейз широко махнул бокалом в их сторону, и капля напитка сорвалась с края, упав на бархат дивана. — Голубки. Птички такие, знаешь, воркуют, крылышками хлопают, клювиками тычутся... — Забини, — перебила его Пэнси, — Заткнись, ради Мерлина. — О, Пэнс, — Блейз прижал свободную руку к груди. — Ты разбиваешь мне сердце. А я всего лишь наслаждаюсь прекрасным вечером. Смотри, как они мило держатся за ручки. Прямо как в магловских романах, где на обложке закат и он несёт её на руках через поле... Он сделал широкий, театральный жест свободной рукой, указывая на пустующие места вокруг камина. — Садитесь, — сказал он радушно. — Чего стоять? Мы не кусаемся. Ну... Он покосился на Пэнси с притворной задумчивостью. — Возможно, только Пэнси. Но ей простительно. Пэнси злобно покосилась на него, сверкнув тёмными глазами так, что любой на месте Блейза должен был бы испепелиться на месте, но тот, казалось, питался чужой яростью. Она ничего не сказала, только поджала губы в нитку, сжав челюсти так, что на скулах проступили желваки, и сделала глоток чая, который она согласилась выпить исключительно из вежливости и исключительно ради того, чтобы отравиться и не слышать Блейза. Тео выпустил руку Мэри не сразу, а чуть помедлив, нехотя, его пальцы скользнули по её ладони напоследок, задержавшись на самом кончике, и кивком указал ей на диван рядом с Блейзом. Сам он опустился в кресло напротив, выбрав позицию так, чтобы видеть одновременно и Мэри, и остальных, и весь полукруг у камина. Мэри села, чувствуя, как старый, вытертый до мягкости бархат дивана проминается под ней, принимая её форму, и перевела взгляд на Драко. Тот по-прежнему молчал, но его молчание было красноречивее любых проклятий. Глаза прищурены, пальцы всё ещё вцепились в подлокотники. Он смотрел на Мэри, пристально, требовательно, с тоской, от которой ей становилось не по себе, но она ответила ему спокойным, почти равнодушным взглядом, задержалась на секунду, не больше, и тут же отвернулась к Блейзу, как будто он был пустым местом. — Ну что, — Блейз с торжествующим видом извлёк бутылку. Тёмное стекло, сургучная печать на горлышке, этикетка с витиеватой надписью: «Огневиски. Выдержка 12 лет». — Кажется, вечер требует продолжения. — Откуда это у тебя? — спросила Пэнси, приподнимая бровь. — Из дома, разумеется, — Блейз ловко сорвал печать и начал разливать янтарную жидкость по бокалам. — У меня день рождения через два месяца. Решил начать отмечать заранее. — День рождения через два месяца, а виски открываешь сейчас, — заметил Тео, принимая бокал. — У тебя всегда так с самоконтролем? — Держи, Поттер. Согреешься, — проигнорировал Забини Тео. — Спасибо. — Мэри приняла бокал. От виски пахло дымом, мёдом и чем-то пряным, кажется, корицей. Она сделала глоток, и по горлу прокатилась тёплая волна, осевшая где-то в груди мягким, согревающим комком. Блейз налил Пэнси, потом пододвинул бутылку Драко. Тот не шевельнулся. Бутылка так и осталась стоять перед ним. Блейз пожал плечами и сам плеснул ему в бокал, совсем чуть-чуть. Драко взял бокал, но пить не стал. Просто держал, глядя в огонь. — Так, — Блейз откинулся на спинку, вытянул ноги к огню. — Нотт, рассказывай. Вы, я смотрю, на Историю магии сегодня не явились. Биннс, разумеется, ничего не заметил, по-моему, он даже собственного отражения не замечает, но я заметил. Где были? Тео пожал плечами, делая маленький, почти незаметный глоток. — Гуляли. — Гуляли, — повторил Блейз с нажимом, и его тёмные глаза блеснули опасным, лукавым блеском. — Вы двое. Вдвоём. Где, если не секрет? — У озера, — коротко ответил Тео. — У озера, — снова повторил Блейз, растягивая гласные, смакуя каждое слово и перевёл взгляд на Мэри. — Поттер, признавайся честно: он тебя похитил или ты сама согласилась? — Я сама согласилась, — сказала Мэри, чувствуя, как виски начинает растекаться по телу теплом и как уголки губ сами собой ползут вверх. — Интересно. Очень интересно, — Блейз отхлебнул ещё и облизнул губы. — А я-то думал, наша компания тебя не слишком интересует. — Только отдельные её представители, — ответила Мэри и, не удержавшись, бросила быстрый взгляд на Драко. Тот сидел всё так же неподвижно, но его челюсти сжались, а пальцы, держащие бокал, чуть дрогнули. — А Нотт, значит, интересует? — не унимался Блейз. — Нотт — исключение? — Блейз, — в голосе Тео появилась лёгкая, едва уловимая нотка предупреждения. — Тебе никто не говорил, что ты иногда бываешь излишне любопытным? — Постоянно говорят. Но я не слушаю, — Блейз картинно прижал руку к груди. — Я просто проявляю интерес к личной жизни друга. Разве это запрещено? — Моя личная жизнь не требует проявления интереса. — О, ну конечно. — Блейз закатил глаза и снова отхлебнул. Пэнси прыснула в бокал, и этот неожиданный звук, почти искренний, разрядил напряжение. Мэри тоже не удержалась и улыбнулась. Тео посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то до странности мягкое, смягчённое улыбкой, которую он сдерживал из последних сил. Разговор потёк сам по себе. Блейз, явно наслаждаясь ролью хозяина вечера, рассказывал какую-то длинную, запутанную историю о том, как они с Тео на втором курсе пытались пробраться на астрономическую башню после отбоя и были пойманы Филчем. Тео изредка вставлял короткие, язвительные поправки: «Ты забыл упомянуть, что это была твоя идея», «Вообще-то, это я тебя вытащил», и каждая его реплика заставляла Мэри смеяться лёгким, свободным смехом, почти забытым за последние недели. Пэнси тоже смеялась: сначала сдержанно, одними губами, потом всё громче и откровеннее. Виски в её бокале стремительно убывало, щёки раскраснелись, тёмные волосы растрепались и выбились из аккуратной причёски. Она уже не выглядела той надменной, колючей Пэнси Паркинсон, которая смотрела на всех свысока. Она выглядела... обычной. Девушкой, которая просто сидит у камина с друзьями, пьёт виски и смеётся над глупыми историями из школьной жизни. Мэри и сама не заметила, как её бокал опустел. Блейз тут же налил ещё, щедро, не жалея,и янтарная жидкость снова заиграла в свете камина. И ещё. Огневиски обжигал горло, разливался теплом по телу, делал мир вокруг уютнее. Камин горел ярче, или ей так казалось. Голоса звучали приглушённее, словно через толстое одеяло. Тени на стенах танцевали медленнее, как будто тоже опьянели от атмосферы. Тео пил мало, Мэри заметила это краем сознания, где-то на периферии внимания, которое становилось всё более размытым. Он делал маленькие глотки, растягивая один бокал на всё время, и его взгляд был ясным. Он следил за ней. Она чувствовала это даже сейчас, когда мысли начали путаться и голова становилась лёгкой, как воздушный шарик. Пэнси, напротив, пила жадно, словно пыталась утопить в виски что-то, о чём не хотела говорить. К концу второго бокала её речь стала чуть замедленной, слова тянулись, плавились на языке. К концу третьего она уже сидела, неожиданно уронив голову на плечо Мэри, жест настолько не свойственный ей, что Блейз на мгновение замер с открытым ртом, и бормотала что-то о том, как ей надоели эти «дурацкие розовые жабы в Министерстве» и что «если она ещё раз увидит котёночка на тарелочке, то выбросит всю посуду из окна». Пэнси даже тихо что-то шутила, только для них с Мэри и она, не обращая внимания на мальчиков, тихо посмеивалась над её пьяными шутками. Драко допил свой бокал, тот самый, к которому почти не притрагивался весь вечер, и резко, со стуком, поставил его на столик. Звук вышел громким, почти злым, разорвавшим уютную атмосферу вечера. — Я спать, — сказал он отрывисто. — Уже? — протянул Блейз с ленивым удивлением, выгибая бровь. — Ещё даже комендантский час не скоро. — Мне надоело. — Драко встал, одёрнул мантию резким движением, и его взгляд скользнул по Мэри. — Некоторые люди, знаешь ли, устают от этого... спектакля. — Какого спектакля? — невинно спросил Тео, поднимая бровь. — Ты прекрасно знаешь, какого. — Просвети меня. Драко сжал зубы. На мгновение показалось, что он сейчас скажет что-то резкое, может быть, даже выхватит палочку, но он сдержался. Только бросил: — Не прикидывайся дураком, Нотт. Тебе не идёт. И ушёл. Тяжёлые, чеканные шаги простучали по толстому зелёному ковру. Хлопнула дверь, ведущая в спальни, резко, с металлическим лязгом защёлки, и звук этот разнёсся по гостиной, отразившись от тёмных деревянных панелей. В наступившей тишине стало слышно то, что раньше тонуло в голосах: тихое, уютное потрескивание камина, шелест пламени, пожирающего угли, да чьё-то дыхание. Пэнси, всё ещё лежащая на плече Мэри, издала какой-то неопределённый звук, не то вздох, не то смешок, не то нечто среднее, рождённое на стыке усталости и алкоголя. Её голова была тёплой и неожиданно лёгкой, а волосы пахли чем-то цветочным. — Вот скажи мне, — пробормотала она заплетающимся языком, и её дыхание защекотало Мэри шею. — Зачем мы с ним вообще дружим? А? Серьёзно, задаюсь вопросом. Он всегда... всегда ходит с таким недовольным лицом. Как будто мы все ему должны. Как будто весь мир ему должен сто галеонов и ещё сдачу. А мир ему ничего не должен. Мир вообще никому ничего не должен... Это я тебе как Пэнси Паркинсон говорю. — Пэнси, — начал Блейз, отставляя бокал. — Может, тебе хватит? — Не хватит, — Пэнси резко выпрямилась, покачнулась и чуть не свалилась с дивана, взмахнув руками, но Мэри рефлекторно её поддержала, ухватив за локоть. — Я ещё не договорила! Я, вообще-то, важные вещи говорю. Драко... Драко хороший. Он правда хороший. Но он ужасно, ужасно занудный! И ревнивый! И когда он смотрит на тебя своим фирменным взглядом «я-знаю-лучше»... Она скорчила гримасу, которая, по-видимому, должна была изобразить Драко. — ...у меня начинает дёргаться глаз. Вот здесь. Видишь? Она ткнула пальцем себе в висок и замолчала на полуслове, уставившись на Мэри так, словно только что увидела её впервые в жизни. Её тёмные глаза, слегка затуманенные, расширились. — А ты, — сказала она вдруг, тыкая пальцем Мэри в плечо, не сильно, но настойчиво. — Ты... знаешь... ты красивая. Я раньше не замечала. Ну, то есть замечала, но не говорила. Потому что... ну... сама понимаешь. Вся эта... ерунда. Но ты правда красивая. И с тобой интересно. Я не думала, что с тобой будет интересно. А с тобой интересно. Ты... ты смеёшься над моими шутками. Никто не смеётся над моими шутками. Кроме Блейза, но он смеётся надо всем, так что это не считается. Мэри моргнула, не зная, как реагировать. Виски притупил реакции, смягчил углы, и она просто сидела, глядя на пьяную, раскрасневшуюся Пэнси. — Спасибо, — сказала она наконец, и голос прозвучал искренне. — Ты тоже... красивая. — Я знаю, — кивнула Пэнси, поправляя выбившуюся прядь. — Но всё равно спасибо. Блейз фыркнул в кулак, и его плечи затряслись от беззвучного хохота. Тео молча наблюдал за этой сценой с дивана напротив, закинув ногу на ногу, и на его лице было выражение, которое Мэри не могла расшифровать, то ли умиление, то ли насмешка, то ли что-то гораздо более глубокое, запрятанное под слоем привычной невозмутимости. — По-моему, — сказал он тихо, чуть наклонившись к Блейзу. — Им обеим хватит. — Согласен, — кивнул Блейз, вытирая выступившую от смеха слезу и потянувшись за бутылкой, чтобы убрать её в сумку. — Но это было забавно. Определённо стоило того, чтобы открыть виски. Определённо. Пэнси, похоже, исчерпала весь запас энергии, отпущенный ей на этот вечер. Она снова привалилась к Мэри, на этот раз тяжелее, надёжнее, и её веки начали медленно закрываться, как занавес в конце долгого спектакля. Ресницы, тёмные и длинные, бросали тени на раскрасневшиеся щёки. Мэри тоже чувствовала, как усталость накатывает волнами. Камин горел ровно, убаюкивающе потрескивая, и по стенам скользили золотистые блики. Где-то в замке, далеко-далеко, наверное, в башне с часами, пробили одиннадцать ударов. Мэри закрыла глаза. Голова Пэнси на её плече была тёплой и тяжёлой, и это ощущение было странно уютным. Где-то на самой границе сознания, там, где слова уже теряют смысл, она слышала, как Блейз и Тео тихо переговариваются, но слов уже не разбирала. Только интонации, спокойные, убаюкивающие, как колыбельная, спетая на незнакомом языке. Блейз что-то лениво рассказывал, растягивая гласные, Тео отвечал коротко, сдержанно. Она не заметила, как уснула. Просто в какой-то момент грань между явью и сном истончилась, стала прозрачной, а потом и вовсе исчезла, и Мэри провалилась в сон — глубокий, спокойный, под тихий аккомпанемент камина и далёкий плеск воды за окнами.

***

Одно бесконечно долгое мгновение она ещё цеплялась за реальность: чувствовала под щекой шершавую, чуть колючую обивку, слышала убаюкивающее потрескивание камина и тихие, голоса Тео и Блейза, ощущала тёплую тяжесть головы Пэнси на своём плече. Но уже в следующую секунду всё это исчезло. Навалилась темнота, осязаемая, почти материальная, похожая на чёрный бархат, а затем она словно вынырнула из-под толщи воды, судорожно, жадно хватая ртом воздух. Холодный воздух. Влажный, густой, пропитанный запахом тины, ночных трав и чего-то, что таится на дне глубоких озёр. Под ногами захрустела мелкая галька, скользкая от росы, обкатанная водой за сотни лет, и этот звук показался оглушительно громким в мёртвой тишине. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, чёрная гладь Чёрного озера. Луна огромная, неестественно круглая, висела низко над водой, почти касаясь горизонта, и её свет, серебряный, прокладывал по мелким волнам дрожащую, переливающуюся дорожку, убегающую в бесконечность. Туман стелился у самого берега, цеплялся за коряги, за мокрые камни. Было тихо, той неестественной, звенящей тишиной, в которой даже собственное дыхание звучит слишком громко, а биение сердца отдаётся в ушах. Она знала это место. Знала каждой клеточкой тела, каждым нервом, натянутым до предела. Знала этот берег, усыпанный галькой, это бездонное озеро, этот призрачный лунный свет. Она понимала, что сейчас произойдёт и каждый раз, без исключений, сердце начинало колотиться быстрее, сбивчивее, ещё до того, как она его видела. Ещё до того, как слышала этот голос. — Наслаждаешься компанией, принцесса? Голос, глубокий, проникающий под кожу: он раздался за спиной, вкрадчивый и до ужаса знакомый, и Мэри резко, всем телом, обернулась, чувствуя, как галька предательски скрипит под ногами. Том стоял в нескольких шагах от неё, небрежно прислонившись плечом к старому, покосившемуся дереву. Дерево было мёртвым, совершенно мёртвым, без единого листа, с голыми, искорёженными ветвями, похожими на скрюченные пальцы нищего, тянущиеся к небу в безмолвной мольбе. Его поза была обманчиво расслабленной: руки скрещены на груди, голова чуть наклонена к плечу, на губах та самая полуулыбка, которую она когда-то считала пленительной. Но глаза смотрели на неё с выражением, которое она слишком хорошо знала. Там, в этой омутной глубине, клубилось что-то опасное. Ревность. Ярость, прикрытая вежливой, светской улыбкой. Он был красив, до боли, до ломоты в груди, до того щемящего чувства, когда смотришь на что-то совершенное и понимаешь, что это совершенство смертоносно. Лунный свет очерчивал резкие, точёные линии скул, падал на высокий, благородный лоб, серебрил кончики тёмных кудрей. — Том, — выдохнула она, и её голос прозвучал тихо, сдавленно, почти виновато, словно она в чём-то провинилась перед ним. — Я... — Что ты? — он оттолкнулся от дерева одним плавным движением, и сделал шаг к ней. Его мантия колыхнулась за спиной. — Провела прекрасный день? Тебе было весело? Ты много смеялась. Я слышал. Я всё слышал, Мэри. Каждый твой смешок. Каждое твоё слово, обращённое к нему. Он сделал ещё один шаг. Галька хрустнула под его ботинками, неприятный звук, прорезавший тишину. Мэри попятилась инстинктивно, не думая, но за спиной оказалось только дерево, шершавая кора впилась в лопатки сквозь тонкую ткань мантии, отрезвляя и одновременно возвращая в реальность этого сна, которая сейчас казалась реальнее яви. Она чувствовала каждый выступ, вдавливающийся в спину, и это ощущение удерживало её, не давало окончательно провалиться в бездну его глаз. — Ты думаешь, я не вижу? — его голос был почти ласковым. — Думаешь, я не знаю, что происходит в этом замке? В этом теле, в этом времени, за этими стенами, ты думаешь, от меня можно что-то скрыть? Каждый раз, когда ты смеёшься с ним, каждый раз, когда ты берёшь его за руку, каждый раз, когда ты смотришь на него так, как должна смотреть только на меня... Он выдержал паузу, долгую, мучительную. — ...я это чувствую. Он прижал ладонь к своей груди туда, где у обычных людей бьётся сердце, и его лицо на мгновение исказилось гримасой, которую она никогда раньше не видела. Боль. Настоящая, живая, рвущая. Но она исчезла так же быстро, как появилась, сменившись яростью. — Том, это не... — Не что? — он оказался рядом в одно мгновение, быстрее, чем она успела моргнуть. Длинные, бледные пальцы сомкнулись на её подбородке, властно, с той неумолимой, нежностью, которая не терпит сопротивления. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть в глаза, и в лунном свете его кожа казалась мраморной. — Не то, что я думаю? Не то, чем это выглядит? О, прошу тебя, Мэри. Ты позволила ему прикасаться к тебе. Ты позволила ему, этому жалкому мальчишке заправить твои волосы за ухо. Ты держала его за руку, и твои пальцы не дрожали. Вы шли вместе, смеялись вместе, сидели вместе, у озера, у камина, у всех на виду... Ты думаешь, я не заметил, как ты смотрела на него? Как на что-то... прекрасное. Он выплюнул последнее слово с отвращением, как будто сама мысль о том, что кто-то, кроме него, может быть в её глазах прекрасным, была для него личным оскорблением, плевком в душу. Его пальцы на подбородке чуть сжались, не до боли, но достаточно, чтобы она почувствовала силу, скрытую за этим обманчиво нежным жестом. — Он никто, — продолжил Том, понижая голос до шёпота. Его дыхание коснулось её виска, и она вздрогнула. — Жалкий мальчишка. Сын своего отца, который пресмыкался перед сильными, предавал, вымаливал прощение, а потом снова предавал. Ты знаешь историю Ноттов? Нет? А я знаю. Я знаю всё. И этот мальчишка, он та же порода. Слабый. Недостойный. А ты позволяешь ему быть рядом. Ты позволяешь ему касаться того, что принадлежит мне. Того, что всегда принадлежало мне. Его голос дрогнул на последнем слове, сорвавшись почти в рык, и Мэри почувствовала, как воздух вокруг них сгущается, тяжелеет, наполняется чем-то тёмным, удушающим. Лунный свет померк. Тени сгустились. Даже озеро, казалось, замерло, боясь шелохнуться. — Я не принадлежу тебе, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, тонким, ломким. — Я никогда тебе не принадлежала. Ты сам это знаешь. Ты всегда это знал. Том замер. На одно долгое, бесконечное мгновение его лицо окаменело, а потом он улыбнулся. И от этой улыбки, притворно нежной, почти ласковой, полной понимания, Мэри стало страшнее, чем от его ярости. — О, Мэри, — выдохнул он, проводя большим пальцем по её скуле, вытирая невидимую слезу. — Ты правда в это веришь? После всего, что между нами было? После всего, что ещё будет? Ты можешь смеяться с ним сколько угодно. Можешь держать его за руку. Можешь даже смотреть на него этим своим взглядом, тем самым, от которого у меня когда-то остановилось сердце. Но в конце, в самом конце, ты всё равно вернёшься ко мне. Потому что мы с тобой связаны. Сильнее, чем он может себе представить. Сильнее, чем ты сама готова признать. Он не дал ей ответить. Его вторая рука легла на её талию, тяжёлая, собственническая, прожигающая тепло даже сквозь ткань мантии. Пальцы сжались, притягивая её ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Мэри почувствовала жар его тела, странный, неправильный для сна, но до боли реальный. Запах сандала, старых книг и чего-то терпкого, напоминающего грозу перед бурей, заполнил лёгкие. Она упёрлась ладонями в его грудь, но не оттолкнула. Не смогла. Или не захотела. — Ты моя, — прошептал он, наклоняясь ближе, так что его дыхание обожгло её губы. Большой палец на её подбородке сместился, очертил линию нижней губы, медленно, мучительно медленно, и замер. — Скажи это. Скажи, что ты моя. — Я... — голос сорвался, превратился в выдох. Сердце колотилось где-то в горле, мешая думать. — Том, прошу... — Просишь что? — его губы изогнулись в улыбке. — Ох, Мэри, как ты думаешь, хватит ли моего терпения? Мэри промолчала. — О, принцесса... — он скользнул рукой с её талии выше, по изгибу спины, по лопаткам, зарываясь пальцами в волосы на затылке. Легко сжал, заставляя её запрокинуть голову и открыть шею. — Моё терпение на исходе. Ты испытываешь его снова и снова. Ходишь с ним. Говоришь с ним. Смеёшься с ним. Позволяешь ему думать, что у него есть шанс. Он наклонился ниже. Его губы почти коснулись её уха, и каждое слово теперь впечатывалось прямо в сознание, минуя все барьеры. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило не прийти туда? Не вырвать его руку? Не стереть с его лица эту ухмылку? — его голос дрогнул, и на мгновение в его голосе мелькнуло что-то другое. Уязвимость. — Ты моя единственная слабость, Мэри. Единственная. И он... он пытается забрать тебя у меня. Ты не понимаешь, что лишаешь меня рассудка? Он отстранился ровно настолько, чтобы снова заглянуть ей в глаза. И теперь она увидела это: за ревностью, за гневом, за собственничеством, отчаянную, почти животную нужду. Он боялся. Боялся потерять её так же, как потерял когда-то очень давно. И в следующий миг он больше не стал ждать. Его пальцы в её волосах сжались крепче, и он впился в её губы, жадно, неумолимо, стирая всякое подобие расстояния. Поцелуй вышел не нежным. Он был голодным, требовательным, граничащим с жестокостью, и в то же время полным обнажённого, беззащитного отчаяния, что у Мэри закружилась голова и земля ушла из-под ног. Его рука на её талии притянула её так близко, что между телами не осталось ни воздуха. Он целовал её так, будто пытался заклеймить, будто хотел выжечь на ней невидимую печать, которую не сотрут никакие прикосновения, никакие взгляды и тем более никакие сны. А потом, резко, с рывком, он прервал поцелуй и прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. В лунном свете его глаза горели. — Если он ещё раз прикоснётся к тебе, — прошептал он, восстанавливая дыхание, и его голос снова стал тем, прежним. — Я убью его. Медленно. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть и помнить, что бывает с теми, кто пытается забрать моё.