Молодость + Вампир

У Цукунэ всегда были жилистые руки. За прошедшие два года Куруму запомнила каждую нескладную выпирающую косточку в его руке — такой она была в самом начале, когда ему было шестнадцать. Потом кости перестали выпирать так отчетливо, но жилы остались. Очертания и форма говорили ей о том, какой Аоно-кун был слабый, явившись в Академию. Через эту руку она наблюдала за тем, как Цукунэ взрослел. Пока он креп, некогда слабые кости утопали в мышцах под кожей, рубцы затягивались; за минувший год дарованная Микогами печать на цепи легла и сошла с его запястья так же быстро, как мимолетная модная одежда на один сезон. По руке было ясно, как у него шли дела. Какой он был сильный и мужественный. Касаниями она сканировала всё: каждую венку, что оплетала эту руку. Ей теперь было совестно пытаться его гипнотизировать, пытаться поцеловать — и потому она облюбовала его плечо. Казалось, его плоть говорила ей о том, что было бы неудобно и долго выражать словами. Ушиб на суставе, расплывшийся на коже синяк, воспаленные шрамы с запекшейся кровью — со временем эти мелочи стали отдельным языком, на котором Аоно-кун разговаривал с ней, понимал он того или нет. Может, Мока и обрела монополию на его кровь, но кожа, мышцы и суставы Цукунэ были сокровищем Куроно-тян. Одной руки было достаточно. Она стала её суверенной территорией. Иногда на эту территорию выдвигали претензии другие девчонки, но Куруму исторически укоренилась на ней и отдавать не собиралась. Как она облюбовала его плечи, так и Мизоре знала наизусть каждую морщинку на его ладонях, каждую шероховатость и все заусенцы на ногтях. В каком-то смысле они брали от Цукунэ что-то, чего им недоставало в самих себе. Живительная сила крови; надежность и прочность мышц и костей; тепло ладоней. Великодушие. Где-то в коллективном воображении их гарема уже давно была нарисована разноцветная карта души Аоно-куна, где каждая его часть была отдельной страной, и за минувшие пару лет все они играли по правилам его причудливой географии. Естественно и просто, по негласной договорённости. Без слов было даже удобнее. Раньше Куруму с остальными постоянно осыпали Цукунэ любовной лирикой и флиртом разной степени нелепости, но на третьем курсе, когда всем им (кроме Юкари) стукнуло восемнадцать, девочки стали вести себя тише (опять-таки, кроме Юкари). Былые порывы влюблённости стали казаться им глупой блажью, на какую были способны только незрелые шестнадцатилетние подростки. То ли они резко взрослели, то ли злоключения с Алукардом и Гьёкуро вытравили из них беспечность — Куруму не могла сказать наверняка. После всех разрушений, бедствий и потерь, выпавших на их долю, было невозможно стать на рельсы повседневной жизни и притворяться, что ничего не изменилось. Они стали другими. Обретя некоторую зрелость чувств после событий прошедшего года, Куроно-тян теперь считала, что слова многое портили в отношениях. Чувства словно прекращали жить, весь их смысл сводился к тому, что уже высказано: не больше и не меньше. Наверное, думала она, поэтому в любовных романах заветные слова приберегали напоследок: с ними влюбленность умирала и превращалась в полноценную любовь. Влюбленные напитывали речи о любви безбрежной силой, ставя на кон всё, что у них было. Ей казалось, что сирены стояли ближе всего к этой тайне: тайне слова, языка. Сирены. Она часто возвращалась мыслями к визиту Отонаши Сан в академию. Её способности пролегали в сфере слов и голоса, и Куруму порой хотелось нанести ей визит в мире людей и расспросить об этих вещах. Она ей нравилась — потому что, в отличие от остальных девчонок, не разбрасывалась словами в силу своей природы. Как ни крути, а целенаправленный крик Сан мог легко стереть чужие кости в порошок. Когда она говорила, то заглушала все прочие голоса. Поэтому Куроно-тян восхитило то, что Отонаши-семпай смогла спеть на том концерте. Она вывела верную миру собственных сил, и Куруму хотела научиться делать так же. Плюс ко всему Сан была невероятно милой, и Куроно-тян не могла удержаться от перспективы потискать её в ходе следующей поездки в город. С тех пор она думала о ней и о том, насколько хорошо Сан понимала, когда говорить, а когда молчать. Куруму молчать было трудно — как и миру вокруг неё. Разрастающееся суккубье ясновидение сняло пелену молчания с её друзей и близких, открывая перед ней их мысли и чувства. Возможности раскинулись звёздной россыпью на ночном небе, и она не знала, с какой стоило начать. Потому-то она и желала поговорить об этом с Отонаши: этот этап её жизни — этап притирки к собственной силе — был уже пройден, и совет с её стороны был бы очень кстати. Пока её сознание и сердце преобразовывались, Куруму-тян казалось, что она спит с открытыми глазами. Почти каждое утро в зеркале её встречало собственное отражение с опухшими веками. Куроно могла проснуться в 4 часа утра безо всякого желания спать дальше, пока в голове проносились чьи-то чувства и мысли. Она стояла в непрерывном потоке, и в нём было невозможно различить ни единого слова — лишь ощущение, будто кто-то стоит над душой и шумно переговаривается. Тишина стремительно покидала её жизнь. На учёбе эти изменения сказывались скверно. Ей хватало сил только на кружок журналистики, и учителя академии явно подумывали над тем, чтобы вызвать её маму. По идее это должно было пробудить в Куруму тревогу, но между продолжительным недосыпом и опьяняющими новыми способностями она чувствовала, что живёт во сне — и потому не могла придавать этому значения, даже если бы захотела. После метафизического домогательства до Мориоки Гина ей было нетрудно догадаться, что другие студенты тоже станут появляться на периферии её восприятия. В этом полу-осознанном состоянии, с прогрессивно ухудшающимся сном, одной ногой в мире грёз, она скользила меж чужих психических волн. Было в чужих мыслях и счастье, и горе, и симпатия, и отвращение. Смех и слёзы перетекали друг в друга: необъятность каждой отдельной жизни, недоступная остальным, порой неумолимо обрушивалась на неё лавиной. Она была вынуждена видеть и слышать всё: даже вещи, которые предпочла бы не замечать. Тишина отступала. В последние дни это полотно психической энергии стало заполнять чьё-то чувство вины. Оно было неловким, душным и болезненным. Эта тень омрачала ей настроение, когда она была с друзьями: в Клубе Журналистики, в кафетерии, на занятиях. Оно тревожило: источником была точно не она, но ей казалось странным спрашивать девочек о таких вещах. К тому же, постоянно пытаясь держаться на плаву с помощью кофе утром и успокоительного вечером, она всё хуже могла выражать собственные мысли. Суеверные школьники сочли бы это навязчивое чувство за проклятие. Но потом Куруму стала понимать. Цукунэ изменился, стал выглядеть хуже. Некрасиво. Лицо его обрело странную, мертвенную бледность, сделалось жёстче. Аоно-куна будто чем-то отравили. Чувство вины сочилось из него, как гной из запущенной раны. Храня свои способности к ясновидению в тайне от всех (хотя Мизоре первая стала спрашивать, высыпается ли она), Куруму не удержалась от тревожного соблазна узнать, что же Цукунэ так глодало. Чувства его имели вид лежавшего на столе мобильника, который можно было безо всяких последствий прочитать: со всеми переписками и историей звонков. И вот однажды, воспользовавшись его оживлённой болтовнёй с Мокой на перемене, она подкараулила его за углом и выпустила свои новообретённые невидимые руки ему в голову. Куруму-тян жадно вобрала всё, до чего могла дотянуться. Стало ясно, что паразита вины он подхватил от Шузена Иссы. Это было презрение к себе за неспособность решиться на важный шаг когда-то давно; старая и тупая боль под мембраной удобства и умалчивания. Что Исса-сан мог сказать ему, от чего Цукунэ обрел такую похоронную мрачность? В ставшие для неё привычными ночи без сна она всецело отдавалась этому вопросу, остервенело пытаясь докопаться до сути. Порой ей не оставалось ничего иного, кроме как нарезать круги в спальне и иногда упираться спиной в стену. Несколько таких стен отделяли её от Цукунэ в эти ночи, но Куроно-тян чувствовала, что он рядом. Душа болела за него, проросла вглубь до самых костей. Она могла бы рискнуть и тайком пробраться в его комнату в кампусе, но бессонница сделала Куруму нетерпеливой, и она боялась, что возьмёт Аоно-куна со всеми его мыслями и чувствами прямо на кровати, пока он спит. И вот в одну из таких ночей ей будто бы невзначай явилось воспоминание, которое она предпочла бы забыть навсегда. Два года назад во время облавы Совета Безопасности огненный лис Куйо спалил почти весь школьный коридор дотла, метая огненные шары в Куруму и её друзей. До сих пор она помнила мерзкую вонь от собственных жжёных волос. От них пахло обугленным зерном, и смрад этот налип на кожу и одежду на несколько дней. Вина Аоно-куна была такой же навязчивой. В тот день Куйо потребовал от него признаться в том, что он — человек, и понести за это наказание. И Цукунэ понёс его, пожертвовав собой. Умерев. Лишь благодаря Моке, которая влила в этого человека свою кровь и обратила в вампира, он вернулся к жизни. Жертва. Жертва. Постепенно, понемногу, с каждой минувшей ночью она приближалась к ответу. И чем он был ближе, тем сильнее она беспокоилась. Вся её любовь к нему почему-то ставилась под сомнение. Куруму всё чаще стала посещать мысль, что всего того, что она сделала для Аоно-куна, было недостаточно. Даже когда её поцелуй расколол чёрную оболочку Цукунэ и спас его от обращения в гуля. И даже когда она освободила его из плена своего собственного случайного гипноза. Забавно. С того дня почти год прошел, а она помнила его, как если б он был вчера. Пара мимолётных, драгоценных часов тихой жизни, когда он, подчинившийся её воле, говорил и делал так, как Куруму хотела. Чувства его были нереальны: навязаны суккубьей магией, и всё же... тогда они помогли ей. Чуть ли не клещами вытаскивая из него слова о любви, сгорая от отчаяния, она разрыдалась прямо у него на груди в тот день. Все её сокровенные желания исторглись тогда наружу, когда она сидела в своей комнате наедине с беспамятным Аоно-куном. Во всём хаосе и неразберихе мира монстров он единственный был оплотом надёжности и нормальности для неё. На сердце ей полегчало. Но теперь... теперь она снова сомневалась в том, любит ли он её. Навязчивые мысли о некой жертве подпитывали эти сомнения. Куроно-тян никак не ожидала, что ей понадобятся ещё какие-то доказательства в искренности его чувств. Пришлось себе в этом признаться: она не избыла свои желания тогда, наедине с ним. Не до конца. И теперь эти желания смешивались с чувствами Цукунэ в кляклую бурую жижу и заливали ей лёгкие. "Неужели любовь может быть так губительна?" Нет. Она отказывалась в это верить, но и терпеть эти эмоции у неё не было сил. Утром пятницы она всё же решилась спросить Цукунэ в лоб обо всём, что он чувствовал: и о жертве, и о ней, и об остальных девочках. Она подловила его на выходе из уборной на большой перемене; в день, когда Мока уехала с отцом по семейным делам. Без главной соперницы поблизости Куроно-тян точно сможет поговорить с ним по душам. Судя по выражению лица, она застала его врасплох. Куруму показалось, что взгляд Аоно дрогнул на мгновение, но тот прищурился и с невидимым усилием удержал на ней взгляд. Появившаяся на его лице улыбка была из тех, что надевались для сокрытия боли. — Куруму... Доброе утро! "Ах вот как, значит! Прячешь чувства. По-честному не хочешь. Ладно, я тоже так могу." — Утречка, Цукунэ! — почти пропела она, после чего играючи подошла к Аоно и приложила ладонь к его лбу. — Ты что-то бледный сегодня... Тебя бы в медпункт. — Бледный? — Он нахмурился и покосился на суккубу. — Тебе показалось, я... я в порядке. Если честно, ты выглядишь гораздо хуже моего. Будто бы сон потеряла. Как ты? Она знала, что эта забота была отвлекающим манёвром, и потому не ответила. Хотя тот факт, что он заметил это только сейчас, уже говорил о многом. Не изменившись в лице, Куруму, тем не менее, заметила одну вещь: Цукунэ не краснел от её прикосновений. И она не врала по поводу бледности: он действительно выглядел осунувшимся. И каким-то злым. То ли дело было в том, что он так поздно озаботился её самочувствием, то ли в том, что она действительно забыла, когда в последний раз нормально высыпалась, но желание плясать перед ним ритуальные танцы флирта с окольными полунамёками моментально испарилось. Надоело ей играть. — Может, скажешь уже правду? — тихо спросила она. Брови нахмурились от обиды, придав её запавшим от недосыпа глазам крайне зловещий вид. Девичьи ладони взяли его за запястья. — Не отворачивайся, я же тебе помочь хочу... — Ладно, — выдохнул Цукунэ вполсилы и закрыл глаза на несколько секунд. Перехватил руки Куруму и положил ей на грудь. Затянувшееся молчание вновь стало давить на неё. — Ну? — Идём в кабинет журналистики, — быстро проговорил он. — Остальные уже собрались. Тут Куроно не на шутку взбесилась. — Сейчас же скажи, что происходит!! — Дело не только в тебе! Он рявкнул на неё. Злобно крикнул. Куруму никогда не испытывала силы этого голоса на себе: чтобы от него звенело в ушах и так кривилось лицо. Ей показалось, словно её вышибло из собственного тела куда-то чуть в сторону. — Я не узнаю тебя... — То, что я собираюсь сказать, должны услышать все наши. — В каком... — Она безуспешно попыталась сглотнуть ком слёз. — В каком смысле?... Лицо Цукунэ воспринималось как сквозь экран телевизора. Что-то в голове пыталось убедить её, что пространство вокруг было постановкой, спектаклем. Что всё это понарошку: надо было только отыграть свою партию, выйти за кулисы и поздравить других актёров с хорошо проделанной работой. Но занавес всё не опускался. Тяжелое, сокрушительной силы горе притаилось в засаде, долгие недели выжидая своего часа. И вот она смогла его разглядеть, выползавшее из глаз человека, которого любила. Аоно потупил взгляд, и в эту секунду прилив этой удушливой вины поставил всё на свои места. Куруму поняла. Поняла без слов. Он собирался сказать всем в кружке журналистики, что выбирает Моку. Её променяли на другую. Променяли. Баланс сна и реальности в её полубессознательном бодрствовании сместился в пользу сна. Реальность стала слишком страшна. Ей показалось, что под рёбрами обвалилась какая-то дыра, и теперь там внутри что-то густо булькало. Она пытается вдохнуть, но ключом забившая из груди чёрная слизь душит лёгкие, и каждое движение отдается глухим, свистящим хрипом. — Ты так и не дал... — Она сглатывает и касается собственного горла. Ноющая, колючая боль сдавливает его. — Ты так и не позволил мне выиграть... По-честному выиграть у Моки- — Выиграть меня? Как трофей? — отрезал Аоно, после чего сделал глубокий вдох. Внезапная враждебность сгустила воздух между ними, и тут у Куроно-тян закружилась голова. Он снова вздыхает. Складывает ладони на губах в попытке собраться с силами. — Прости, Куруму, — говорит он, стараясь сохранять спокойствие, но голос предательски дрожит. — Я не стану попусту тешить тебя иллюзиями. Так будет правильно. Мазут изливается из трещины в груди, обжигая и дымясь. Она подставляет ладонь, пытаясь понять, настоящий ли он, или же у неё галлюцинации. Понимание ускользает. — Так ты меня не любишь? — Не люблю, — говорит он быстро, не давая себе ни секунды на сомнения и размышления. Конечно, он предпочел рубануть с плеча, а не отрезать понемногу. Конечно. "Я тебя от смерти спасла," — думается ей. — "Даже хуже, чем смерти. От жалкой, ублюдочной недожизни гуля. Я изрыгнула сердце и выплюнула к твоим ногам. И всё равно... и всё равно.... и всё равно ты... ты-ы-ы-ы...." Прохожие студенты оглядываются на них. В глазах Аоно — недоверие и ужас. Неужели она так страшно выглядит сейчас? Сознание Куруму окончательно вышло из собственного тела. В своём теле она себе сама не рада. Она опускает взгляд — и видит красивую девушку с синими волосами и кожей цвета мрамора, которая рушится на колени. Дрожащие руки упираются в пол; горячие, разъедающие слёзы блестят на ладонях. Из горла рвотно струится вопль. Он не мог принадлежать ей. С запозданием, как едва поспевающая за вещью тень, она понимает, что мысли вытекают из неё с этими криками; всё, что приходило на ум, она говорила вслух. Все её желания вспенивались наружу, голова раскалывалась надвое. Куроно-тян оставалось лишь наблюдать за действом вне собственного тела, хотя она точно была не мертва. Мертвецы не делали таких вещей, которые сейчас вытворяла она. Видимо, так её разум пытался справиться с ситуацией. С "ситуацией". Ситуация разворачивалась следующая. Вот она хватается за штанину Цукунэ и бессильно повисает на ней. Вот он пытается помочь ей встать, голоса почти не слышно за шумом в ушах. Вот её ноги подкашиваются, и он берёт её под обе руки, вытягивая на свой уровень. Вот пылающий взгляд Куруму поднимается на Аоно-куна — единственного, кого она любила по-настоящему; как не любила никого и никогда. Её ужасает то, что она видит. В Цукунэ блестит стальная, безжалостная решимость. Твёрдый взгляд, на котором всё равно предательски закипают слёзы. Ей хочется, чтобы он был грубее. Чтобы он просто отшил её, как сделал бы Гин в свои худшие годы, и было бы проще его возненавидеть. Ей хочется, чтобы он был нежнее. Дал ей хоть какой-то знак, призрачный полунамёк на то, что он всё равно её любит и делает это ради её блага. Что угодно, лишь бы не эта поганая золотая середина благопристойности и обычной "человеческой" теплоты. "Ситуация" продолжается. Вот её ладони горячо пульсируют; вот щёки Цукунэ краснеют. Слёз так много, что Куруму чудится, будто её лицо оплывает и стекает на пол, как горячий воск — пока от неё не остается лишь пара покрасневших жадных глаз. Как много увидели эти глаза всего за одно утро. Мир вокруг сбивается с привычного ритма. Растрёпанный Аоно-кун тянется и хватает её за руку: впервые за два года он так отчаянно пытается её удержать. В этом порыве Куроно-тян что-то осознает, и хаос затихает. Нет, не затихает — встаёт на паузу. А потом разбивается на куски со страшной силой. — ТОЛЬКО СЕЙЧАС СПОХВАТИЛСЯ, ДА?! ТЫ СВОЛОЧЬ! СВОЛОЧЬ!!! Стены коридора дребезжат от её рёва. Куруму становится до безобразия просто и легко вырваться из его хватки. Становится просто нестись по коридорам школы невесомой походкой. Пока она бежит по коридору, через фойе, на улицу, встречный ветер сдувает с её перепачканного лица амбиции, надежды и горечь. Всё замолкает; лишь ботинки Цукунэ стучат где-то позади неё. А она уже бежит через рощу почерневших голых ясеней — подальше от школы. Через её голову сквозным выстрелом проходит мысль, что эти деревья были голыми даже летом. Они всегда были мертвы. Вот бы и ей так же научиться. — КУРУМУ! — чей-то голос распарывает воздух за её спиной, но Куроно-тян не может понять, чей он. Неужели это Цукунэ? — КУРУМУ, ПРОСТИ! Неужели он? Неужели он не понимает? Сердце Куроно-тян теперь было отравлено, и если вернуть его себе обратно, то ей не выжить. Она бежала от него, как от самой смерти: без криков о помощи, без театральной паники. Лишь адреналин и кристально чистое намерение уйти отсюда. — Куруму! Куруму, стой! Прошу тебя! Там впереди шоссе! "Только попробуй догнать меня — и я высосу из тебя всю любовь вместе с душой." Ноги уже несли её к высеченному в прибрежной скале туннелю автострады: туда, где ездил автобус Нурари, где можно было попасть из мира академии в мир людей. Где не было света и тепла. Она срезает через заросли кладбища и нехарактерно спокойно бежит вдоль дороги, пока Аоно-кун зовёт кого-то. Вход в арку туннеля обдаёт приятной прохладой, и Куроно-тян, не прекращая бег, закрывает глаза. За эти пару секунд она отдыхает и высыпается так, как не высыпалась последние несколько недель. Тьма приветливо обволакивает её бархатным одеялом. "Убежала. Слава богу." В какой-то момент вокруг становится так темно, что она перестает понимать, по-прежнему ли закрыты её глаза. Вокруг ничего не было. Нет, не совсем: чуть вдалеке перед Куруму сгущается мутное пятно и плывет ей навстречу. Но она стоит на месте. Она уснула? Она в обмороке? Куроно-тян не помнила момента, когда потеряла сознание, но то, что предстало перед ней, никак нельзя было назвать реальным. Пятно подплыло к ней совсем вплотную и затем, словно вспомнив законы реального мира, очертилось. Пятном оказывается старое окно в гладкой кирпичной стене. Ей ничего не остаётся, кроме как заглянуть в него. Внутри всё мерцает цветом сепия. И вот она видит... она видит... Это просто старая комната с облупившейся краской, кучей мусора и относительно сносной кроватью восемнадцатого-девятнадцатого века — и всё же... Почему-то там внутри так уютно. Так по-родному. До боли по-родному. После всего, что она пережила за сегодня, Куруму оказывается не в силах сопротивляться такой обезоруживающей, пусть и непонятной, нежности. Она хочет туда. Всё её тело обращается в единый торжествующий крик. Она хочет туда. Внутрь, скорее, внутрь, главное — на подоконник запрыгнуть и до ручки достать. Она шевелит собственными ногами и чувствует под ними землю. Окно не становится ближе, но и не ускользает вдаль. Она тянется к ручке, отрывает одну ногу от земли, но оступается и падает. Оступается и падает. Пространство растягивается и срывается с привычного места, как канцелярская резинка. Руке не ухватиться за подоконник — соскальзывает. Камень гладкий и обтекаемый. Гладкий, как панцирь первородного тела Алукарда.

***

Хуан Фан Фан посмотрел во тьму туннеля и переглянулся с Юкари. Сендо-тян уперла руки в боки и покачала головой. — Академии давно пора разжиться бюллетенями по технике магической безопасности. Именно такие случаи они и должны предотвращать! — Она сняла с головы несоразмерно большую остроконечную шляпу и провела пятернёй по налипшим на лоб волосам. — Хотя Куруму даже с таким флаером бы сунулась, куда не надо, и раскрутила бы тут полномасштабную магическую аномалию. Аоно-кун метнул в её сторону резкий взгляд. Фан Фан понимал, что Сендо-тян пыталась отшутиться от собственной тревоги за Куруму, но сейчас действительно было не до смеха. Лишь прислонившийся к стене арки водитель автобуса усмехнулся, чуть приподняв козырёк кепки. Фан Фана выцепили во время большой переменки: Цукунэ ворвался в кабинет кружка журналистики со словами, что Куруму пропала. Естественно, все тут же подорвались с места: он, Руби, Мизоре и Юкари. Акашия-сан и Кокоа были в отъезде вместе с отцом: сказали, что навестят Акуа и посмотрят, как она справляется с восстановлением клана Шузен. Когда они добрались до места, где Аоно в последний раз видел её, Куроно-тян было уже не найти. Никаких следов она не оставила — и это тревожило Фан Фана больше всего. Нурари-сан же присоединился к ним, заметив ребят на своей территории, и теперь с привычным глумливым выражением наблюдал за ними. У него был вид стервятника, выжидавшего смерти самого слабого зверя в стаде. Будь Фан Фан главой клана, он бы бросил все ресурсы на то, чтобы выставить этого типа подальше из Академии Ёкай. Водитель не раз помогал им, но всё это казалось частью одной масштабной игры, правила которой были известны лишь ему одному. Фан Фан ненавидел положение пешки в чужой шахматной партии. Будучи наследником мафиозного клана, он чуял подковёрные интриги за версту. — Давай серьезно, Юкари, — вздохнул Хуан-кун и попытался настроиться на собственный энергетический центр. Ощутив опору в животе, он выпустил восприятие наружу и стал ощупывать стены туннеля. Меж двух его закрытых глаз раскрылся третий, жадно сканируя окрестности. — Значит, Куроно-сан бежала сюда? — Да... — Цукунэ явно собирался сказать что-то ещё, но вдруг замолчал. — Её что-то напугало? — спросила Мизоре. — Что вообще произошло? Ты в такой спешке позвал нас... — Страх тут не при чем. — Молчавший до этого водитель подал голос и затянулся сигарой, слова вытекали наружу вместе с дымом. — Дело в боли. Да, мой юный друг? Стоявшие по бокам от Цукунэ Руби и Мизоре синхронно посмотрели на него. — Ты ведь хотел нас собрать в кабинете кружка зачем-то? — Тоджо-сан сложила руки на груди и склонила голову набок. Аоно ответил не сразу. Поначалу сникнув, он чуть вздрогнул, как при резком пробуждении, и поднял взгляд на собравшихся. И тут Фан Фан почувствовал, что сердце Цукунэ словно выскребли из груди. Видение якши у него по-прежнему хромало, но не заметить такую пробоину в его ауре было невозможно. Юкари рядом с ним побледнела, по тонким девичьим рукам засеменил мандраж: она тоже почувствовала. Не успел он осознать это, как тут же приобнял её за плечи. Психическое пространство налилось чем-то густым и вязким, и оно тяжелыми гирями легло на плечи Фан Фана. — Я выбираю Моку, — выдохнул наконец Цукунэ, и его аура исторгла волну красной пены. Никто, кроме Фан Фана, её не видел, но все ощущали. В воздухе запахло железом. — Я остаюсь с ней и только с ней. Я хотел собрать вас вместе, чтобы сказать об этом, но Куруму стала меня расспрашивать в коридоре и узнала первая. Странная невидимая энергия вилась вокруг него: боль, с которой наружу выходит что-то старое, прелое — что-то, чему следовало выйти уже давно. Душное, порченное энергополе перетекло в запах сигаретного дыма: Нурари пускал витиеватые кольца в воздух над ними. Фан Фан подошел ближе к Цукунэ, не прекращая придерживать Юкари. Лицо Аоно-куна постарело лет на десять. — Так тебе велит сердце? — Шираюки первая нарушила тишину. — Да. — Мы ведь можем остаться друзьями? — Думаю, да. — Его глаза чуть светлеют. Не двигая головой, Фан Фан тихонько скользил взглядом от девчонки к девчонке. Мизоре сует руки в карманы толстовки и коротко кивает, лица не видно. Юкари давит слёзы — но улыбается; рука лежит поверх ладони Хуана-куна и крепко сжимает. Озарение медленно подступает откуда-то извне, и Фан Фан уверен, что в эти секунды его ощущают все: как касающийся кожи луч света. — А так хотелось остаться игрушкой для твоих утех... Всех синхронно передернуло, как от разряда дефибриллятором. Слова Руби были так внезапны и так неуместны, что Хуан-кун фыркнул в отчаянной попытке подавить хохот, но сорвался и заржал, выплюнув всё, что было во рту. Смех его походил на падучую судорогу. Когда внутри всё улеглось, Фан Фан заметил, что к лицу Цукунэ вернулась присущая молодость. Кажется, оно сгладилось ещё сильнее. Рукой он ощутил, что дрожавшие в груди Юкари всхлипы перетекают в сдержанные нервные смешки. Хоть ей удалось сохранить серьёзный вид. — Кошмар, Руби, — прокомментировала Мизоре вполголоса. — Извини, — усмехнулся Цукунэ, на короткий миг заразившись истерикой Фан Фана. — Игрушкой быть не дам — только другом. Рука Тоджо-сан легла на грудь и лёгким движением смахнула что-то неосязаемое. Она закрыла глаза и сделала долгий, глубокий вдох. — Боли слаще, пожалуй, не припомню... — Запоминай, пока не остыла. — Даже чуждый их компании голос Нурари ощущался по-особому правильно в этот момент. — С таким грохотом иллюзии рушатся лишь раз в жизни. Студенты как по команде синхронно опустили головы в почтении, и даже Фан Фану пришлось согласиться со словами водителя. Отработав положенную минуту молчания, Шираюки зашагала к арке туннеля и присела на корточки, вглядываясь в асфальт. Доносившийся с прибрежного утёса бриз гладил её сухие, похожие на дикобразьи иглы волосы. — Куруму не стоило переживать это одной, — констатировала она и повернулась к остальным. — Надо найти её. Юкари, удалось что-нибудь узнать? — Так ведь я тоже вообще-то-, — начал было Фан Фан, но Сендо-тян его перебила. — Ну, то, чем нас обдало минуту назад — это от негатива между Куруму и Цукунэ. Но он идёт от эмоций. Я никогда раньше не видела, чтобы такая сила могла заставить кого-то исчезнуть... — А-а-а, но ведь это случилось не абы где, а возле автобусного туннеля, — заметила Руби. — Видение у меня не такое острое, как у тебя, но туннель ведь является вратами между Академией и внешним миром... так? Она вопросительно посмотрела на водителя, и тот в аристократичной манере кивнул, стряхнув пепел с сигары. — И как нам теперь её искать? — По идее, должны остаться какие-то обрывки энергии. — Руби задумчиво наматывала прядь волос на палец, расхаживая между стенами туннеля. — Насколько я знаю, суккубы не умеют перемещаться между физическими пространствами. — Может, она сама ничего и не делала. Может, её... похитили? Их с Юкари болтовня перебивала всякие попытки Фан Фана вставить слово в беседу, и в какой-то момент он фыркнул и зашагал глубже внутрь, не отрывая взгляд третьего глаза от земли. Неприятная паутина обиды оплела сердце, и Хуан-кун позволил себе презрительно скривить губы в темноте. "Почему меня до сих пор не принимают всерьез? Неужели я не показал, чего стою, когда надрал зад Ся Лону и пережил весь этот кошмар Фэйри Тейл вместе с ними?" Облако негодования затмило разум на секунду, и тут перед его глазами что-то блеснуло. Присев, Фан Фан коснулся земли в попытках понять, на что смотрит, но там ничего не было. Нет, не так. Там не было ничего физического. По опущенным пальцам побежал вверх блестящий, холодный мазут, оплетая запястье, как многоножка. Он тут же вскочил на ноги, рука стряхнула непрошенную аномалию. Мерзкое, обезоруживающее чувство надавило на него, как надгробная плита. Ему показалось, что он уходит под землю, как если бы стоял в болоте. И тут до него дошло, что это было. Отчаяние. Вдоль темного туннеля блестящим шлейфом тянулось отчаяние Куроно Куруму. Оно было концентрировано настолько плотно, что обрело форму в мире энергий. Невидимые руки потянули Фан Фана дальше, особый оттенок пережитого чужого чувства подогревал нездоровое любопытство. С каждым шагом казалось, что он постепенно разматывает бинты на теле древней мумии. Полоса отчаяния шла ещё шагов тридцать, а потом... просто обрывалась. Хуан-кун замер, как вкопанный, уставившись в пустоту. Прислушался к ощущениям: ничего. Как отрезали. Разве что... Нити энергии в туннеле растягивались, расслаивались: чем дальше вглубь, тем свободнее была ткань мироздания. Таково было устройство любых межпространственных врат. С помощью простых тайных ритуалов можно было переместиться из одной точки мира в другую. Это работало, как пароль или ключ. Сложных манипуляций проводить не требовалось, и любой, у кого была "кодовая фраза", мог переместиться между местами на далёкие расстояния. — Но ведь любой с нужными навыками мог бы открыть в этой простой структуре потайной ход, так? — пробормотал он вслух, вглядываясь в кромешную тьму. — И работал бы он тоже просто. Но активировался не ритуалом, а... Всё стало на свои места. Эту дверь, этот портал, в которую провалилась Куроно-тян, открывали эмоции: слишком тяжелые для него, но достаточно сильные для неё. Удивительно, как она не умерла от такого. Он развернулся в темноте и увидел ослепительное пятно света снаружи, после чего зашагал обратно к остальным. По стенам скакало эхо от криков Юкари, которая, видимо, только сейчас заметила, что Хуан-кун исчез. Солнечный свет застелил всё перед глазами, и он прикрыл лицо ладонью, морщась. Длинная тугая коса якши встрепенулась от внезапного порыва холодного ветра. И Сендо-тян, и Руби молча уставились на него в недоумении. — Это карманное измерение, — произнес Фан Фан, отдуваясь из-за подступившей непонятно откуда одышки. — Отчаяние Куруму... открыло... врата на другую сторону. Сейчас этот портал открыть невозможно. Для этого нужна несоизмеримая душевная боль, и... Он виновато взглянул на Мизоре. Глаза юки-онны потемнели и стали совсем непроницаемы. — ...и только Куруму смогла испытать её. — Значит, она...? — пробормотала было Шираюки. — Нет. Смерть оставляет в пространстве другой отпечаток. — Хуан-кун пытался звучать обнадеживающе, но сейчас тон его голоса походил на медицинское заключение хирурга. — Она жива. Непонятно, где, но жива. — Да, — согласился Цукунэ и положил руку Фан Фану на плечо. — Ты прав. Куруму так просто не сдаётся. Он звучал уверенно, но на глазах дрожали блики солнца; желваки беззвучно сжались в немой мольбе. Хуан-кун с нехарактерным хладнокровием положил ладонь поверх руки Аоно и коротко кивнул. — Есть идеи, где нам её искать? — Звонкий голос Юкари вспорол возведённую тишину, как напильник. — Она же не может телепортироваться в физическом мире... — Руби замолчала на несколько долгих секунд, приложив ладонь к подбородку. — Что-то не сходится. Как ей удалось исчезнуть? — Ну... Она суккуб. — Фан Фан пожал плечами. — Может, она ушла не в физическое место, а в чей-то сон... — Эй, дяденька. Может, вы что об этом знаете? С типичной детской непосредственностью Юкари зашагала к Нурари-сану. С каждым её шагом на лице водителя всё шире расплывалась ухмылка. — Увы, юная леди, — усмехнулся он, в показной стыдливости надвинув кепку на глаза. — Туннель строил директор Микогами. Я — всего лишь проводник. О том, как устроен этот проход, можно было бы узнать у него... не будь он мёртв. — Любой гений держит свои гениальные идеи где-то на бумаге, — заявила Сендо-тян, водрузив шляпу обратно на голову и проведя пальцами по полям. — Предлагаю пойти в кабинет директора и перевернуть там всё вверх дном. На последней фразе её детское лицо обрело хищный оскал. — Цукунэ-са-а-ан, — протянула она, вальяжным танцем приближаясь к нему со сцепленными за спиной ладонями. — Ты же теперь новый директор школы? Проведёшь друзей по блату? — Ключи от кабинета — у Иссы. Секунда молчания. Две. Три. Аоно кашляет в кулак. — Тогда взломаем замок. — Там магические печати. — Их тоже снесём. — На них охранные барьеры с ответными порчами! — Руби будет живым щитом в случае чего. — Когда возвращается Исса-сан? — вклинилась Мизоре. — Через день. Может, два. — Мы можем позволить себе ждать так долго? — Плюс, совершенно непонятно, куда ведут врата, через которые прошла Куруму, — добавил Фан Фан. — Может, она просто угодила в межпространственный пузырь... а может, кто-то за ней охотится уже сейчас. — Если что, мне идея Юкари нравится... — пробормотала Руби, безуспешно пытаясь скрыть румянец на лице. — Руби согласна, Хуан-кун тоже неравнодушен, — подытожила Сендо, сложив руки на груди. — Три к двум, большинство побеждает — значит, идём к директору. — Магия Микогами — это не шутки, его печатями можно было заточить Алукарда! — напомнил Цукунэ. — Я волнуюсь за Куруму не меньше вашего, но я не хочу, чтобы ещё и вы пострадали. Мизоре подошла к нему и легонько боднула локтем в бок. — А мы смогли продержаться против Алукарда, пока его не уничтожили. Помнишь? Фан Фан улыбнулся, наблюдая за тем, как Аоно-кун проминается под натиском бесцеремонной нахальной удали, что искрой перенеслась от Юкари к остальным. Наконец, у Цукунэ вырвалось сквозь сжатые губы долгое и недовольное "пфффффф". Он быстро зашагал вслед за юной ведьмой, пока та с дрожащим от беспокойства и обиды голосом приговаривала сквозь зубы: "смотри, не помри там, корова, а то столько сисек пропадёт". Иногда её защитные механизмы ужасали Хуана-куна. В такие моменты Юкари звучала, как последний хикикомори, и он особенно ясно видел пролегавшую меж ними культурную пропасть. Силуэт Нурари-сана постепенно уменьшался, пока они шли к Академии. Лишь Фан Фан обернулся разок и увидел за ветвями кладбища маленькую иссиня-чёрную точку: он так и не сдвинулся с места. Отогнав непрошенные мысли и тронувший спину холодок, Хуан по старой привычке стал растирать две китайские монеты меж пальцев и направился к зданию служащих. А водитель всё наслаждался ароматной "Monte Cristo", неспешно выдыхая причудливые узоры и порою усмехаясь собственным мыслям между затяжками. Ему нравилось работать от силы один день в неделю: было много времени на размышления и простое безделье в тишине. Умение сливаться с окружающим ландшафтом он отточил до блеска. Как и умение наблюдать. — Подумать только... Ты, наверное, думал, что самое страшное в Академии Ёкай — это чудища. Он цыкнул, покачав головой. Сигара изжила себя. Нурари стряхнул оставшийся пепел, после чего снял перчатки, выкопал неглубокую ямку и вложил в неё окурок, словно это было зёрнышко. — Сердце одинаково разбивается что у человека, что у ёкая, Аоно-кун. Но утрата любимых — дело обыденное.

***

"I'm a, I'm a I'm a, I'm a, I'm a, I'm a I'm a pretty boy livin' on the West side Livin' so loud, you could never hear me cry-aaaaah-eye, eye-aaaaah-ah See no tears run down my eyes Oh, these hills, they burn so bright Oh, these hills, they bring me life Oh, these hills, baby, oh, these hills, baby" Мориока Гиней крутил педали и подпевал песне в наушниках, чуть ли не пританцовывая на сиденье велосипеда. Хоть он никогда не нуждался в подобном транспорте ввиду врождённой скорости, жизнь в мире людей требовала внешне соответствовать местным обитателям. Это значило одно из двух: либо медленно — болезненно медленно — разгуливать по городу пешком, либо разжиться машиной, мопедом или другим способом передвижения. Большими деньгами он не располагал, поэтому выбор пал на велосипед. Ему всё равно приходилось делать сознательное усилие, чтобы не разболтать педали и цепь привычно быстрыми движениями ног. По левую руку от него бледно-кремовой россыпью раскинулся песчаный пляж на километры вдаль. Лазурные морские волны набрасывались на песок и ползли обратно в безудержном цикле страстей. Солнце разогревало грядущий день, как сочный стейк на решётке гриль. Поездка за покупками сулила лёгкий и беззаботный налёт на рыбацкую лавку. "I'm a pretty boy livin' on the West side Poppin' blue pills and sippin' on fi-aaaaah-eye-nest, eye-aaaaah-ah No more fears and no more lies I tell myself to sleep at night Amongst these hills, baby Amongst these hills, baby" Он с трудом мог дождаться, когда вернётся в прибрежную гостиницу, услышит слова одобрения от Марин и увидит благодарную улыбку Сан. Ему нравилось быть мужчиной в доме, справляться с ручной работой и в целом делать дамам приятно. Гин настолько хорошо вжился в новую роль, что иными вечерами это его пугало. От прежнего Мориоки-куна из Академии Ёкай не осталось и следа, а смущением и краснотой щёк перед лицом пассии он мог посоперничать с самим Цукунэ. С тех пор, как он увидел Отонаши-семпай на весеннем концерте, Гин не мог перестать чувствовать всякое. При всей его собачьей необузданности в учебные годы, раньше вина, похоть и нетерпеливость Мориоки поддавались контролю. Но после того выступления всё понесло наружу, и он уже не мог делать то, что делал со всеми понравившимися девушками. Перспектива наблюдать за Сан с безопасного расстояния, как за луной, наполняла его сердце благоговейным покоем. Теперь же, как это происходило с реками и морями при приближении реальной луны на небе, близость Отонаши выдавливала из него чувства, о масштабе которых он даже не догадывался. И за всеми этими событиями еле заметно проступала тень Куроно Куруму. Гиней не понимал, как, но точно был уверен, что здесь не обошлось без суккубьих фокусов. Слыхал он и о приворотных зельях из пустозвонного трёпа Юкари, когда та хотела совратить Цукунэ и Моку. Хоть ей это и не удалось, было понятно, что Сендо-тян на такое способна. Но у Мориоки был острый нюх: в его стаканчик ничего не могли подмешать в ту ночь. Так или иначе, с тех пор ему стало слишком много всего. Много этого мира, много чувств и эмоций, много мыслей. Сердце давилось и слепло от того, как Сан была красива и... как она просто была. Сама по себе. Целиком. В ней восхищало всё. Он уже сделал первые шаги, чтобы сблизиться с ней. Поступить в прибрежную гостиницу после выпуска из академии. Посмотреть ей в глаза на концерте и придумать новый, тайный язык, который теперь жил в пространстве меж их взглядов. Даже он сам не был такого высокого мнения о себе. Он не мог поверить, что был способен на нечто столь самозабвенное. Периодически Гин мог поклясться, что замечал следы Куруму в обрывках собственных снов — и это укрепляло его подозрения. Что-то она сделала с ним тогда. Не будь ему так парадоксально комфортно в присутствии Сан, он бы уже давно заявился в академию с вопросами. Но, частично из привычки от прошлого раза с Фэйри Тейл, Мориоке не хотелось отходить далеко от Отонаши-семпай. Он вообще заметил, что ангельская красота и невинность были лакомой добычей всяких отморозков, вроде Фуджисаки, Куйо и доброй половины мужского кампуса академии. — Бредятина отборная, — фыркнул Гин собственным мыслям и покачал головой. — Братан, проспись уже, а. Серьёзно. Навоображал себе тех, кого можно обвинить в твоих поехавших эмоциях, Мишима недоделанный. Он свернул за угол и направился к прибрежным рыбным лавкам. С каждой такой поездкой маршрут до одного знакомого рыбака постепенно отпечатывался в мозгах, и Гину оставалось лишь доехать до него. Было понятно, куда надо ехать, что говорить и сколько предложить денег — но тут его пальцы сами нажали на ручной тормоз. Колёса велосипеда протёрли тонкую чёрную полосу на асфальте. Мориока-кун стал как вкопанный и внимательно принюхался. Ему это не чудилось: ветер отчётливо доносил аромат парфюма Куроно Куруму. Она была рядом.