Молодость + Вампир

Голова раскалывалась. В бессознательном бреду Куруму видела, как её тянут в разные стороны за голову и ноги. Серая ряска дурных снов сшивалась в смутные образы. Она пыталась отгородиться от них, но руки проходили как сквозь воду. В дыму лихорадившего мозга чужие лица переплетались между собой. Цукунэ становился Куйо, Куйо — Кирией, Кирия — Гином. Они шевелили губами, и с них капал мазут. Куроно-тян вскрикнула так громко, что разбудила саму себя. Мутное пространство стало лениво очерчиваться перед глазами. Лоб пульсировал острой болью. Снизу неприятно поддувало. Вдруг её стало укачивать, и Куруму наконец поняла, что лежала у кого-то на руках. Зажмурившись, постаралась привести мысли в порядок. Кажется, её положили на землю. Какое-то время — минуту, две, три — мир продолжал кружиться перед ней. Окончательно придя в себя, Куроно-тян поняла, что из одежды на ней был лишь бежевый свитер, слишком большой для её фигуры, вымазанный в чём-то чёрном и красном. Она посмотрела на ноги: бёдра и колени были заляпаны... "О нет... что со мной сделали?..." Куруму только и успела сесть и дотронуться до бёдер, как вдруг на периферии будто бы сам по себе сформировался Мориока Гиней. Нет, не сформировался: просто она заметила его только сейчас. Оборотень сидел подле неё в тени большого прибрежного моста, откинувшись на пологой каменной кладке. Это могло бы сойти за типичный отдых на каникулах, но из общей картины выбивалось то, что у Гина отсутствовала верхняя одежда. И левая рука. Рука? Там, где должен был быть локоть, кровоточила страшная рана. Под Гином уже натекла небольшая лужица, одна штанина брюк намокла. Мощная грудь прерывисто дышала. Глаза не открывались. — ГИН! — взревела она, не успев даже удивиться хлынувшим наружу слезам. — Гин, что с тобой?! Гин!! Гин, очнись! Она хотела вскочить на него, но ноги были как из ваты; пришлось ползти. — Гин? — взмолилась она, добравшись до Мориоки. Дрожащие пальцы перебирали его волосы. Он поморщился и застонал. — Гин, пожалуйста... пожалуйста, не засыпай. Куруму прижалась к нему, бессильно нашёптывая на ухо. Внезапный всплеск эмоций выжал те немногие силы, что оставались в ней, и она чуть не провалилась обратно в обморок. Пока не увидела, как уцелевшая рука Гина оживает и словно сама по себе тянется к её бёдрам. Грубые, все в мозолях пальцы скользнули под свитер и сжали несоизмеримо нежную грудь. Покраснев так сильно, что слёзы на щеках чуть не закипели, Куруму от всей души двинула кулаком ему в челюсть. Рука отдернулась, как ошпаренная. Гин тут же открыл глаза и взялся за подбородок, поднимаясь. — Сразу две уже никогда не потрогаю... — вздохнул он. Увидев злобно оскалившуюся Куроно-тян, ухмыльнулся и добавил. — Знаю. Трагедия! Но ничего, одной рукой тоже о-го-го сколько можно сделать. В эти секунды она и любила, и ненавидела этот беспечный хриплый голос. Этот тупой акцент из Осаки. — Ты идиот! — крикнула она и неожиданно для себя вновь зарыдала. Сама не поняла, почему. От того, что Гин посмел домогаться её в такой ситуации? От того, что ей всё равно было его жаль? — Почему ты шутишь?! Как ты можешь сейчас шутить?! Посмотри на себя! Дурак! Дурак!! Оборотни славились своей скоростью и регенерацией, но отрастить заново руку было под силу разве что Акаше Бладривер. А ему всю жизнь оставалось ходить калекой. Мориока Гиней пожертвовал своим телом, чтобы спасти Куруму. Она рыдала, уткнувшись ему в грудь, пока эта мысль калёным клеймом отпечатывалась в уме. Вслед за ней в голове каскадом посыпались воспоминания о последних двадцати четырёх часах. Она вспомнила о Кирии, о Куйо, о мерзком запущенном особняке, о холодном коконе отчаяния, о появившемся во тьме туннеля окне. А когда вспомнила о Цукунэ, в груди словно гильотина упала. "Нет. Только не сейчас. Разберусь со своими чувствами потом." — Это Кирия сделал? — спросила она осипшим голосом. — Да, — буркнул он и снова откинулся на каменную кладку. — По-другому было никак. — Поверить не могу, что тебе удалось меня найти. — Она беспомощно огляделась по сторонам, вытирая слёзы рукавами свитера. — Мы в Ишиномаки, да? — Угадала, — ответил он, тяжело дыша. Гин держал культю в здоровой руке и пристально в неё всматривался. — У тебя кричащий парфюм. Я ни с чем бы его не спутал. — Правда...? — Она не смогла скрыть неловкость в голосе. — А ты... ты хорошо меня знаешь. Мориока-кун перехватил её взгляд и тут же отвёл глаза в сторону. — Не надо так говорить. И смотреть. Куруму ухватилась за его смущение и продолжила наступление. Что угодно, лишь бы не думать об Аоно-куне. — О. Что, задела за живое? — Хватит, Куруму-тян. — Он прикрыл глаза в явной попытке сдержать эмоции, но в последний момент ядовито ухмыльнулся. — Боишься настоящей близости, да? Или не можешь нормально принять комплимент от женщины? — У меня, может, и не достаёт руки, но я и с одной смогу тебя как следует наказать. — Я всё Сан расскажу. — Ну вот, — облегчённо выдохнул он. — Вот это та Куруму, которую я знаю! Сделай одолжение и не лезь мне в душу, ладно? — Серьёзно? — Серьёзно. Лучше уж пощёчины, чем это. — Какие мы нежные, — сказала Куроно-тян вполголоса и тонко улыбнулась. — Прямо как тогда, на весеннем концерте. Гин заметно нахмурился и впился в неё бешеным взглядом. — Что? — Да так, ничего, — захлопала она глазками. — Сейчас вообще не время и не место об этом говорить. Ты смог от них оторваться? От Кирии с Куйо. — Я оборотень, детка, — фыркнул он. — Меня никому не догнать. — Ну, раз нас до сих пор не настигли, то да. Оба замолчали и какое-то время сидели под мостом. Небо над головами было непроницаемо пасмурным, море зеркально имитировало эту серую скуку. Иногда по мосту проезжали машины, редкие зеваки проходили по набережной. Куруму взглянула на оставленные Гином следы на пляжном песке. Он шёл вдоль берега, местами отпечатки ног были тёмные от крови. Куроно-тян тронула свой лоб и поморщилась: шишка вспыхнула болью. Затем посмотрела на то, что осталось от его левого локтя, и тут же вскочила, хватая Мориоку под обе руки. — Вставай, тебе надо в больницу. Он даже не попытался подняться. Куруму показалось, что Гин весит целую тонну. — Нет. — Перестань спорить, дурак! Смотри, сколько крови! — Нет, ты перестань спорить! — Он отпрянул от неё и с трудом поднялся на ноги. — Если придём туда, то нас завалят вопросами о том, что произошло, и люди мигом поймут, что мы — монстры. Думаешь, после того, что тут случилось с Алукардом, таким, как мы, будут рады? Куроно-тян замерла, задумавшись над его словами. — Не знаю, как ты, а я не хочу сидеть в обезьяннике и отвечать на бесконечные вопросы полиции. Или кому там у них поручают разбираться с такими, как мы. — Чёрт. Ты прав. — Куруму закусила палец в тревоге. — Что же делать? Ты явно не в состоянии бежать. — Регенерация остановит кровь, не помру, — заверил Гин и пошатнулся. Куруму схватила его за плечи, стараясь удержать на ногах. Он зажмурился. — Твою мать... Голова идёт кругом. — Тише, — прошептала она и убрала с его вспотевшего лба чёрные пряди. Мориока-кун выглядел бледнее вампира. — Будешь болтать с такой кровопотерей — отключишься. Но он не унимался. — Я так понимаю, ты не можешь вернуться в Академию так же, как оттуда ушла? — Нет... то есть... Я не знаю, как так вышло. — Как ты вообще оказалось в старом Ишиномаки? — Он посмотрел ей в глаза, хмурый и обеспокоенный. Оставшейся рукой робко сжал подол её свитера. Она рассказала. Рассказала всё. С каждой поведанной деталью её голос звучал всё тише. — Боже мой... — только и проронил он. — Аоно совсем разучился разговаривать с женщинами. Это... это даже... Он уставился на море, пытаясь найти нужные слова. В его объятиях Куруму растеряла все признаки жизни. — Значит, ты увидела это окно... окно особняка. И окно оказалось порталом в этот особняк? — Гин попытался перевести тему. Куроно-тян по-прежнему молчала. — Ты же только по снам можешь путешествовать... Может, мы были в чьём-то сне? А, как думаешь? Куруму будто бы вся онемела. Внезапно у Мориоки горько скривилось лицо; он прижал её к себе и подался вперёд. Какие-то полгода назад Куроно-тян без промедлений уловила бы в этом жесте попытку поцеловать её. Но поцелуя не последовало. Вместо этого Гин аккуратно тронул носом её щёку и чуть боднул. Как собака. Она сделала вдох и подняла голову. То ли усмехнулась, то ли всхлипнула — и блеснула глазами в его сторону. Кончиками пальцев коснулась левого плеча Гина. — Сильно болит? — А у тебя? Её эмоции явно шли вразнос: Куроно-тян лавировала от вершин к низам и обратно. И не за что было держаться, кроме Гина. Рядом был только он. Как ей хотелось сейчас вцепиться в него. Сорвать с него остатки одежды, опрокинуть на песок и дать безудержной волчьей силе заполнить её; растворить. Куруму было страшно оставаться наедине с собой: с тем, что осталось от её сердца после слов Цукунэ. Она бы отчаянно вслушивалась в каждый хриплый вздох Гина, умоляя его быть сильнее, грубее. Умоляя сделать это в его истинной форме. Потеряться в оглушительном шуме нежности и насилия. Превратить её в звуковую колонку, к которой вплотную поднесли её же микрофон. Каким-то немыслимым усилием она воздержалась от этого. Разум просигналил: нужно на что-то переключиться. — У тебя есть мобильник? — Да?... — Дай его, он мне нужен. — Не понимаю, зачем тебе- Она уже трогала карманы его штанов. Нащупав торчавший из-под ткани приёмник раскладушки, выудила телефон и тут же открыла. — Мока с сёстрами сейчас в мире людей. Значит, можно ей позвонить. Может, Исса-сан дозвонится до Академии. Мизоре, наверное, разволновалась за меня. Она прожимала кнопки со стрелками в поисках нужного контакта. — Боже, что за тупые клички ты на нас повесил в телефоне. "Черника"? Серьёзно? Гин лишь молча смотрел на неё. Казалось, что эта внезапная суета расстроила его. — Где здесь Мока? — Её зовут "Яблочко", — выдохнул Мориока-кун поражённо. Пару нажатий спустя она уже вслушивалась в гудки. Потом они оборвались — и всё внутри Куруму вдруг натянулось тонкой, острой струной. — Гин? Чего тебе? — Как и ожидалось, Акашия-тян не церемонилась. Куруму поняла, что не может выдавить из себя ни звука. — Что-то не так? Что-то случилось с Марин-сан? Не получается. Не получается. Она хочет сказать Моке так много. "Ты победила в нашей затянувшейся гаремной войне, поздравляю!" "Знала бы ты, через что я сегодня прошла..." "БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, НЕНАВИЖУ! ЭТО ДАЖЕ НЕ ТВОЯ ЗАСЛУГА, ЭТО ВСЁ ОМОТЭ, ОН ЛЮБИТ ОМОТЭ, А НЕ ТЕБЯ, ТЫ, САМОДОВОЛЬНАЯ ДРЯНЬ!" "Что мне теперь делать? Ты знаешь?" "Ты ведь тоже потеряла часть себя." "Как ты пережила это? Ты же пережила это?" "Ура-Мока всегда имела ответ на всё. Может, она и сейчас всё расставит по местам?" "Мока..." "Мока." Разум и сердце Куруму ясно понимают, что надо сказать. Но слова и фразы раскалываются и выходят битым стеклом. Сквозь динамики слышен обеспокоенный голос Акашии-тян, стремительно перерастающий в крик. Пальцы сжимают телефон так сильно, что вся рука трясётся. Ладошка Куруму утопает в мягкой, крепкой хватке Гина. У неё не получается выпустить трубку, и ему ничего не остаётся, кроме как поднести к уху телефон вместе с рукой. — Мока-тян, — сказал он самым твёрдым голосом, на какой только был способен. — У меня хорошая новость и плохая. Хорошая: Аоно-кун выбрал тебя и рассказал об этом девчонкам. Плохая: у Куруму-тян разбито сердце, и она непонятно как угодила в старый Ишиномаки. В Ишиномаки прятались Кирия и Куйо, и она попала к ним в лапы. По какой-то слепой удаче я её отыскал и вытащил оттуда. Хвоста за нами нет. — Какого... — Он услышал, как Мока прикрывает рот ладонью. — Ты меня не разыгрываешь? Что-то в её речи взбесило Гина. — Куруму стоит сейчас в одном моём свитере и заливает мне плечо слезами, это похоже на розыгрыш?! Тишина. Кажется, Мока даже дышать перестала. Глубокий вдох нарушает молчание. — Где вы сейчас? — У набережной. Надо будет раздобыть лодку или катер. Так мы быстрее доберёмся до Марин. И людям лучше на глаза не попадаться. Плюс, такие как Кирия боятся воды. — Он едва ощутимо дотронулся щекой до запястья Куруму. — Если можешь, свяжись с Академией. Передай... девчонкам, что Куруму жива и со мной.

***

Она поняла, что держит паузу слишком долго, и в итоге просто сказала: — Позвони от Марин, как доберётесь. Мока удивилась монотонности своего голоса и села на стул, глядя в пустоту перед собой. Она едва чувствовала собственные ноги. Ура никогда бы не подумала, что чей-то плач мог звучать настолько страшно сквозь телефонные динамики. Кокоа-тян сидела слева и с пристальным беспокойством всматривалась в неё. — Сестрёнка? Голос младшей резанул по ушам и вернул Моку в собственное тело. Поняв, что она по-прежнему держит телефон, Акашия-тян закрыла его и заставила себя повернуться к Кокоа. Шузены учили своих детей всегда держать лицо — какой бы патовой ни была ситуация. Мока могла состроить любую маску для любых потребностей: светская беседа, очарование, дуэль. Стоило лишь немного постараться. После разлуки с матерью её маска треснула лишь однажды: когда Акаша Бладривер исчезла с Алукардом в ослепительной белизне саморазрушения. Всё разбилось, не выдержав колоссального напора чувств и обнажив всю Моку перед миром. Самозабвенная, искрящаяся беззащитность. — Кокоа, я... И вот маска вновь не надевается — хотя никто не погиб и не пропал. Напротив: теперь они знают, где прячется Кирия; им оставалось лишь добраться до него и подвязать последний хвост в этой затянувшейся войне. И то, что Гин сказал о Цукунэ. "Он выбрал меня. Он наконец-то мой." Мысль холодно прозвенела в голове, пока Мока пыталась подобрать ответ для сестры. Собравшись с силами, она сухо изложила ей все факты. Кокоа поначалу было ухмыльнулась, но и её задор очень быстро погас. — Это... ну... — Она шмыгнула носом и вскочила. — Это же был вопрос времени!... Так? Я всегда знала, что моя сестра — вне всякой конкуренции! Иначе и быть не могло. Нет. Голос младшей тоже дрожал. Разум Моки понимал, что это была победа, но сердце протестовало. — Пошли, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Отец должен об этом знать. Надо сказать ребятам, что Куруму в порядке. "Что я несу? Куруму сейчас точно не в порядке." Пока Кокоа спешила за ней, необъяснимое чувство ввинчивалось Моке в грудь. "Я не хочу такой победы, не хочу, не хочу." Она распахнула двери и шагнула в комнату отца. По взгляду Иссы сразу стало ясно, что он почуял неладное. — Мока? Выслушав её рассказ, отец опустил веки. — Мне очень жаль, милая. — Он вздохнул и подпёр рукой подбородок. — Должен признаться: это я сказал Цукунэ, чтобы он сделал окончательный выбор. — Что...? — Видимо, он решил последовать моему совету и оповестить подруг, когда мы уехали. — Стой! — Мока прикрыла глаза и заправила серебристую прядь за ухо. — Почему? Почему ты решил, что так будет правильно? И почему Цукунэ сделал это сейчас, когда я уехала? Исса глубоко вздохнул. — А твоё присутствие смогло бы что-то изменить? — Куруму, конечно, часто реагирует сгоряча, но чтобы убежать из Академии... — Ком в горле заставил её замолчать. — Может, будь я там, то смогла бы остановить эту истерику. — Сделанного не вернёшь. — Папа, ты не понимаешь, что она чувствует к нему. — Напротив, Мока-тян. Понимаю. Даже слишком хорошо. — Исса вдруг повернулся к окну, сцепив руки за спиной. Пауза затянулась. — Я вспоминаю об этом всякий раз, когда прохожу мимо комнаты Каруа и её матери. Кокоа едва заметно вздрогнула от этих слов. Почувствовав это, Акашия-тян бросила в её сторону жалостливый взгляд. — Гьёкуро... была такая же, как Куруму. Прекрасная и совершенно безрассудная. — Да... — отозвалась младшая еле слышно. Отец взглянул на них. На Кокоа лица не было: комментарий Иссы явно омрачил ей настроение. Никто из них так и не привык к тому, что в поместье стало одной сестрой меньше. И матерью. Едва заметив это, Исса в мгновение ока появился подле дочери и стал на одно колено. — Ох, милая... — Он впустил младшую в свои объятия, а второй рукой прижал к себе Моку. — Ничего. Простите. Иногда я забываю, что вам ещё даже двадцати не исполнилось. Обезумевшая или нет, но Шузен Гьёкуро была членом их семьи. Всё ещё была мамой Каруа и Кокоа. Её злодеяния, совершённые во имя Фэйри Тейл, постепенно растворялись — даже в памяти Моки, что пострадала от неё больше остальных. Плохое легко забывалось, а вот хорошее держалось в голове долго. Она хотела сказать, что скучает по ней, но в последний момент промолчала. И тогда отец поцеловал её в лоб, будто уловив мысли дочки и признав, что чувствует то же самое. Акаша Бладривер оставила на Шузене Иссе неизгладимый отпечаток — как по обыкновению бывало почти со всеми, кто хоть немного общался с ней. Моке было трудно выразить это словами, но иногда ей казалось, что мама говорит с ней через Иссу: такими вот маленькими проявлениями нежности. Странная штука — память. От воспоминаний Акашии-тян до возведения печати-розария остались лишь обломки образов, и Мока всё хуже помнила о том, каково ей было с матерью. Приходилось собирать её портрет по кусочкам: из рассказов Кокоа и отца. Акуа-тян пробыла в их семье совсем недолго и воспринималась скорее как сводная, нежели родная сестра. Да и говорить про её отношения с Акашей старшей дочери совсем не хотелось. Единственным надёжным источником информации о маме оставался её овдовевший муж. Мока часто ловила себя на желании просто посидеть с отцом и поговорить о ней. О том, как он любил её, когда они были одной большой семьёй. Однажды ей это удастся. Она уткнулась носом ему в плечо и шмыгнула; от Шузена-старшего пахло свежими больничными бинтами. — Пап, мне страшно, — еле различимо шепнула она ему на ухо. Не хотела, чтобы Кокоа услышала. — Пожалуйста, помоги Куруму. Одним плавным движением Исса поднялся и пошёл к телефону у главного стола, напоследок сжав ладошки обеих дочерей. Не садясь, снял синюю с позолотой трубку со старого дискового телефона и стал набирать чей-то номер. Всем дочерям Иссы было известно, что этот особый телефон использовался для связи с другими измерениями, вроде Снежной Деревни или Академии Ёкай. Две сестры робко обступили отца с обеих сторон и уставились на него. — Нурари. Аоно-кун рядом? В каком смысле? Что вы там с ним не поделили? С каждой секундой Исса звучал всё более раздражённо. Мока уже давно усвоила, что у отца, несмотря на заботу о дочерях, был весьма крутой нрав. Ужиться с таким мужчиной могли далеко не все. Какое-то время было слышно лишь глухое шипение чужой речи сквозь трубку телефона. — Я верно тебя понял? — спросил он, после чего неспешно закивал на ответ Нурари. — Ясно. Дай ему трубку. Подспудно Акашия-тян поняла, что речь шла о Цукунэ. Исса быстро рассказал ему то, что Мока передала от Куруму. Ура готова была поклясться, что на том конце провода все облегчённо выдохнули, услышав, что Куруму жива, и от этого расслабилась сама. Частично опершись на край стола, Шузен-сан достал блокнот и принялся что-то в него записывать, придерживая телефонную трубку плечом. — Нет, Аоно-кун. Я сказал: нет. Кажется, Цукунэ стал препираться. "Обычно у него ангельское терпение," - подумала Мока. Видимо, нервы у него уже потихоньку сдавали. Ей захотелось было вмешаться в разговор, но в последний момент она передумала. В стенах поместья авторитет отца был непререкаем. — Потому что Кирия наверняка послал в Академию ещё ассасинов. Отправишься на его поиски — поставишь учебное заведение под удар. К тому же, тебя будет труднее защитить в мире людей. Академия должна быть на первом месте. Делай, что хочешь, но территорию школы ты не покинешь. Покончив с заметками в блокноте, Исса отложил его и стал расхаживать вокруг стола. Все чувства Моки обострились: разговор складывался напряжённый, и казалось, что трубка в руке Иссы могла в любой момент треснуть и раскрошиться. Тайком Акашия-тян взглянула на открытый папин блокнот, но среди стены мелкого текста успела разобрать только "Ишимура" и "обрезать хвосты". — К тому же, у меня на тебя другие планы. В ближайшие дни в Академию приедут два новых учителя. Будут преподавать философию и физкультуру. Они помогут мне с твоим обучением. Скоро сам узнаешь. А по поводу Кирии не переживай. Я поручу Акуа-тян лично выследить и устранить его. И ещё парочку проблемных кадров. Это уже не твоя забота. Всё, поговорим, когда мы вернёмся. Передай трубку Нурари.

***

Аоно-кун не знал, как, но у Иссы была неприятная способность давить его словами во время бесед так же легко, как ударами во время спарринга. Его гнев загасили чужой волей, и теперь он слабо тлел внутри Цукунэ. Прикрыв глаза, он выдохнул сквозь зубы и протянул трубку водителю автобуса. Когда Нурари-сан вышел в коридор, обсуждая с Иссой известные лишь им детали, девчонки подошли к Цукунэ. Шираюки-сан и Юкари стали по бокам от него и с умиляющей синхронностью чуть тронули его за плечи. — Эй. — Мизоре улыбнулась и погладила Аоно-куна по спине. — Cheer up. Куруму жива, и это главное. — В голове не укладывается, что Кирия прячется в Ишиномаки... Это же совсем недалеко от Марин-сан! — воскликнула Юкари. — Если он отрубил руку Мориоке-куну, то это значит, что Кирия стал сильнее. — Это был Фан Фан. — Кажется, раньше он был не так опасен. Руби нервно усмехнулась: — В сравнении с чем? С бубонной чумой? Он чуть не убил Моку на первом курсе. Про то, что было в летающей крепости, и говорить нечего. Нет, Фан Фан. Ёши-кун всегда был чудовищем. Вокруг царили сумбур и хаос, Цукунэ это чувствовал. Слишком много всего произошло за один день. Слишком много переменных. Закрыв глаза руками, он пытался сосредоточиться. Ладонь Мизоре сместилась со спины ему на голову, и он ощутил приятный отрезвляющий холод на макушке. — Цукунэ, — почти требовательным тоном сказала Шираюки. — Надо её навестить. И Гина тоже. — Да. Нужно. Но не мне. Все запротестовали наперебой, требуя объяснить, что он имел в виду. От шума вперемешку с мыслями о Куруму его голову окутала тошнота. Аоно-кун воспротивился приступу и взглянул на свои ладони: они были белые и блестели. — Ребята... — Он заставил себя подняться на ноги. — Я хочу навестить Куруму. Я правда хочу убедиться, что всё в порядке. Но Исса-сан... он... он сказал, что сейчас, после того, как в школе появились ассасины, это будет слишком опасно. Руби обеспокоенно посмотрела ему в глаза. — Опасно для тебя? Или для Академии? — И то, и другое. Без шинсо школа окажется уязвимой для внезапных атак. Поэтому... я должен остаться. "Что же я делаю... Я разбил сердце Куруму — а теперь просто даю заднюю, когда ей нужна поддержка..." К горлу подступили слёзы, но он не дал им ходу, стиснув желваки. Скрип зубов отозвался за ушами. — А с папашей Моки-то... не продохнуть толком, — заметила Юкари в своей непосредственно-циничной манере. Фан Фан покачал головой в ответ на её комментарий: — Тем не менее, Исса-сан прав. Вне Академии нас будет проще устранить. Поодиночке. — С каких пор ты заделался экспертом по ассасинам? — Юкари-тян, я же в мафиозной семье рос, в конце концов. Всё это время Шираюки смотрела куда-то себе под ноги, протирая пол носочком школьных кедов. Когда в кабинете стало тихо — закрыла глаза и блаженно приподняла брови, вздохнув. — Я пойду, — решила она. — Я её знаю лучше всех. Приеду, поговорю с ней. А ты оставайся, Цукунэ. Ты и правда нужен Академии. — Мизоре... Она уже шагала к Нурари-сану: кажется, он успел повесить трубку. — Мне нужно попасть в Ишиномаки. Вы отвезёте меня туда. Дальнейшие события пронеслись перед Аоно-куном монтажной плёнкой. Не успел он опомниться, как уже стоял на остановке с ребятами, а Мизоре поднималась внутрь автобуса. Все вокруг были такие сообразительные, такие правильные: сразу поняли, что им делать, куда идти. И лишь сам Цукунэ не мог понять, как лучше всего поступить. Голова говорила одно, сердце — другое, а Исса-сан велел делать третье. Ответственность грузила и спутывала всё внутри него. — Мизоре, — эхом повторил он, схватив поручни у двери автобуса. — Скажи Куруму... Взгляд его соскользнул с лица Шираюки-сан к её ботинкам. Аоно-кун почти не заметил, как стал машинально качать головой в неверии, пытаясь понять, какие его слова не сделают Куруму ещё больнее. — С-скажи... скажи ей, что... что мне очень жаль, что всё вышло именно так. Набравшись сил, он поднял взгляд обратно. На секунду ему показалось, что глаза у Мизоре были злые. Словно тоже заметив это, она отвернулась и с силой закусила палочку леденца. — Ну... — проронила она и уставилась сквозь лобовое стекло в туннель, внутри которого каких-то два часа назад исчезла Куруму. — Я надеюсь. Да. Я буду надеяться... "...что прежнюю её можно вернуть," — договорил за неё Цукунэ в собственных мыслях. — Пристегнитесь, юная леди, — посоветовал водитель и с механическим хрустом повернул рычаг передачи. — У меня плотный график. Красный свет от задних фар какое-то время отливал в стенах туннеля, пока резко не оборвался в темноте. Они остались одни. Ветер безропотно трепал ветви окрестных деревьев. — Цукунэ-сан. — Юкари первая решилась нарушить молчание. — А ты веришь в предсказания? — Что? Он повернулся и увидел, как в её маленьких ладошках перекатывается несоразмерно массивная колода карт. Руби усмехнулась и в одобрении покачала головой, глядя на то, как Сендо-тян тасует карты. Аоно-кун сел на скамью остановки к ребятам, наблюдая за колодой. — Иногда можно получить совет от магических карт таро. О том, как лучше всего поступить в той или иной ситуации. Фан Фан посмотрел на неё с удивлением. — Я слышал про бумажные жребии в Японии, но... чтобы карты? Карты могут знать о таких вещах? — Это инструмент западной традиции. У нас такой системы не было. Но, отвечая на твой вопрос: карты — лишь проводник, — уточнила Юкари. Её лицо редко выглядело столь сконцентрированным, как сейчас. — Я общаюсь через них с той стороной. — И кто там с тобой говорит? На той стороне, — спросил Фан Фан. Юкари положила ладонь поверх колоды и не сдержала улыбки. — Не знаю. Но от этого ещё интересней. Цукунэ пожал плечами и помассировал переносицу. — Ну... думаю, что совет мне бы действительно не помешал. Вопрос надо задавать вслух? — Необязательно. Всем было понятно, какой вопрос Цукунэ загадал картам. И юная ведьма ни капли не удивилась, когда увидела закутанную в чёрный плащ фигуру близ реки в окружении пяти разбросанных под ногами кубков. Юный шинсо подался вперёд, вглядываясь в рисунок. — И... что говорит эта карта, Юкари? — Что горевать — это нормально.