— Ты лис, а не кролик

Ваймак, Эбби и Кевин уехали. В доме стало тихо, и эта тишина уже не пугала. Бетси постояла у двери, будто собираясь с мыслями, потом закрыла её и пошла в гостиную. Там сидели ребята. Рене устроилась на диване, подтянув колени к груди, и смотрела в тёмное окно. Нил стоял у книжной полки и водил пальцем по корешкам книг — будто так ему было спокойнее. А Эндрю, едва гости вышли за порог, молча кивнул куда‑то в сторону двери и буркнул что-то себе под нос. И вышел, не дожидаясь ни возражений, ни вопросов. Просто ему нужно было на минуту остаться наедине с холодом и ветром, чтобы сбросить с плеч то напряжение, которое копилось весь вечер. Бетси чуть нахмурилась, хотела было сказать что‑то, но Рене тихо коснулась её руки. — Пусть выйдет, — прошептала она. — Так будет проще нам всем. Бетси кивнула и села рядом с Рене. Посидела немного, не торопясь говорить. — Знаете, — тихо сказала она, подбирая слова так, как привыкла — не про «идеал», а про то, что по-настоящему важно, — раньше я думала, что хороший вечер — это когда всё гладко, без шероховатостей, когда никто не спотыкается о неловкие паузы. А сегодня… сегодня мы не пытались сгладить углы. И они не пытались нас подстроить под какой-то шаблон. И мне кажется… это даже ценнее. Рене чуть наклонила голову. — Да, — согласилась она. — Когда не надо притворяться, что всё идеально, становится легче. Они видели, что нам непросто, но не стали давить. Нил обернулся. В его глазах читалось облегчение. — Да, — кивнул он. — Ваймак не учил нас, как себя вести. Эбби не пыталась всё сгладить. А Кевин… он вообще ничего не навязывал. Мне показалось, что он вообще иногда был будто не с нами. Дверь приоткрылась — это Эндрю вернулся. Он стряхнул с плеча невидимые капли дождя, втянул носом воздух, будто проверяя, не изменилось ли тут всё за эти пять минут, и прошёл внутрь. Сел на подлокотник кресла — не слишком близко, но и не у самой двери. Так, чтобы держать дистанцию, но при этом видеть всех и контролировать выход. — Ну? — коротко бросил он. — О чём болтаете? — О том, что не надо притворяться, — спокойно сказала Рене. — Что, наверное, это и есть самое правильное. Эндрю хмыкнул, но в этом звуке не было настоящей колючести — скорее, попытка вернуть себе привычную броню. — И даже когда Ваймак про «лисят» сказал — не ждал, что мы будем прыгать от радости. Просто сказал и всё. Он потёр плечо, будто там затекла мышца, и опустил руку. В его голове крутились не эмоции, а расчёты: «Они не давили. Не пытались залезть под кожу. Значит, с ними можно иметь дело. Пока». — Я не говорю, что сразу верю в эту стаю, — буркнул Нил, будто оправдываясь за то, что вообще об этом думает. — Но… может, стоит глянуть разок. Не ради них. Просто чтобы знать. Это… страховка. Рене улыбнулась — тихо, спокойно, будто видела не только слова, но и то, что за ними прячется. — Один раз, — согласилась она. — Посмотрим. Без обещаний. Нил отошёл от полки и сел на пол возле дивана, прислонившись к ножке. Он всё ещё был настороже, но уже не такой напряжённый, будто чуть‑чуть выдохнул. Бетси посмотрела на них по очереди. — Иногда хуже всего, когда с тобой обращаются как с чем-то хрупким, — сказала она. — А они не стали. Не делали вид, что у нас всё хорошо, но и не пытались нас «чинить». Просто приняли как есть. И за это… я им благодарна. В комнате повисла тишина. Но теперь в ней не было тяжести. Потом Рене потянулась, зевнула и буднично спросила: — Кто хочет какао? Я сделаю. И от этих простых слов в комнате будто стало теплее. Они собрались чуть кучнее, выпили какао и просто сидели в комфортной тишине, а после разбрелись по своим комнатам.

***

Нил лежал на своей кровати и смотрел в потолок. Тени от уличного фонаря медленно ползли по белёной поверхности, будто тянулись к нему, и он неотрывно следил за их движением — так проще было не проваливаться в собственные мысли. А они, как упрямые зверьки, всё равно пробирались внутрь и в сотый раз прокручивали события вечера. Время от времени его ноги едва заметно подрагивали — будто тело само по себе уже знало: стоит только дать слабину, и оно сорвётся с места, помчится куда глаза глядят. Это было не желание приключений, а старый, въевшийся в кости инстинкт: бежать, пока не настигли. О, эти мысли постоянно возвращались в рыжую лисью голову. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, прошлое не хотело отпускать. Два года в бегах вместе с матерью, а потом ещё пара месяцев одиноких скитаний — этого оказалось достаточно, чтобы страх въелся под кожу. И пусть теперь не было угрозы со стороны отца, пусть рядом была Би, чья забота ощущалась не как давление, а как тёплый, тихий свет в тёмной комнате, — Нил всё равно не мог позволить себе расслабиться. В его голове будто звучал чей-то настойчивый шёпот: «Не теряй бдительность. Не привыкай к спокойствию. Оно может исчезнуть в один миг». И он слушал этот голос, сжимал пальцы в кулаки, снова и снова заставлял себя дышать ровно. Потому что спокойствие казалось ему не наградой, а ловушкой — слишком хрупкой, чтобы в неё верить. В конце концов Нил не выдержал. Он резко поднялся с кровати, будто кто-то дёрнул его за невидимую нить, подошёл к окну и рывком распахнул створку. Холодный воздух ворвался в комнату, остудил разгорячённое лицо — и этого хватило ровно на секунду, чтобы собраться. В следующее мгновение он принял облик лиса. Среди складок большой домашней кофты и мешковатых спортивных штанов вдруг возник ярко‑медный лис с льдистыми голубыми глазами. Шерсть в некоторых местах была темнее — там, где в человеческом облике прятались шрамы. Он встряхнулся всем телом — резко, порывисто, будто сбрасывал с себя не только напряжение, но и все слова, все взгляды, все «ты в безопасности», которые слышал сегодня. Потом ловко протиснулся в окно, спрыгнул на водоотвод, скользнул вниз и рванул прочь — в сторону леса, туда, где не было ни взглядов, ни ожиданий, ни осторожных фраз. Лапы несли его вперёд, легко перемахивая через камни и корни, ныряя под размашистые ветви кустов, продираясь сквозь заросли. Он бежал, не разбирая дороги, пока силы не кончились. И только у пруда, тяжело дыша, он наконец остановился. Лапы гудели, в шерсти запутались сухие веточки и листья, а бока вздымались от каждого вдоха. Но голова была пустой — ни тревожных расчётов, ни прокручивания фраз, ни страха, что спокойствие вот‑вот оборвётся. Только усталость и редкое, почти забытое чувство: сейчас ему не нужно ничего решать. Сейчас он просто лис у воды, и этого достаточно. Тихий кашель прервал его одиночество. Нил взметнулся на лапы, будто сквозь него пропустили разряд. Шерсть встала дыбом, уши прижались к голове, а в груди заколотилось сердце — тот самый старый, безотчётный импульс: бежать, прятаться, не давать себя поймать. Он вжался в землю, готовый сорваться с места в один миг, и вгляделся в темноту, выискивая угрозу. Из тени дерева неспешно вышел Эндрю. Не крался, не подкрадывался — шёл так, будто имел полное право здесь находиться. Его силуэт на фоне тёмной коры казался почти чёрным, только в глазах поблёскивал холодный отсвет лунного света. Он остановился в паре шагов, не вторгаясь в личное пространство Нила, не пытаясь сократить дистанцию до той, что могла бы показаться навязчивой. — Не дёргайся, — коротко бросил он, чуть поморщившись, будто сам терпеть не мог любые проявления суеты. — Это я. Нил замер, прислушиваясь не к словам, а к тому, как ровно звучит голос Эндрю — без фальши, без лишней мягкости, которую Нил всегда считывал как жалость. Просто факт: это свой. И от этого понимания напряжение начало понемногу отпускать, шерсть медленно легла обратно, хотя он всё ещё оставался настороже. Эндрю чуть наклонил голову, будто оценивал состояние лиса, но не с любопытством, а с той особой внимательностью, которую он приберегал только для своих — тех, за кого взял на себя молчаливое обязательство присматривать. — Ты сбежал, — констатировал он спокойно, без упрёка, просто как ещё один факт, вроде «сегодня холодно» или «на небе нет звёзд». — Я подумал, что если ты не вернёшься через час, придётся идти искать. Ты же не можешь без приключений, да? Он сделал ещё полшага и сел прямо на траву, не глядя на Нила, будто давая ему время привыкнуть к своему присутствию. — Будем сидеть и молчать?, — добавил он, глядя куда‑то в сторону пруда. — Или можешь рассказать, что опять крутилось в голове. Но без драмы. Хватает Би, которая постоянно драматизирует все вокруг. И в этой простой, почти грубой фразе было больше принятия, чем в любых утешениях: он не требовал, чтобы Нил раскрывался, не тянул из него слова, не пытался «починить». Он просто пришёл и сел рядом — не как спаситель, а как тот, кто знает: иногда достаточно, чтобы кто‑то был поблизости и не делал вид, что ничего не происходит. Нил тихо фыркнул — не от злости, а будто сбрасывая остатки напряжения. Он сделал пару осторожных шагов вперёд, остановился неподалёку от Эндрю, сел и опустил уши, но уже не в испуге, а в усталом облегчении. Они долго молчали, глядя на тёмную гладь пруда: вода едва шевелилась, отражая редкие звёзды, будто прятала в себе все невысказанные слова. Тишина не давила — она была привычной, той самой, в которой Эндрю чувствовал себя спокойно, а Нил — чуть менее уязвимо. Наконец Эндрю нарушил молчание. Он не повернулся к Нилу, по-прежнему смотрел на пруд, но голос его звучал ровно, без лишней интонации, будто он предлагал не откровение, а просто способ скоротать время: — Давай поиграем в игру. Нил смешно склонил голову набок, ушки чуть дёрнулись, и он уставился на Эндрю своими льдисто‑голубыми глазами, будто пытался понять, не шутит ли тот. В ореховых глазах Эндрю не было ни насмешки, ни давления — только спокойная готовность принять любой ответ. — Правда за правду, — пояснил Эндрю, всё так же не глядя на лиса. — Я спрашиваю у тебя что‑то, ты отвечаешь мне… ну, как можешь. Потом спрашиваешь ты — жестами, кивком, фырканьем, я пойму. Я так же отвечаю тебе, никакой лжи. Если не захочешь отвечать — просто не реагируй. Без объяснений. Без оправданий. Просто пропустим. Он чуть пожал плечами, будто сам сомневался, зачем это предложил, но не стал забирать слова назад. — Это не про то, чтобы лезть тебе под кожу, — добавил он чуть жёстче, будто заранее отбивал любые возражения. — Просто… иногда проще по правилам. Если не хочешь — не играем. Нил ещё пару секунд посидел, склонив голову, потом тихо фыркнул и коротко кивнул — согласие без лишних слов. Эндрю чуть приподнял бровь, впервые за вечер глядя на него прямо, и кивнул в ответ: — Ладно. Тогда первый вопрос — мой, но сначала давай, возвращайся уже в нормальный вид. Нил долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на своё лисье тело, снова на Эндрю — и в этом молчаливом обмене было столько неловкости, что Эндрю только фыркнул, будто сдерживая раздражение, смешанное с чем‑то похожим на заботу. — Ты невыносим, — буркнул он, но без настоящей злости. Сняв с плеча спортивную сумку, он кинул её в сторону Нила. Тот ловко поймал её зубами, коротко фыркнул — будто хотел сказать «спасибо», но не смог — и скрылся за широким стволом дерева. Через пару минут он вернулся — уже в человеческом облике, в той же кофте и штанах, что и дома. Нил поправил кофту, одёрнул рукава, будто пытался вернуть себе привычную броню из обыденности, и сел на то же место, где и сидел, будучи лисом. — Спасибо, — тихо сказал он, не глядя прямо, а скорее в сторону пруда, словно благодарить было чуть проще, если не встречаться взглядом. Эндрю коротко кивнул, его лицо как обычно не вырожало никаких эмоций, и на секунду воцарилась тишина — та самая, в которой не нужно было ничего объяснять. Потом он чуть наклонил голову, будто заново оценивал Нила, уже не лиса, а парня, который всё ещё был напряжён, но уже не готов был сорваться с места. — Так, — наконец произнёс Эндрю, возвращаясь к своей идее, но теперь уже без спешки, ровно, как будто они просто договаривались о чём‑то будничном. — Первый вопрос — мой. Но он простой. Не про детство, не про то, что тебя грызёт по ночам. Просто… когда ты чувствуешь себя чуть менее загнанным? Не когда всё идеально, а когда вдруг становится чуть легче дышать. Нил на мгновение замер, будто не ожидал, что вопрос окажется таким… обычным. Он покосился на Эндрю, будто искал подвох, но в его лице не было ни насмешки, ни давления — только спокойное ожидание. И от этого стало чуть проще. — Когда бегу, — выдохнул Нил после паузы, сам удивляясь, как легко это сорвалось с языка. — Когда просто бегу, и в голове остаётся только «вдох‑выдох, лапа‑камень, дальше». Эндрю чуть склонил голову, принимая этот ответ без лишних слов, без попыток его разобрать или сделать из него какой‑то вывод. — Понятно, — коротко бросил он. — Кролик, — добавил Эндрю и уголок его губ искривился в усмешке. — Кролик? — Нил изогнул бровь и смотрел на него. — Да, бежишь, как кролик, — парировал Эндрю. Они замолчали. Эндрю чуть наклонился вперёд, уперев локти в колени, и посмотрел на тёмную воду. Нил покосился на него, сглотнул, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от непривычной откровенности, и вдруг спросил совсем не про прошлое, не про страхи, а про что‑то будничное — будто хотел вернуть разговору хоть каплю обычной жизни: — А что ты делаешь, когда… ну, когда даже правила не помогают? Когда всё равно чувствуешь, что земля уходит из‑под ног, и никакой договор этого не исправит? Эндрю замер на миг, будто вопрос задел его в самое уязвимое место — туда, куда он сам старался не заглядывать. Потом медленно провёл ладонью по колену, стряхивая невидимую пыль, и чуть пожал плечами — не чтобы уйти от ответа, а будто подбирал слова, которые не звучали бы как слабость. — Ого, кролик! А я считал тебя глупым, — он рассмеялся. Нил выглядел озадаченным. Раньше они не то чтобы не разговаривали, вовсе нет. Просто все их диалоги обычно состояли из чего-то более повседневного. — Тогда я нахожу что‑то, что можно контролировать прямо сейчас, — сухо ответил блондин. — То есть… ты не ждёшь, пока станет легче. Ты просто находишь новые точки опоры? — Бинго! — щелкнул пальцами Эндрю и покосился на Нила. — Только, тсс, — он прижал палец к своим губам, — не вздумай рассказывать остальным. В уголках его губ мелькнуло что‑то похожее на усмешку — совсем лёгкое, почти незаметное. — Теперь мой черёд, — сказал он, возвращаясь к правилам их игры, но уже без прежней жёсткости. — Скажи честно: если бы ты мог прямо сейчас стереть из памяти один‑единственный вечер — любой, какой хочешь, — ты бы сделал это? Или боишься, что вместе с ним исчезнет и что‑то хорошее? — Сделал, без малейшего сожаления, — тихо сказал Нил и обнял прижатые к груди колени руками, положив подбородок сверху. Они посидели ещё немного в тишине. Она уже не была неловкой — скорее, в ней уместилось всё то, что они не стали произносить вслух. Потом оба медленно поднялись, отряхнули траву с одежды и пошли обратно к дому. Шаги были неспешными, будто ночь напоследок не хотела их отпускать. У порога они разошлись по своим комнатам, не обменявшись ни словом — но в этом молчании не было отчуждения. Нил зашёл к себе, закрыл дверь, постоял секунду, прислушиваясь к тишине квартиры, а потом отправился в душ. Тёплая вода смывала с кожи запах леса, хвои и ночной прохлады, а вместе с ним будто утекали и лишние мысли — хотя бы на время. Он вышел, накинул сухую кофту, сел на край кровати, посидел ещё немного, глядя в темноту за окном, и наконец лёг. Усталость накрыла мягко, как старое одеяло. А в своей комнате Эндрю лёг на кровать, закинул руку за голову и уставился в потолок. В голове крутились обрывки разговора, и он ловил себя на том, что не хочет их прогонять. — Интересный у нас кролик, — тихо произнёс он сам себе, почти шёпотом, будто не хотел, чтобы эти слова прозвучали слишком громко или слишком важно. — Очень интересный. И, едва успев подумать, что надо бы поставить будильник, провалился в сон.

***

Утро не заставило себя долго ждать. Яркие лучи в комнате Рене уже вовсю освещали её лицо и обесцвеченные пряди, играли в крашеных пастельных кончиках её волос. Она открыла глаза и потянулась прямо в кровати, улыбаясь непонятно чему — то ли солнцу, то ли тому, что новый день вообще наступил. Тем временем в комнате Эндрю царила почти непроглядная темнота. Мало того, что его комната была на теневой стороне, так он ещё и зашторивал окна блэкаут‑шторами — это давало эффект ночи в любое время суток. Зато биологические часы работали как надо: он проснулся примерно в то же время, что и всегда, — ровно, без суеты, будто будильник внутри щёлкнул и сказал: «Пора». Он не спешил открывать глаза, пару секунд лежал, собирая себя по частям, привыкая к тому, что день уже начался, а мир никуда не рухнул за ночь. Потом резко сел, скинул одеяло и встал — без лишних движений, чётко, как по команде. Нил к этому времени уже не спал. На самом деле он проснулся ещё до восхода. И нет, он точно не жаворонок — просто эта рыжая морда переволновался из‑за того, что сегодня ему предстояло познакомиться с другими лисами, с целой стаей. Из‑за этого он успел сто раз себя накрутить, сделать отжимания до дрожи в руках, принять душ, вытереть волосы так, что они встали торчком, и теперь сидел внизу вместе с Би. Би стояла у плиты, ловко переворачивала блинчики, и от запаха теста и масла по кухне растекалось что‑то очень похожее на уют. Нил сидел за столом, теребил край футболки и иногда вставлял в разговор короткие фразы — больше для того, чтобы слышать свой голос и убеждать себя, что он в порядке. — Ты сегодня тихий, — заметила Би, не оборачиваясь, но как‑то сразу всё поняв. Она сняла блинчик, положила его на тарелку и поставила перед Нилом. — И бледный. Хотя… ты всегда бледный. Но сегодня ещё и напряжённый. ил чуть дёрнул плечом и коротко бросил: — Я в порядке. Би посмотрела на него — не с недоверием, а так, будто принимала эту фразу как часть его способа держаться. — Ладно, — тихо сказала она, снова поворачиваясь к плите. — Но если вдруг перестанешь быть в порядке — ты знаешь, где меня искать. В этот момент в кухню вошёл Эндрю. Не останавливаясь у дверного проёма, он сразу прошёл к столешнице, легко запрыгнул на неё и уселся, свесив ноги. Взял кружку, молча налил себе кофе, потом потянулся к сахарнице и сыпанул туда ложек пять сахара — ровно столько, сколько ему нужно было, чтобы этот день вообще имел смысл. Он обожал сладкое до неприличия, хотя никогда в этом не признавался. Обхватил чашку обеими руками, будто так она казалась надёжнее. — Ты выглядишь так, будто собираешься на казнь, — бросил он, глядя поверх головы Нила, будто вид с высоты столешницы давал ему какой‑то особенный ракурс. Нил снова чуть дёрнул плечом и спокойно повторил: — Я в порядке. Эндрю хмыкнул, будто не поверил, но и спорить не собирался. Сделал глоток, удовлетворённо кивнул — сахар вытянул из кофе всю горечь — и равнодушно бросил: — Если сегодня будешь дёргаться при каждом взгляде — стаю это только раззадорит. Держи лицо. И не стой столбом, если кто‑то подойдёт. Нил сжал пальцы под столом, потом медленно разжал. — Я понял. Би покосилась на Эндрю, будто хотела что‑то сказать, но лишь покачала головой и тихо пробормотала: — Иногда твоя забота звучит как выговор. Эндрю чуть приподнял бровь, будто не видел тут никакой проблемы. — Зато работает, — коротко ответил он и снова уткнулся в свою чашку, делая ещё один большой глоток. Нил ещё раз кивнул, и на этот раз его плечи опустились чуть ниже — не от усталости, а от того, что напряжение понемногу отпускало. Он взял кусочек блинчика, положил в рот и даже почувствовал, как тот имеет вкус — не просто еда, а что‑то настоящее, тёплое, удерживающее на месте. Рене спустилась по лестнице легко, почти бесшумно — будто не шла, а скользила, и уже на последней ступеньке встряхнула волосами так, что пастельные кончики взлетели и тут же опали. В кухне она появилась с той самой мягкой улыбкой, от которой даже самый колючий день будто становился чуть теплее. — Привет, ребята, — тихо сказала она, усаживаясь рядом с Нилом и осторожно подтаскивая к себе тарелку с блинчиком. — Как вы тут? Нил, ты какой‑то… будто весь в узел завязался. Нил чуть дёрнул плечом, пытаясь сделать вид, что всё нормально, но узел никуда не делся. — Да так… просто сегодня встреча со стаей. Немного… многовато всего. Рене не стала сыпать советами, не стала говорить «да ладно, всё будет хорошо». Вместо этого она просто кивнула, будто говорила: «Я слышу, как тебе непросто». — Понимаю, — мягко произнесла она. — Когда столько чужих взглядов собирается в одну точку, это правда тяжело. Как будто тебя разглядывают под лупой. Если хочешь, я могу просто посидеть с тобой минутку, ничего не говоря. Или, если хочешь, можем вообще про что угодно поболтать — хоть про блинчики, хоть про то, какого цвета сегодня небо. Что тебе сейчас ближе? Нил выдохнул — и этот выдох вышел чуть свободнее, чем предыдущие. — Наверное… про что‑нибудь обычное. Про блинчики. Рене улыбнулась чуть шире, будто обрадовалась, что смогла чуть-чуть отодвинуть его тревогу. — О, про блинчики я могу долго. Эти вот, от Би, — идеальные. У них есть такая тонкая золотистая корочка, и внутри они такие воздушные, будто пытаются сбежать с тарелки. Если бы блинчики могли, они бы точно убежали. Би тихо рассмеялась, протирая полотенцем сковородку. — Ну спасибо, теперь я буду думать, что пеку сбегающих блинчики. Эндрю, всё ещё сидя на столешнице, хмыкнул, не отрываясь от чашки. — Если он сейчас не перестанет дёргаться, сбегут не блинчики, а он сам. Пусть лучше слушает про корочку, чем про стаю. Рене покосилась на него, но без обиды — скорее с лёгкой укоризной, очень по‑доброму. — Эндрю, ну нельзя же так. У него и так сердце сейчас где‑то в горле. Дай ему минуту просто подышать. — Я и даю, — буркнул Эндрю, делая большой глоток сладкого кофе. — Просто предпочитаю, чтобы он дышал и одновременно держал себя в руках. Паника никому не поможет. Рене чуть покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого снова повернулась к Нилу, голос её стал совсем тихим и ровным: — Знаешь, если в какой‑то момент станет слишком шумно или слишком много всего, тебе не обязательно стоять и терпеть. Можно просто отойти на пару шагов в сторону, сделать три медленных вдоха, посмотреть на что‑то простое — на дерево, на камень, на свои ботинки. И никто не подумает, что ты слабый. Иногда самое смелое, что можно сделать, — это дать себе минуту, чтобы снова собраться. Нил посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как этот мягкий голос будто обволакивает его тревогу, не стирая её, а просто делая чуть тише. — Спасибо, — тихо сказал он. — Это… правда помогает. Эндрю чуть склонил голову, будто взвешивая эти слова, потом поставил пустую чашку на столешницу с тихим стуком. — Тогда не тяни. Чем дольше сидим, тем больше успеешь себя напугать. Пошли. Он легко спрыгнул со столешницы, чуть поморщился — то ли от резкого движения, то ли от того, что сахар уже начал действовать, разгоняя кровь, — и кивнул в сторону двери. Нил поднялся, одёрнул кофту, глубоко вдохнул и коротко кивнул в ответ. Троица прошла в прихожую. Бетси вышла проводить их и улыбнулась — тепло, без лишней суеты, будто хотела просто дать им с собой немного домашнего спокойствия. — Вы там держитесь, — тихо сказала она, чуть сжимая плечо Нила, а потом кивая Эндрю и Рене. — И возвращайтесь. Эндрю молча кивнул, взял ключи от машины. Идеальная «Мазерати», подаренная ему Би на шестнадцатилетие. Да, психиатры хорошо зарабатывают на чужих проблемах — но зато умеют делать щедрые подарки. Все трое вышли из дома. Нил занял место спереди, будто так ему было проще дышать — рядом с Эндрю, но не слишком близко. Рене устроилась сзади, откинулась на сиденье и тут же тихонько выдохнула, будто только теперь позволила себе чуть расслабиться. Эндрю оперся на капот, прикурил сигарету и выпустил едкий дым в прохладный утренний воздух. Не скурив и половины, он затушил окурок о подошву своих «мартинсов» — привычное, почти небрежное движение — и сел за руль. Машина завелась почти мурлыкая: низкий, уверенный рокот мотора будто обещал, что дорога будет ровной. Они выехали со двора, и город постепенно остался позади, сменяясь узкой дорогой, зажатой между деревьями. Вчера после ухода Ваймак отправил Бетси геометку места встречи. Ехать им было около двух часов, так что Эндрю щёлкнул кнопкой радио — оттуда полилась какая‑то попсовая мелодия, лёгкая и немного глуповатая, совсем не в его вкусе, но она заполняла тишину, не давая ей стать тяжёлой. Дальше каждый был предоставлен себе. Рене тихо мычала в такт музыке, иногда чуть покачиваясь в ритме, будто пыталась удержать внутри себя это хрупкое спокойствие. Нил приоткрыл окно: ветер ворвался в салон, растрепал его рыжие кудри, путал пряди, заставлял щуриться — и от этого становилось чуть легче. Как будто ветер выдувал из головы лишние мысли, оставляя только «здесь и сейчас». А Эндрю следил за дорогой, не говоря больше ни слова. Его пальцы чуть сжимали руль, взгляд был прикован к трассе, будто если он будет достаточно внимателен, то сможет удержать не только машину, но и всё остальное — чтобы ничего не пошло наперекосяк. Он не любил долгие разговоры в дороге, не любил пустую болтовню. Но и тишина рядом с ними сейчас не давила. Она была другой — не пустой, а будто собранной из маленьких деталей: из тихого напева Рене, из шороха ветра в окне, из ровного гула мотора. Два часа — это долго, когда ждёшь чего‑то, что может всё изменить. Но когда рядом есть те, кто просто едет с тобой, даже ожидание становится чуть менее острым. Машина завернула на небольшую дорожку из гравия — колёса тихо шуршали по мелким камням, будто не хотели нарушать лесную тишину. Дальше начинался лес: плотный, тёмный, с тяжёлыми тенями между стволами. Эндрю заглушил мотор, и сразу стало слышно, как где‑то далеко кричит птица, а ветер шелестит листвой. Все вышли из машины. Неподалёку стояли ещё две: чёрный джип и синий фургон, будто специально припаркованные так, чтобы перекрыть любую попытку тихо улизнуть. Рядом с машинами стоял Ваймак. В этот раз он был одет иначе: чёрные спортивные штаны и яркая оранжевая кофта с белым отпечатком лисьей лапы. Рукава были закатаны, и татуировки на предплечьях выглядели особенно выразительно — словно каждая линия рассказывала свою историю. Он стоял, скрестив руки на груди, и внимательно всматривался в сторону леса, будто прислушивался к чему‑то, чего остальные не слышали. Когда до него донёсся звук шагов по гравию, он обернулся — и на лице его расплылась широкая, чуть насмешливая улыбка. — Я уж ненароком начал задумываться, что вы не приедете, — с усмешкой бросил он, а потом махнул рукой, развернулся и пошёл вглубь леса по узкой тропинке. — За мной. Шагом марш. Троица переглянулась, и Эндрю едва заметно кивнул в сторону леса — мол, двигаемся. Они пошли. Тропинка быстро сузилась, деревья сомкнулись над головами, и дневной свет стал тусклым, рассеянным, будто лес нарочно приглушал все краски, чтобы ничего не отвлекало от главного. Ваймак шёл впереди уверенно, будто знал здесь каждый корень, каждую кочку, и время от времени чуть замедлялся, проверяя, не отстали ли они. — Я, конечно, предупредил этих… э‑э… индивидов, что если они что‑то выкинут, то будет худо, — он обернулся через плечо, и в его улыбке мелькнуло что‑то похожее на извинение. — Но не могу обещать, что встреча пройдёт без сюрпризов. Сами понимаете: лисы на то и лисы — непредсказуемые животные. Он снова рассмеялся — громко, свободно, и этот звук странно легко растворился в лесной тишине, будто ему тут было самое место. Потом остановился, чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к чему‑то, чего остальные не слышали. Нил ушёл в свои мысли, не заметил, как Рене чуть замедлила шаг, и врезался ей в спину. Он отшатнулся, ошарашенный, сделал шаг назад, а потом осторожно выглянул из‑за её плеча — и замер. Перед ним была поляна, но не пустая, как он ожидал. На ней стоял дом — в несколько этажей, с тёмными окнами, будто присматривающимися к каждому, кто осмелится подойти ближе. Перед домом раскинулась площадка, похожая на зону для барбекю, только вместо привычного гриля там было кострище: камни, выложенные в форме большого круга, тёмные от копоти, будто огонь здесь разводили не раз и не два. Вокруг кострища лежали брёвна и стояло несколько складных стульев — таких, какие берут с собой на пикник, чтобы сидеть у костра и смотреть, как искры улетают в небо. И, к удивлению Нила, там было не так много людей. Не толпа, не стая, разом накрывшая всё пространство, — а несколько фигур, разбросанных по площадке так, будто каждый из них нарочно держал дистанцию, не желая ни слишком сближаться, ни совсем отдаляться. Ваймак обернулся, будто в очередной раз проверяя, на месте ли троица, и, удовлетворённо кивнув, пошёл вперёд — прямо к этим людям, будто знал, что сейчас самое время свести их всех вместе.