Последний вздох. И свет слепит снова.

Вечер опустился на Хогвартс, укутывая его в сизые сумерки. Астера сидела в гостиной Пуффендуя — в любимом кресле у камина, подальше от шумной компании старшекурсников, игравших в плюй-камни. На коленях лежал раскрытый учебник по рунологии, но она смотрела не в него, а в огонь. Тепло в левом запястье не проходило весь вечер. Не боль — просто едва заметное, мягкое покалывание. Как напоминание. Как шепот, который она пока не могла разобрать. — Астера? — голос Кая отвлек ее от размышлений. — Ты опять витаешь в облаках. Она моргнула и повернула голову. Кай стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с той спокойной, понимающей улыбкой, которая всегда ее успокаивала. За ним стояла еще одна фигура — Ханна Эббот, ее соседка по комнате. Добрая, немного неуклюжая, но преданная. — Ты сама не своя с тех пор, как твой отец приехал, — мягко сказала Ханна, присаживаясь на подлокотник соседнего кресла. — Это из-за него? Или... из-за кого-то еще? Астера удивленно подняла брови: — О чем ты? — О том, что сегодня на ЗОТИ вы с Блэком пол-урока не сводили друг с друга глаз, — хмыкнул Кай, но в его голосе не было осуждения. Только легкое, ироничное любопытство. — Я сидел через две парты и все видел. — Мы просто выполняли задание, — спокойно ответила Астера, хотя левое запястье потеплело чуть сильнее, словно реагируя на упоминание его фамилии. — Грюм поставил нас в пару. Я не могла отказаться. — И все же, — Ханна наклонилась ближе, понизив голос, — я никогда не видела, чтобы ты с кем-то так... слаженно работала. Даже со мной на травологии ты иногда споришь. А тут — как будто вы сто лет колдовали вместе. Астера не ответила. Да и что тут скажешь? Она сама не понимала, что произошло на том уроке. Это было странно. Незнакомо. И — если честно — немного пугающе. — Просто будь осторожна, — тихо добавил Кай, и его голос стал серьезнее. — Ты знаешь, что о нем говорят. Его семья... его кузина... эти люди не играют в игры. И они не принимают полукровок. — Я знаю, кто он, — тихо произнесла Астера, глядя в огонь. — Я знаю, кто его семья. Я знаю все это уже пять лет. — И все же ты смотрела на него не так, как на врага. Повисла пауза. Полено в камине треснуло, выбросив сноп искр. — Я не знаю, как я на него смотрела, — наконец прошептала Астера. — Но я знаю, что он... не такой, как они. Он не смеялся. Ни разу за пять лет. Ты замечал? Кай промолчал. Ханна переглянулась с ним и вздохнула. Никто из них не хотел говорить очевидное: «не смеялся» — это еще не значит «хороший человек». Но и переубеждать Астеру никто не стал. Потому что они знали ее — если уж она в кого-то верит, то спорить бесполезно. --- В это же время в подземельях Слизерина горел зеленоватый свет магических ламп. Регулус сидел в дальнем углу гостиной, где обычно никто не собирался — старом, обитом темным бархатом кресле, которое он считал своим по праву молчаливого владения. Перед ним стоял Нотт. И Эйвери. И — что было хуже всего — Забини, который никогда не упускал случая вставить шпильку. — Блэк, — протянул Забини, растягивая слова, как жвачку, — может, объяснишь? Что это за нежности на ЗОТИ? Ты и эта... как ее... Картер? — Никаких нежностей, — холодно ответил Регулус, не поднимая глаз от книги. — Грюм поставил в пару. Я выполнял задание. — Выполнял задание, — передразнил Эйвери, ухмыляясь. — А то, что вы синхронно колдовали, как будто тренировались в одной комнате с пеленок, — это тоже задание? Я рядом стоял, Блэк. Вы даже не разговаривали, а заклинания ложились одно к одному. Это было... — он помедлил, подбирая слово, — жутковато. — Эйвери прав, — лениво добавил Нотт, закидывая ногу на подлокотник соседнего кресла. — Слушай, я понимаю, она симпатичная. Но она полукровка. И пуффендуйка. Твой отец... — Мой отец в Лондоне, — отрезал Регулус, и в его голосе звякнул металл. — И он не выбирает, с кем мне колдовать на уроках. — О-о-о, — протянул Забини. — Кажется, наш Блэк влюбился. Регулус медленно закрыл книгу. Поднял голову. Его серые глаза — холодные, как лезвие ножа — встретились с глазами Забини. Тот перестал улыбаться. — Еще одно слово, — произнес Регулус очень тихо, — и ты пожалеешь, что вообще умеешь говорить. В гостиной повисла тишина. Потрескивал камин. Где-то в другом углу младшекурсники играли в волшебные шахматы, и фигурки переругивались шепотом. Забини поднял руки в примирительном жесте: — Ладно-ладно, Блэк. Понял. Тема закрыта. Но когда Регулус снова опустил глаза в книгу, он чувствовал, как Нотт и Эйвери переглядываются за его спиной. Чувствовал их немые вопросы. И чувствовал — острее всего — легкое, почти незаметное тепло в левом запястье, которое не проходило с самого утра. Он не помнил ночной боли. Не помнил руны. Но где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, он знал: что-то началось. Что-то, что он не может контролировать. И от этого знания его бросало то в жар, то в холод. «Картер, — подумал он, глядя в строчки, которых не видел. — Кто же ты, Картер…..» Солнце клонилось к закату, заливая класс янтарным светом. Линдред Картер стоял у кафедры, держа в руках большой бархатный мешок — темно-синий, расшитый серебряными рунами. — Никаких добровольных разбивок, — объявил он, и в его голосе прозвучала сталь. — Никаких «я с другом». Никаких «я с чистокровным». Магия крови не признает сословных границ, и вы не будете их признавать на моих уроках. Тот, кто попытается поменяться — вылетит с курса. Это ясно? Класс притих. Даже Эйвери, обычно находивший что возразить, промолчал. — В этом мешочке, — продолжил Линдред, — лежат пергаменты с именами. Половина — студенты Слизерина и Гриффиндора. Половина — Пуффендуя и Рейвенкло. Тяните. Судьба решит за вас. По рядам пробежал нервный шепот. Жребий. Никто не любил жребий. Он отнимал контроль. Он мог свести Эйвери с магглорожденным, а тихую пуффендуйку — с Маклаггеном. И никому не пожалуешься. Линдред подошел к левому ряду первым. Слизеринцы тянули пергаменты с каменными лицами. Эйвери развернул свой и скривился: «Эббот. Пуффендуй». Нотт вытянул кого-то с Рейвенкло. Забини повезло — ему достался его же однокурсник со Слизерина. Он хмыкнул и откинулся на спинку стула, как победитель. Очередь дошла до Регулуса. Он сунул руку в мешочек без всякого выражения. Пальцы нащупали несколько свернутых пергаментов, и он вытянул первый попавшийся. Развернул. Почерк Линдреда. Всего два слова. Астера Картер. Регулус замер. На одно короткое мгновение ему показалось, что воздух в комнате сгустился. Он знал это имя. Знал ее. Но жребий есть жребий. Он молча свернул пергамент и убрал в карман. — Кто? — шепотом спросил Нотт, наклоняясь. — Не твое дело, — так же тихо ответил Регулус. Тем временем Линдред дошел до правого ряда. Пуффендуйцы тянули пергаменты с опаской. Астера запустила пальцы в мешочек, когда ее подруги — Ханна и Сьюзен — уже нашли себе пары. Ханне достался Эйвери, и она чуть не расплакалась. Сьюзен вытянула кого-то с Гриффиндора. Астера развернула свой пергамент. Регулус Блэк. Она моргнула. Потом еще раз. Имя не менялось. Буквы оставались теми же — четкими, выведенными чернилами ее собственного отца. — Нет, — прошептала она, сама не зная кому. Судьбе? Отцу? Себе? Кай, сидевший рядом, заглянул в пергамент и побледнел: — Это шутка? — Это жребий, — глухо ответила Астера. — Я могу с ним поменяться... — Ты слышал, что сказал профессор. Никаких обменов. Она медленно подняла голову. Через весь класс, через разделительную полосу между рядами, она нашла его взгляд. Регулус уже смотрел на нее. На его лице не было ни насмешки, ни досады, ни торжества. Только странное, почти неуловимое выражение — как будто он ожидал чего-то подобного, но не мог объяснить почему. Они поднялись одновременно. Не сговариваясь. Просто оба знали: если уж стоять рядом у одного котла — то с прямой спиной. — Картер, — произнес он, подходя. Без поклона. Без протянутой руки. Просто констатация факта. — Блэк, — ответила она тем же тоном. Повисла пауза. — Ну что ж, — сказала Астера первой, и уголок ее губ дрогнул в слабой улыбке. — Видимо, звезды сегодня не на нашей стороне. — Или наоборот, — неожиданно ответил он. — Смотря во что верить. Она удивленно подняла бровь, но ничего не сказала. Они встали рядом — плечом к плечу, но на расстоянии, которое оставляло между ними пропасть из пяти лет молчания. Линдред Картер, проходя мимо с флаконами, на секунду задержался. Его взгляд скользнул по дочери. По слизеринцу рядом с ней. По тому, как неестественно прямо они оба держали спины. — Интересная пара, — произнес он нейтрально, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Что ж, приступим. Откройте флаконы. Астера взяла свой флакон. Пальцы чуть дрожали — она надеялась, что он не заметил. Но он заметил. И, помедлив долю секунды, тихо произнес: — Я не кусаюсь, Картер. — Я тоже, Блэк. Но твои друзья — вполне. Он не нашелся что ответить. Да и не нужно было. Потому что в этот момент ее левое запястье — то самое, с исчезнувшей руной, — едва заметно потеплело. И она могла бы поклясться, что его рука, державшая флакон, дрогнула в тот же самый миг. Жребий был брошен. В прямом смысле слова. И ни один из них еще не знал, что бархатный мешочек, расшитый рунами, не имел к этому никакого отношения. Что пергамент с именем «Регулус Блэк» лег ей в ладонь не случайно. Как и пергамент с именем «Астера Картер» — в его. Потому что где-то глубоко под Хогвартсом, в отделе запрещенных книг, старый фолиант перелистнул страницу сам собой. И на новой странице, освещенной ничьим взглядом, была всего одна строка: «Когда Печать пробуждается, мир начинает подыгрывать. Даже жребий — лишь инструмент в ее древней руке.» Флаконы стояли перед ними — два маленьких стеклянных сосуда с серебристой жидкостью, мерцающей в свете магических ламп. — Итак, — разнесся по классу голос Линдреда, — диагностическое заклинание «Сангвис Ревеларе». Оно выявляет скрытые магические связи в крови. Родовые дары. Проклятия. И — в исключительно редких случаях — феномены, которые магическая наука до сих пор не может объяснить. Вы добавите каплю своей крови во флакон партнера. Затем произнесете заклинание. И увидите то, что скрыто. Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение задержался на дочери и слизеринце, стоящих у дальней парты. — Предупреждаю сразу: диагностика может показать то, к чему вы не готовы. Если хотите отказаться — сейчас самое время. Дверь открыта. Никто не двинулся с места. Эйвери нервно хмыкнул, но промолчал. Нотт покрутил флакон в пальцах. Забини лениво откинулся на стуле. Астера и Регулус переглянулись. — Ну что, Блэк, — тихо сказала она. — Готов узнать свои страшные тайны? — Я свои знаю, — ответил он так же тихо. — Вопрос в том, готова ли ты узнать мои. Она не ответила. Вместо этого она взяла со стола маленький серебряный ножичек — не его фамильный, обычный, учебный — и быстро, без колебаний уколола палец. Капля крови — яркая, алая — сорвалась вниз и упала в его флакон. Жидкость внутри пошла рябью. Регулус последовал ее примеру. Его движение было таким же точным, скупым — Блэков не учили бояться крови. Капля упала в ее флакон. Жидкость замерцала чуть ярче. — Теперь заклинание, — произнес Линдред, проходя между рядами. — Вместе. На счет три. Раз... два... три. — Сангвис Ревеларе! — произнесли они одновременно. И мир вокруг них изменился. Флаконы в их руках вспыхнули. Серебристая жидкость внутри начала вращаться — медленно, как галактика в миниатюре. От нее поднимался пар — не белый, а золотистый, густой, почти осязаемый. Он закручивался спиралью, поднимаясь над партой, и в этой спирали начали проступать образы. Астера увидела первой. Из ее флакона — с его кровью — поднялась тонкая серебряная нить. Она тянулась вверх, мерцая и переливаясь, а потом вдруг расцвела руной. Той самой. Древней. Темно-серой, почти черной по краям. Той, что выжглась на ее запястье в пустом коридоре. В тот же миг из его флакона — с ее кровью — поднялась такая же нить. И такая же руна. Они висели в воздухе друг напротив друга — две одинаковые руны, пульсирующие в такт. А потом между ними протянулась золотая нить. Тонкая, как паутина, но яркая, как солнечный луч. Она соединила руны. Соединила флаконы. Соединила их. — Что за... — прошептал Нотт, забыв о своем собственном флаконе. Весь класс замер. Эйвери выронил ножичек. Забини подался вперед, забыв про ленивую позу. Даже Кай, сидевший через проход, вцепился пальцами в край парты. Линдред Картер стоял как громом пораженный. Он видел многое за годы исследований. Но это... — Печать, — выдохнул он. — Взаимная Печать Крови. Но этого не может быть. Она не появлялась уже три столетия. Последний зафиксированный случай был в... Он осекся. Астера смотрела на руны, парящие в воздухе. На золотую нить, соединяющую ее флакон с его. На свои пальцы, которые все еще сжимали стекло — и на его пальцы, замершие в нескольких дюймах от ее. — Папа, — произнесла она, и голос ее прозвучал на удивление ровно. — Объясни. Что это значит? Почему она у нас? Повисла пауза. Тяжелая, как камень. — Печать Крови, — медленно заговорил Линдред, и его голос разнесся по притихшему классу, — это древнейший магический феномен. Он связывает двух магов на уровне более глубоком, чем любое известное нам заклинание. Печать не создается искусственно. Ее нельзя наложить. Ее нельзя снять. Она... выбирает. Сама. И причины этого выбора не всегда ясны даже носителям. Он перевел дыхание. — Легенды говорят, что Печать связывает только тех, чьи магические сигнатуры... совпадают. Как два голоса, поющие в унисон. Как два инструмента, настроенных на одну волну. Это не обязательно означает романтическую связь. Это означает нечто большее — или, возможно, нечто совсем иное. Печать может быть мостом. Может быть щитом. А может быть... предупреждением. Регулус стоял, не отрывая взгляда от парящей перед ним руны. Его лицо было бледнее обычного, но руки не дрожали. Только желваки на скулах выдавали напряжение. — И что нам теперь делать? — спросил он ровным голосом. Таким ровным, каким говорят только люди, привыкшие скрывать страх. — Ничего, — ответил Линдред. — Печать не требует действий. Она просто... существует. Она будет с вами. Всегда. Вы не сможете разорвать ее — по крайней мере, ни одно известное заклинание на это не способно. Но вы можете научиться с ней жить. Можете научиться ее понимать. А можете... игнорировать. Хотя, — он помолчал, — судя по тому, что я вижу, игнорировать ее будет непросто. Золотая нить между флаконами запульсировала ярче, словно подтверждая его слова. А потом — так же внезапно — погасла. Руны растаяли. Пар осел. Флаконы снова стали просто флаконами с серебристой жидкостью. Класс молчал. Никто не смеялся. Никто не отпускал шуток. Даже Забини сидел с каменным лицом. Потому что все они только что увидели нечто, что выходило за рамки обычной школьной магии. Нечто древнее. Нечто, о чем им рассказывали в детстве как о сказках. Астера медленно опустила флакон на парту. Ее руки дрожали — теперь она этого не скрывала. Регулус заметил. И, помедлив секунду, тихо произнес: — Картер. — Что? — Ты спрашивала, готов ли я узнать свои страшные тайны. — Он повернул голову и встретил ее взгляд. — Кажется, у нас теперь одна на двоих. Она не нашлась что ответить. Но левое запястье — там, где под манжетой скрывалась невидимая руна — потеплело. И она знала: он чувствует то же самое. Линдред подошел к их парте. Положил руку на плечо дочери — жест одновременно защитный и успокаивающий. — Мы поговорим об этом позже, — сказал он негромко. — Втроем. После урока. Регулус коротко кивнул. Он не привык, чтобы с ним говорили как с равным — профессора, да еще и исследователи такого уровня. Но Линдред смотрел на него без осуждения. Без страха. Только с глубокой, усталой задумчивостью. — Урок окончен, — объявил он громко. — Все свободны. Запишите наблюдения по диагностике к следующему занятию. Те, у кого обнаружены родовые связи, — отдельный пергамент. Класс начал расходиться. Студенты перешептывались, оглядываясь на дальнюю парту. Эйвери, проходя мимо, бросил на Регулуса странный взгляд — не враждебный, но вопросительный. Нотт просто похлопал его по плечу и сказал: «Потом расскажешь». Забини промолчал, что само по себе было красноречивее любых слов. Кай задержался у выхода. Он смотрел на Астеру — ждал, что она пойдет с ним. Но она лишь покачала головой и слабо улыбнулась: «Я догоню». И он ушел — с тяжелым сердцем, но с пониманием. В классе остались трое. Линдред. Астера. Регулус. И древняя печать, которая связала их навсегда, — молчаливая, невидимая, но отныне неоспоримая. — Присядьте, — сказал Линдред, опускаясь на край парты. — Разговор будет долгим.