Memories

      Джейсон остался один.       Он поднялся, отряхнул с джинсов сухие листья и двинулся к выходу из лагеря. В груди — ровный, холодный пульс. Тело готовилось к тому, что должно было произойти.       Воздух в джунглях был густым, как сироп. Он обволакивал лицо, проникал в лёгкие, оседал на коже липкой влагой. Джейсон шёл по тропе, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом — не от страха, а от узнавания. Тело помнило этот маршрут. Пальцы ног сами находили опору между корнями, руки раздвигали ветви в миллиметре от того, чтобы они хлестнули по лицу.       «Десять лет, — подумал он. — Десять лет, а я всё ещё могу пройти по этой тропе с закрытыми глазами».       Запахи навалились на него, когда он вышел к порту. Солярка, резкая, горькая, она смешивалась с запахом гнилой древесины и рыбы, которую кто-то жарил на ужин. Где-то гудел генератор, низко и монотонно, как больной зверь.       Джейсон опустился на корточки за большим валуном, поросшим мхом. Мох был влажным и скользким, и Джейсон чувствовал, как вода просачивается сквозь ткань джинсов, холодит кожу.       Порт лежал перед ним, открытый и беззащитный, как спящая девушка. Три катера покачивались у пирса, их белые борта тускло светились в свете фонарей. Вода у причала была чёрной, маслянистой, и в ней отражались огни, жёлтые, дрожащие, расплывающиеся.       Двое охранников стояли у входа на пирс. Джейсон видел их силуэты — один высокий и худой, второй коренастый, с широкими плечами. Они курили, и огоньки сигарет вспыхивали в темноте, как светлячки. — ... Скука, бля, — сказал коренастый. Его голос разносился над водой, гулкий и ленивый. — Третью неделю сидим, никакой движухи. И эти уроды говорят, что остров опасный? Да тут только обезьяны и пьяные туристы. — Заткнись, — ответил худой. — Начальство знает, что делает.       Они докурили, лениво перекинулись парой фраз, и скрылись за дверью подсобки. Джейсон подождал ещё пять минут. Считал про себя. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять.       Тишина.       Он двинулся к пирсу.       Доски под ногами поскрипывали, но звук тонул в плеске воды. Джейсон шёл вдоль катеров, касаясь пальцами их бортов, чувствуя под ладонями холодный металл, покрытый мелкими каплями влаги. Он остановился у первого катера. Белый борт с надписью «Райский бриз» — дешёвая, безвкусная надпись, которая должна была успокаивать туристов.       Джейсон присел на корточки, заглянул под корпус.       «Усиленные двигатели», — подумал он, рассматривая сварные швы. — «Не для туристов. Для скорости и груза».       Он провёл пальцами по днищу, нащупал неровность — скрытый отсек. Шов был замаскирован, но Джейсон чувствовал его, как чувствуют фальшивку в зубах языком. Он прижался щекой к холодному металлу, прислушался. Внутри — пустота. Но сами люки говорили о том, что катера использовались для контрабанды. Или чего-то похуже. Второй катер — тот же. Третий — такой же.       Джейсон выпрямился. В голове уже складывалась картинка: эти катера не для прогулок. Они для быстрых переходов, для перевозки грузов, которые нельзя показывать таможне. «Значит, здесь не просто курорт. Здесь чей-то бизнес. И этот бизнес требует, чтобы остров оставался тихим».       Он уже собирался уходить, когда услышал шаги. Кто-то шёл по пирсу — громко, не таясь. Джейсон прижался к борту катера, замер, превратившись в тень. Человек прошёл мимо, насвистывая мотив из старой песни, которую Джейсон когда-то слышал в баре. У него был автомат на плече, но нёс он его как сумку, расслабленно, беспечно, как человек, который не ждёт опасности.       Он прошёл до конца пирса, постоял минуту, глядя на воду, и развернулся, чтобы идти обратно.       Джейсон юркнул за катер. Сердце билось ровно — без паники, без страха. Тело действовало автоматически, как хорошо отлаженный механизм. Человек прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону.       «Слишком близко», — подумал Джейсон. — «Надо уходить».       Он отступил в тень и исчез в джунглях, оставляя за спиной запах солярки, плеск воды и тихий гул генератора. Путь до административного здания занял ещё полчаса. Джейсон двигался через джунгли, и с каждым шагом он чувствовал, как возвращаются старые навыки — те, что он пытался похоронить в Штатах, но они отказывались умирать.       Он обходил патрули, замирая в кустах, когда слышал шаги. Дважды он прижимался к стволам деревьев, чувствуя, как кора впивается в спину через тонкую ткань футболки. В воздухе пахло ночными цветами — сладкими, приторными, почти тошнотворными. Где-то ухнула сова, и звук разнёсся над джунглями, медленно замирая в темноте.       Админздание стояло на небольшом возвышении, окружённое пальмами. Окна светились жёлтым — внутри кто-то был. Джейсон обошёл здание с восточной стороны, как и планировал. Пальцы нащупали технический люк — старый, ржавый, присыпанный сухими листьями. Листья шуршали под пальцами, как змеиная кожа, и Джейсон на мгновение замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       Он отодвинул засов. Тот подался с лёгким скрипом — металл скрежетал о металл, и звук показался Джейсону оглушительным в ночной тишине.       Он замер. Прислушался.       Тишина.       Джейсон приоткрыл люк, заглянул внутрь. Там была темнота — густая, тягучая, пахнущая пылью и старым оборудованием. Он просунул голову внутрь, осмотрелся. Технический коридор вёл куда-то вглубь здания. Вдоль стен тянулись трубы, покрытые слоем масла и грязи. Где-то вдалеке гудел кондиционер — монотонно, усыпляюще.       «Серверная должна быть в конце коридора», — подумал Джейсон, запоминая расположение. — «Вход через люк. Пятнадцать метров по коридору. Дверь налево».       Он закрыл люк, не входя внутрь. Сегодня только разведка. Он запомнил всё: расположение, звуки. Теперь у него была карта в голове.       Он отступил от здания и двинулся обратно в джунгли.       Джейсон шёл по тропе, когда услышал голоса. Они доносились из кустов: смех, обрывки фраз, звон бутылки о камень. Он остановился, прислушался. Голоса были пьяными, расслабленными, беззаботными. — ... Да брось, ты не умеешь играть, — говорил один. — Заткнись, я выиграл честно, — отвечал второй.       Джейсон двинулся дальше, обходя шум по дуге. Но через минуту он понял, что они идут в ту же сторону — прямо к лагерю Ракьят. «Блять».       Он замер за деревом, глядя на них. Трое. Сидели у потухшего костра, курили, пили из бутылки. Один из них вставал, собираясь уйти в кусты по нужде.       Джейсон смотрел на них и знал, что должен сделать.       «Если они пойдут дальше по этой тропе, через двадцать минут они выйдут к лагерю. Там дети. Женщины. Старики. Если они увидят лагерь, то вернутся с подкреплением».       Он сжал нож в руке. Лезвие было холодным, гладким — он чувствовал его тяжесть. Он двинулся к сидящим.       Земля под ногами была мягкой, покрытой прелыми листьями, и Джейсон ступал бесшумно, как хищник. Первый из них — тот, что сидел на бревне и курил, — не заметил ничего. Джейсон подошёл к нему сзади, левой рукой зажал рот, правой — провёл ножом по горлу.       Тёплая кровь брызнула на руку. Джейсон почувствовал её — горячую, липкую, пахнущую железом. Тело осело, и Джейсон опустил его на землю, придерживая за плечи, чтобы не упало с грохотом.       Второй — тот, что лежал на земле, прикрыв глаза, — даже не понял, что произошло. Джейсон присел на корточки, наклонился к нему, приставил лезвие к горлу. Парень был молодым — лет двадцать пять, не больше. Рыжий, с веснушками на носу. Джейсон смотрел на него несколько секунд.       «Ты мог бы быть моим другом», — подумал он. — «В другой жизни. В другом мире».       Лезвие прошло по коже — быстро, почти без усилия. Парень дёрнулся, хрипнул, и жизнь ушла из него, как вода из разбитого кувшина.       Третий вышел из кустов, застёгивая штаны. — Эй, вы чего там затихли? — крикнул он.       Он увидел Джейсона, но не успел испугаться. Тот уже был рядом, и нож вошёл ему в горло, как в масло. Тело упало с глухим стуком.       Джейсон стоял над ними, тяжело дыша.       «Что я чувствую?» — спросил он себя. Ответа не было. В груди — пустота. Только ровный холод, как в сердцевине льда.       Он обыскал тела. Нашёл рацию и ключ-карту. Остальное оставил. Потом отволок тела вглубь джунглей, прикрыл их листвой и сухими ветками.       Рыжий парень с веснушками смотрел в небо, и во рту у него всё ещё была сигарета. Джейсон вынул её, затушил о камень.       Джейсон вернулся к старому храму, когда небо на востоке начало светлеть. Небо было бледным, как выцветшая ткань, и где-то в джунглях запела птица — первая, самая ранняя, та, что просыпается до рассвета.       Ваас уже был там. Он сидел на камне, глядя на джунгли, и курил. Увидев Джейсона, он выбросил сигарету, затушил её каблуком и поднялся.       На нём была та же одежда, что и вечером — боевые брюки Ракьят, сапоги, зелёный кулон на шее. Голова была лысой, и шрам на лбу блестел в тусклом свете, влажный от испарины. — Ты в порядке? — спросил он.       Голос его звучал спокойно, но в глазах Джейсон видел вопрос, тот самый, который он боялся услышать. — Да, — ответил Джейсон. Он подошёл ближе и сел на соседний камень. — В порту три катера. Все переделаны под контрабанду. Усиленные двигатели, скрытые отсеки. Они не для туристов.       Он говорил сухо, ровно, как отчёт. Но руки у него дрожали — мелко, почти незаметно. Он сжал их в кулаки, чтобы Ваас не увидел.       Ваас сел напротив, на корточки, и посмотрел на него в упор. — Патрули? — спросил он. — Два маршрута. По три человека в каждом. Смены через четыре часа. В административном здании есть технический люк с восточной стороны. Я могу проникнуть через него в серверную. Внутри никого не было — по крайней мере, сегодня. — А ты? — спросил Ваас. — Ты как?       Джейсон поднял на него глаза. В них была усталость — не физическая, а та, что скапливается где-то под рёбрами и не даёт дышать полной грудью. — Я убил троих, — сказал он. — Они могли найти лагерь. Я не дал им этого сделать.       Ваас смотрел на него. Потом его взгляд скользнул вниз, на руки Джейсона. Кровь уже засохла, но въелась в кожу, в трещинки на суставах, под ногти. — Это было правильно, — сказал Ваас тихо. — Я знаю, — ответил Джейсон. — Но от этого не легче.       Ваас поднялся. Он подошёл к Джейсону и сел рядом, на тот же камень — близко, почти касаясь плечом его плеча. Джейсон чувствовал его тепло, запах дыма и трав, смешанный с запахом пота и ночной влаги.       Ваас протянул руку и коснулся его руки — не плеча, а именно руки, той, что была в крови. Он провёл большим пальцем по запястью Джейсона, стирая запёкшуюся кровь. — Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Ты защитил нас. Ты защитил меня.       Джейсон поднял на него глаза. В темноте глаза Вааса казались чёрными, но в них был свет — странный, тёплый, не человеческий. Ваас улыбнулся — криво, почти нежно. — Я видел кровь на твоих руках десять лет назад, — сказал он. — И я ждал тебя. Я ждал тебя все эти годы, Джейсон. Потому что ты — единственный, кто понимает, каково это — быть таким, как я.       Он убрал руку и поднялся. — Завтра ночью мы начинаем, — сказал он. — Ты в админку. Я к генератору. У нас есть ключ-карта и план. Всё, что нам нужно.       Он протянул руку Джейсону, чтобы помочь ему подняться. — Пойдём, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.       Джейсон взял его руку и поднялся. Пальцы Вааса были горячими, сухими, с загрубевшей кожей. Джейсон сжал их на мгновение — и отпустил.       Они двинулись обратно в лагерь, оставляя за спиной дым, тени и мёртвых. Где-то в джунглях запела птица — вторая, третья, и небо на востоке начало розоветь.       Джейсон проснулся от света. Он бил сквозь щели в бамбуковых стенах хижины, жёлтый и тёплый, и в воздухе плавали пылинки, кружась в солнечных лучах, как золотые мошки.       Он лежал на циновке, глядя в потолок — сплетённые ветки, сухие листья, клочья паутины, дрожащей от сквозняка. В груди было пусто, как всегда после того, как он убивал. Но рядом с пустотой жило что-то ещё — странное, тёплое чувство, которое он не мог назвать. Может быть, просто усталость. Может быть, что-то большее.       Джейсон сел, потёр лицо ладонями. Кожа была влажной, липкой от ночного пота. Он провёл пальцами по щетине на подбородке — та стала гуще, длиннее. Он не брился уже несколько дней.       Из лагеря доносились звуки: треск костра, голоса женщин, смех детей. Кто-то рубил дрова — ритмичные удары топора, глухие и размеренные. Джейсон встал, натянул футболку, вышел из хижины.       Солнце уже поднялось над кронами деревьев, и лагерь был залит светом. Он был зелёным — свет, проходящий сквозь листву, окрашивал всё в оттенки изумруда. Женщины в цветастых юбках сушили рыбу на верёвках, старики сидели у костра и о чём-то негромко переговаривались. Дети, голые и худые, гонялись друг за другом с палками, смеясь, как будто не было ни войны, ни голода, ни смерти, подстерегающей за пределами лагеря.       Джейсон остановился, глядя на них.       «Они смеются», — подумал он. — «Их могут убить завтра, а они смеются».       Он почувствовал, как в груди что-то сжалось — то странное чувство, которое он не мог назвать. Но он отогнал его.       Ваас сидел у костра. Он был без рубашки, только штаны Ракьят, низко сидящие на бёдрах, и зелёный кулон на шее. На его коже выступали татуировки — сложные узоры, которые оплетали плечи, грудь, спускались на живот, уходили за пояс штанов. Они были чернильно-чёрными, почти синими на фоне загорелой кожи. Шрам на лбу не казался уродливым — он был частью его, такой же естественной, как глаза или зубы.       Он чистил нож. Движения были плавными, почти ритуальными — он проводил влажной тряпкой по лезвию, потом сухой, потом снова влажной, и каждый раз смотрел на свет, проверяя, как блестит металл.       Джейсон подошёл и сел рядом. Ваас положил нож на колени, убрал тряпку в карман и повернулся к Джейсону. — Я хотел, чтобы ты вернулся, — сказал он просто. — Если бы я убил тебя тогда, десять лет назад... Джейсон смотрел на него. Солнце освещало лицо Вааса, и в этом свете шрам казался не страшным, а скорее красивым — как трещина на старой карте, которая делает её уникальной. — Ты знал, что я вернусь? — Нет, — ответил Ваас. — Но я надеялся. Это единственное, что у меня было, — надежда. И она не умерла, даже когда я увидел тебя по телевизору в репортаже о том, как вы все, шайка придурков, живёте после спасения с острова. Ты выглядел счастливым, Джейсон. А я знал, что ты не умеешь быть счастливым.       Джейсон отвернулся. В груди снова стало тесно, как будто что-то пыталось вырваться наружу, но он не давал этому выхода. — Я умею, — сказал он. — Я был счастлив. С Викторией. С Оливером. Я жил нормальной жизнью. — Нормальной? — Ваас усмехнулся. — Ты десять лет чинил катера. Ты жил с женщиной, которую не любил. Ты пил дешёвое пиво с другом, который не понимал, кто ты есть на самом деле. Это не счастье, Джейсон. Это — анестезия.       Джейсон хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Ваас был прав. И Джейсон знал это.       Он поднялся, подошёл к костру и сел на бревно, на котором Ваас сидел минуту назад. Бревно было тёплым от тела Вааса, и это тепло просачивалось сквозь джинсы, согревая бёдра.       Ваас встал, накинул рубашку, не застегивая её, и подошёл к костру. — Есть хочешь? — спросил он. — Не знаю, — ответил Джейсон. — Наверное.       Ваас взял глиняный горшок, стоящий у углей, и снял крышку. Оттуда повалил пар, пахнущий травами и рыбой. Он налил в миску мутный бульон, бросил туда кусок рыбы и протянул Джейсону.       Джейсон взял. Бульон был горячим, обжигал пальцы, но он не убрал руку — ему нравилось это чувство. Боль, которая была не его собственной, а шла от мира вокруг. — Спасибо, — сказал он.       Ваас сел рядом, тоже взял миску, и они ели молча. Слышно было только, как ветер шелестит листьями, как дети смеются где-то на краю лагеря, как женщины переговариваются у ручья.       Джейсон смотрел на свой бульон. В нём плавали кусочки рыбы, зелени, что-то белое, похожее на рис. Пахло хорошо — просто, по-домашнему, без излишеств. — Ваас, — сказал он внезапно. — М? — Ты веришь в Бога?       Ваас поднял глаза. Его лицо было спокойным, без удивления, как будто он ждал этого вопроса. — Нет, — сказал он. — Я верю в то, что вижу. В то, что могу потрогать. В то, что могу убить, если понадобится. А Бог — это просто идея. Идея, которую придумали люди, чтобы не бояться смерти. — А ты не боишься смерти? — спросил Джейсон.       Ваас усмехнулся. — Смерть — это единственное, что делает жизнь стоящей. Если бы мы жили вечно, всё было бы бессмысленно. Смерть — это то, что придаёт всему значение.       Джейсон смотрел на него, и в груди снова стало тесно. — А ты чего-то боишься? — спросил он. Ваас молчал несколько секунд. Потом сказал тихо: — Одиночества.       Они снова замолчали. Солнце поднималось выше, тени становились короче, и лагерь просыпался.       Джейсон доел бульон и поставил миску на землю. Ваас взял его миску и свою и унёс к ручью. Он стоял на корточках у воды, полоща их в холодной воде, и солнечные блики скользили по его голой спине, по татуировкам, по мышцам, двигающимся под кожей.       Джейсон смотрел на него и думал о том, что этот человек когда-то был его врагом. Его злейшим врагом. Тем, кого он ненавидел больше всего на свете. А теперь он сидит в лагере Ракьят и ест рыбу из его рук.       «Как это вообще могло случиться?» — подумал он. Но ответа не находил.       Ваас вернулся, вытирая руки о штаны. Он сел рядом и сказал: — Сегодня мы не спим. Мы готовимся.       Джейсон кивнул: — Я знаю. — А потом мы посидим у костра и поговорим о чём-нибудь, что не связано с войной. — О чём?       Ваас пожал плечами: — Не знаю. О погоде. О рыбе. О том, как ты выглядел в тот день, когда я впервые увидел тебя.       Джейсон нахмурился. — Как я выглядел? — Как затравленный зверь, как самое слабое и жалкое существо на всем белом свете, — сказал Ваас, и в голосе его была теплота.       Джейсон молчал. Он помнил тот день. Он помнил свой страх, свою ярость, своё отчаяние. Но он не помнил, как выглядел со стороны. — Ты тогда казался мне монстром, — сказал он.       Ваас засмеялся — звонко, искренне, как ребёнок. — Я и был монстром. Но ты меня перерос, Джейсон. Ты стал монстром больше меня. — Это комплимент? — спросил Джейсон. — Это факт, — ответил Ваас.       Они сидели у костра, и солнце поднималось всё выше, и где-то в джунглях пели птицы, и дети смеялись, и жизнь шла своим чередом, даже когда завтра обещала смерть.