Не называй

The Diner — Billie Eilish

***

Саша не ответил на сообщение Лёхи. Не тогда, в номере токийского отеля, когда город жил за окном, а внутри всё оборвалось от трёх слов: «Кажется, Аня догадывается». Не ответил и на следующее утро. И через день. Он просто убрал телефон в карман и занимался тем, для чего прилетел. Снимал. Улыбался. Отвечал на вопросы Андрея, который больше не лез в душу, но иногда смотрел с той самой тихой жалостью, от которой хотелось заехать в челюсть. Ванг и Айдар вели себя как дети: лезли посвюду, донимали японок, снимали тиктоки, а Влад матерился на японские навигаторы. Всё как обычно. Всё как всегда. Кроме одной детали. Саша перестал проверять телефон каждые пять минут. Он вообще перестал его трогать без необходимости. Кае написывал ровно столько, чтобы она не волновалась. «Всё хорошо. Скучаю. Спокойной ночи». Лёха молчал. После той фразы — ни звука. Ни «привет», ни «как ты», ни привычного «освободился?». И Саша впервые за полгода подумал: «А может, это конец?» Не в драматичном смысле. Не в том, где кто-то плачет, бьёт рамки с фотографиями и мстит. А в том, бытовом, когда просто перестаёшь писать, потому что не знаешь, что сказать. Или боишься ответа. Или уже всё равно. Но это «всё равно» было обманом. Потому что в день, когда они снимали очередной дурацкий видос про еду, Саша поймал себя на том, что смотрит на рамен, а видит перед глазами Лёху. Того, из отеля. С мокрыми волосами и полотенцем на бёдрах. Того, кто сказал  в трубку «не улетай». Того, кто испугался собственной честности и замолчал. Он тогда извинился перед ребятами, отошёл в тупик переулка. Достал телефон. Написал одно слово: «Жив?» Лёха ответил через три минуты. Коротко. Лучше бы промолчал. Koreshzy:  А тебе какая разница? Саша усмехнулся. Горько. Зло. Вот он, его Лёха. Дерзкий, агрессивный. Который отталкивает ровно в тот момент, когда боится, что его могут удержать. Paradeev1ch:  Большая. Если ты сдохнешь, я не успею на похороны. У меня тут рамен Koreshzy:  Иди ты нахуй Paradeev1ch:  Поздно. Я уже в Токио Дальше — тишина. Минута. Две. Пять. Саша уже решил, что Лёха выкинул телефон в стену или просто забил, как вдруг — входящий вызов. Он принял. — Ты специально, да? — без приветствия, хрипло. Лёха курил, Саша слышал это по голосу. — Я рамен жру. — Похуй мне. Ты специально бесишь? — А ты специально мне не пишешь? — Саша прислонился к стене переулка. Мимо прошла японка с зонтиком, покосилась на него. — Написал «Аня догадывается» и пропал. Что мне делать с этой информацией, Лёш? Лёха молчал. Долго. Так долго, что Саша проверил — не сбросил ли. — Она спросила меня, — наконец сказал Лёха. Голос глухой, как из бочки. — Прямо. Сидела на кухне, смотрела на меня, и спросила: «Ты меня обманываешь?» — И что ты сказал? — Сказал «нет». — Это правда? — Какая, нахуй, правда, Саш? — Лёха сорвался. В голосе — злоба, которой он прикрывал страх. — Ты в Японии. Я один. Аня смотрит на меня так, будто я ей изменяю. А я, сука, правда ведь и изменяю. Только не тем способом, которым она думает. — А каким? — тихо спросил Саша. — Ты знаешь каким. Саша закрыл глаза. Сжал телефон так, что пластик скрипнул. — Ты сказал ей про нас? — Конечно нет, — Лёха выдохнул, резко, шумно. — Я не говорил. Но она… она чувствует. Бабы, блять, всегда чувствуют. Каечка тоже, наверное. Может, они вообще уже вдвоём об этом говорили. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — Саша открыл глаза. Посмотрел на небо Токио — чужое, чужое, чужое. — Вернулся? Сказал правду? Или сделал вид, что ничего нет? — Я не знаю, — Лёха почти прошептал. Это было страшнее крика. — Я правда не знаю, Саш. Мне пиздец. И тебе пиздец. Всем пиздец. Саша молчал. Потому что да. Потому что это была самая честная фраза за всё время. — Слушай, — сказал он наконец. — Я вернусь через три дня. Встретимся в «Метрополе». Поговорим. Просто поговорим. Нормально.  — Поговорим, — повторил Лёха. И это прозвучало не как согласие. Как приговор. — Да, Лёш. Поговорим. Потому что если мы продолжим молчать, всё кончится само. И не для нас. Для них. Для Ани и Каи. И ты это знаешь. Лёха не ответил. Просто сбросил вызов. Звонок оборвался. Он смотрит на телефон, на потухший экран, на своё отражение в чёрном стекле — злое, растерянное, с горящими глазами. — Блять, — выдыхает он в холодный майский воздух. Саша в Токио. Аня спит в доме. Чарли уткнулся носом ему в колено и тихо поскуливает — чувствует, что хозяину херово. Лёха гладит пса, но мысли не здесь. Они в Метрополе. В том самом номере, где полтора года назад всё пошло по пизде. Он закрывает глаза — и его накрывает. Не воспоминанием. Не сном. Почти явью.

***

Съёмки закончились часа в три ночи. Все устали как собаки. Сатир, Коваль и Гориллыч уехали первыми. Эксайл и Кокошка с операторами отчалили монтировать.  Остались двое. Лёха и Саша. Номер в «Метрополе» оплачен до утра. Илья сунул ключ Лёхе: «Тебе дольше всех ехать, оставайся, я оплатил. Там две кровати.» Две кровати. Спасибо, Илюха. Лёха сидел на подоконнике, смотрел на Москву, пил холодную колу из мини-бара. Саша сидел на кровати, листал телефон, иногда бросал взгляды в его сторону. — Слезь, выпадешь— сказал Саша, не поднимая головы. — Иди нахуй, — лениво ответил Лёха. Они поругались через пять минут. Из-за рекламы. Как всегда. Саша попросил его помочь и сняться. Лёха взбесился. Слез с подоконника, подошёл вплотную. — Ты охренел? — голос низкий, злой. — Я такую хуйню рекламировать не буду. Меня спрашивать надо было, а не перед фактом ставить.  — Я спрашивал. Ты сказал «делай что хочешь». — Я сказал «делай что хочешь, но без моего участия». Ебаный рот, Саш, ты совсем берега потерял? Саша встал. Они теперь стояли лицом к лицу. — Ты вечно недоволен, — спокойно сказал Саша. — Даже когда всё хорошо. — А это хорошо? Тебе бред впаривают.  Лёха толкнул его в грудь. Не сильно. Так, для острастки. Саша не пошатнулся. Только усмехнулся. И эта усмешка — спокойная, уверенная — бесила сильнее, чем любое слово. — Слезь с меня, — сказал Саша. — А то что? — Ничего. Просто слезь. Лёха смотрел на него. На светлые глаза. На выгоревшие кудри. На губы, которые он рассматривал сотни раз — в кадре, на стримах, в жизни — и никогда не позволял себе думать о них дольше секунды. Сейчас — позволил. И что-то щёлкнуло. Он схватил Сашу за ворот футболки. Резко, грубо. Притянул к себе. Не поцеловал — ударился лбом ему в лоб. Больно. До искр. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — прошипел Лёха. — А что я делаю? — Саша не отстранился. Дышал в губы. Спокойно. Слишком спокойно. — Ты... — Лёха не договорил. Потому что понял: он сейчас сделает то, о чём думал полгода. Может, больше. То, от чего отмахивался, когда просыпался в пять утра и смотрел на спящую Аню. Он не поцеловал Сашу. Он его прижал. К стене. Навалился всем телом, вжал в обои, чувствуя, как тот выдыхает от неожиданности. — Лёх, ты чего... — начал Саша, но Лёха перебил. — Заткнись, — он сам не узнавал свой голос. Хриплый, низкий, чужой. И руки не слушались: дрожали, когда он тянулся к чужой шее.  — Ты пьяный? — спросил Саша. — Трезвее не бывает, — Лёха рванул ткань. — Завали-ка ебало, Парадеевич. И не двигайся. Саша замер. Смотрел на него широко раскрытыми глазами, без своей обычной полуулыбки. Растерянный. Не защищённый. — Ты уверен? — тихо спросил он. — Я сказал — заткнись. Лёха знал, чего хочет. Не сомневался. Не боялся. Бояться начал потом — когда всё уже случилось и нужно было объяснять себе, почему это был лучший секс в его жизни. Он целовал грубо. Глубоко. Со смаком. Саша отвечал — поначалу робко, потом всё смелее, пока не вцепился в его плечи, не застонал в рот. Лёха зажал ему рот ладонью. — Тише, — прошептал в губы. — Стены тонкие. — Пошёл ты, — выдохнул Саша. Но улыбнулся. Лёха стянул с себя футболку. Потом с самого Саши. Потом потянул его к кровати. Не к той, где сидели. К той, что была ближе к окну. К той, что потом станет их — их отельной, их тайной, их «Метрополем». Он толкнул Сашу на постель. Навис сверху. Сел на него верхом. Голый торс, горячая кожа, запах его парфюма и адреналина. Саша смотрел снизу вверх — и в глазах не было страха. Только жадное, голодное: «Давай». — Сам захотел, — сказал Лёха, расстёгивая чужой ремень. — Сам. — Я? — Саша усмехнулся. — Ты меня к стене прижал. — А ты не сопротивлялся. — А надо было? Лёха не ответил. Наклонился, поцеловал в шею — резко, почти больно. Саша выгнулся, хрипло выдохнул. Пальцы вцепились в лёхины бёдра. Кореш не любит, когда им командуют. Он сам командует. Всегда. Даже здесь. Даже в первый раз, когда понятия не имел, что делать, но делал так, будто всю жизнь только этим и занимался. — Раздевайся, — бросил он. Саша послушался. Стянул брендовые джинсы, боксеры. Не стеснялся. Смотрел на Лёху в упор. Ждал. Лёша помнит, как руки тряслись. Как смотрел на Сашу, на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Как подумал: «Если я сейчас это сделаю, обратного пути не будет». И сделал. Медленно. Грубо. Не спрашивая «тебе больно?», не шепча нежностей. Он взял то, что хотел. А Саша позволил. Выгнулся, закусил губу, закрыл глаза. Лёха схватил его за подбородок, заставил смотреть. — Открой глаза, Сань, — приказал.  Саша открыл. Зеленые, которые сейчас казались серыми, почти прозрачными. В них — боль, удовольствие, страх, доверие. Всё сразу. Лёха ускорился. Ритм жёсткий, сбивчивый, почти злой. И когда Саша кончил первым — молча, только пальцы впились в простыни — Лёха наклонился и поцеловал его в уголок губ. Нежно. Почти ласково. Сам от себя не ожидал. — Ты... — выдохнул Саша. — Ты чего? — Заткнись, — повторил Лёха. — Дай мне минуту. Деревяшкин закончил через несколько толчков. Уткнувшись лицом в сашино плечо, закусив его кожу, чтобы не закричать от удовольствия. Сердце колотилось где-то в горле. В голове — пустота и звон. Он откатился на спину. Лежал, смотрел в потолок, чувствовал, как простыня липнет к вспотевшей спине. — Ну, — сказал Саша тихо. — И что теперь? — Ничего, — Лёха усмехнулся. Горько. Он молчал. Долго. Потом резко сел, потянулся за пачкой сигарет. — Не кури здесь, — сказал Саша. — Запах останется. — Похуй. Лёха закурил. Сделал жадную затяжку, выпустил дым в потолок. Саша сел рядом. Отобрал сигарету. Затянулся сам и закашлился.  — Ты первый раз... с парнем? — спросил он. — А тебе какая разница? — Просто интересно. — Да, первый, — Лёха забрал сигарету обратно. — Но последний раз, когда я кому-то в этом признаюсь. Забудь. — Не забуду, — Саша усмехнулся. Погладил его по голому животу. Легко, почти невесомо. Лёха дёрнулся, но не отстранился. — Ты же сам всё начал, Кореш. Сам. Не я. — И что? — Лёха посмотрел на него. Взгляд тяжёлый, испытующий. — И ничего. — Саша пожал плечами. — Просто надеюсь, ты не скажешь, что это я тебя втянул. — Не скажу, — Лёха кивнул. Потушил сигарету. — А ты никому не расскажешь. — Не расскажу. — Это просто случайность, да? — Конечно, — Саша улыбнулся. Без насмешки. Почти нежно.  Лёха лег на спину. Саша лёг рядом. На той же кровати. На второй так и никто не спал — ни тогда, ни потом. Через час, когда Лёха уже почти уснул, он почувствовал, как Саша придвинулся ближе. Не обнял — просто коснулся плечом. Тепло. — Спокойной ночи, — тихо сказал Саша. — Ага, — буркнул Лёха. И закрыл глаза. Он так и не спал до утра. Смотрел в потолок, слушал чужое дыхание, чувствовал тепло чужого тела. И думал: «Что я наделал? Что я, блять, наделал?» Но внутри, в самом глубоком месте, куда он боялся заглядывать, пульсировало другое: «Правильно. Всё правильно. Наконец-то».

***

Лёха открывает глаза. Сигарета потухла. Чарли спит на коленях, посапывает. Он смотрит на телефон. Саша не написал больше ни слова. — Метрополь, — шепчет Лёха. — Сука. Место, где всё началось. Где он сам, своими руками и умом, запустил этот пиздец. Не Саша. А он. Лёха Кореш, который привык командовать и брать. Который взял и в этот раз. Но отдал почему-то больше, чем получил. Он встаёт. Идёт в дом. Аня не спит — сидит на кухне, пьёт чай, смотрит в стену. — Лёш, — говорит она, не оборачиваясь. — Ты долго. — Я знаю, — он садится напротив. — Прости. Задумался.  И смотрит на неё. Не отводит глаз. Впервые за полгода — не отводит глаз.

***

Перед посадкой всегда становилось тихо. Не в самолёте, а в голове. Будто где-то между небом и землёй исчезали все оправдания, все отговорки, все привычные способы сбежать от собственных мыслей. Саша сидел у иллюминатора, натянув капюшон почти на глаза. В наушниках играла музыка — какой-то плейлист, который он включил ещё над Токио и ни разу не переключил. Треки менялись сами, а он их почти не слышал. Рядом как обычно развалился Андрей. Спал. Или делал вид, что спал. Саша покосился на него и снова отвернулся к окну. Под крылом самолёта уже мелькали огни Москвы. Дом. Надо бы радоваться. Через пару часов он увидит Каю. Любимую девушку. Ту, по которой должен был скучать больше всего.  Только почему-то вместо этого в голове был Лёха. Лёха и чёртов «Метрополь». Саша провёл ладонью по лицу и тихо выругался.  Какая же он всё-таки мразь. Нормальные люди после двух недель отсутствия едут домой. Обнимают девушку. Рассказывают про перелёт. Дарят подарки. А он? Он прилетает из Японии и первым делом едет в отель к любовнику. Даже звучало отвратительно. Любовник. Слово, которое раньше казалось смешным и каким-то киношным. Теперь оно касалось его напрямую. И от этого хотелось блевать. Саша достал телефон. Диалог с Каей был сверху. Последнее сообщение: Каечка Любимая: Жду тебя дома  Он смотрел на эти три слова секунд десять. Потом заблокировал экран. Потому что не знал, что ответить. «Скоро буду» — Ложь. «Скучал» — Тоже ложь. Потому что последние несколько дней он думал совсем не о ней. И это было хуже всего. Он вспомнил слова Лёхи. «Бабы, блять, всегда чувствуют.» И неожиданно понял, что тот, скорее всего, прав. Если Аня догадалась… То Кая тоже. Может, не обо всём. Может, не до конца. Но почувствовала. Невозможно несколько месяцев жить рядом с человеком и не заметить, что что-то изменилось. Саша представил их вдвоём. Аню и Каю. Где-нибудь в кафе. Представил, как они переглядываются. Как обсуждают странности. То, как часто Лёша и Саша пропадают вместе. То, как резко замолкают в общих компаниях. Как смотрят друг на друга. Как нервничают. Как будто скрывают что-то. Может быть, они уже давно всё поняли. Может быть, просто не хотят произносить это вслух. От этой мысли внутри неприятно скрутило. — Не спится? — Голос Андрея выдернул его из мыслей. — Ты же сам спал. — Я пытался, — Андрей открыл глаза и потянулся. Несколько секунд смотрел на него молча. Слишком внимательно. Слишком понимающе. Саша это ненавидел. — Чего? — раздражённо спросил он. — Ничего. — Тогда не смотри так. — Как? — Как будто знаешь что-то, — Саша отвернулся к окну. Потому что больле сказать было нечего. Самолёт начал снижаться. Москва приближалась с каждой секундой. И вместе с ней приближался разговор, который они с Лёхой откладывали полгода. Разговор, после которого уже ничего не останется прежним. Ни для них. Ни для Ани. Ни для Каи. Саша закрыл глаза. В наушниках сменилась песня. Где-то впереди стюардесса попросила пристегнуть ремни. А он вдруг поймал себя на одной страшной мысли. Больше всего на свете ему сейчас хотелось не домой.

***

Для Москвы было слишком поздно. Или слишком рано. Саша уже перестал понимать. Такси остановилось у входа в отель, и он ещё несколько секунд сидел на месте, глядя через лобовое стекло на подсвеченный фасад. — Приехали, — напомнил водитель. — Ага. Он не двигался. Словно если не открыть дверь, всё ещё можно отменить. Развернуться. Поехать домой. К Кае. Сделать вид, что никакого разговора не должно быть.  Никакого звонка. Никакого «Метрополя». Никакого Лёши. Но через минуту всё-таки вышел. Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Диалог с Лёхой был открыт ещё с самолёта. Последнее сообщение. Короткое. Без смайлов. Без лишних слов. Только номер комнаты. Он перечитал его зачем-то ещё раз. Будто цифры могли измениться. Потом заблокировал экран и пошёл ко входу. В холле было тихо. Почти пусто. Только девушка за стойкой ресепшена приветливо улыбнулась, когда он подошёл. — Доброй ночи. — Доброй. — Вам помочь? — Саша назвал фамилию. Девушка быстро проверила что-то в компьютере и сразу кивнула. — Да, конечно, — несколько щелчков клавиатуры. Потом она достала карточку-ключ. — Вас уже ожидают.  Саша замер буквально на секунду. Ожидают. Какое странное слово. Будто он опаздывал на встречу, которая была назначена очень давно. Может, так и было. — Спасибо. Он забрал карту. Развернулся. И направился к лифтам. С каждым шагом внутри становилось тяжелее. Лифт приехал почти сразу. Двери бесшумно разъехались в стороны. Саша вошёл внутрь. Нажал нужный этаж. Двери закрылись. И вот тут его накрыло. По-настоящему. Потому что бежать больше было некуда. В самолёте можно было отвлекаться. В такси — смотреть в окно. На ресепшене — разговаривать с людьми. А сейчас он был один. В маленькой металлической коробке. Со своими мыслями. Саша прислонился затылком к стенке лифта и закрыл глаза. Какого чёрта он вообще делает? Серьёзно. Он прилетел домой после долгой поездки. Кая ждала его. Наверняка не спала. Наверняка проверяла телефон каждые пять минут. Ждала сообщения. Ждала звонка. Ждала его. А он ехал к Лёше. Не потому что хотел. Нет. Это было бы слишком просто. Он ехал к нему потому, что не мог не поехать. Потому что всё зашло слишком далеко. Потому что этот разговор должен был состояться ещё полгода назад. Потому что молчание перестало работать. Лифт поднимался всё выше. Саша открыл глаза и посмотрел на цифры над дверью. Ещё несколько этажей. Он вдруг поймал себя на желании нажать кнопку первого этажа. Уехать. Прямо сейчас. Пока ещё можно. Пока Лёха не увидел его. Пока дверь номера остаётся закрытой. Но он не нажал. Потому что понимал, что если  сегодня сбежать — завтра будет то же самое. И через неделю. И через месяц. Он всё равно окажется здесь. Рано или поздно. От одной мысли о встрече сердце начинало биться быстрее. И это бесило больше всего. Саша не боялся камер. Не боялся выходить в свет перед тысячами людей. Но сейчас ему было страшно.  По-настоящему страшно. Потому что он не знал, кого увидит за этой дверью. Того Лёху, который послал его нахуй по переписке? Того, который почти шёпотом признался, что ему пиздец? Или того, которого он сам слишком сильно любил, чтобы продолжать врать себе? Лифт тихо звякнул. Двери начали открываться. Саша глубоко вдохнул. И впервые за полтора года понял одну простую вещь. Он боялся не разговора. Не правды. Не последствий. Он боялся, что после этой ночи Лёха может исчезнуть из его жизни окончательно. И от этой мысли внутри становилось пусто настолько, что хотелось развернуться и убежать, пока ещё не поздно. Ключ-карта тихо щёлкнула в замке. Саша на секунду замер у двери. Слишком тихо. Слишком поздно идти назад. Он толкнул дверь плечом. Внутри было темно, только из гостиной тянулся мягкий свет лампы. Чемодан он поставил прямо у входа, даже не разуваясь полностью — как будто если задержаться ещё на секунду, можно передумать.  Но он прошёл дальше. Медленно. Как по чужой квартире. Хотя это был тот самый номер. Тот самый «Метрополь». И тот же воздух. Только тяжелее. Саша сделал еще шаг и остановился. Лёха сидел на диване. В телефоне. Как будто это просто обычный вечер. Он не сразу поднял взгляд. Пальцы ещё пару секунд пролистывали экран. И только потом — медленно. Слишком спокойно. Слишком ровно. Он посмотрел на Сашу. Молчание повисло на долю секунды. Лёха поджал губы. Кивнул. — Привет. С прилётом, — сказано было буднично. Без эмоций. Как будто он встречал его не после Токио. А после очередной съёмки в городе. Но в этой «нормальности» было что-то неправильное. Саша почувствовал это сразу. Как холод под кожей. Как напряжение в воздухе, которое нельзя назвать словами. Он медленно закрыл за собой дверь, будто это могло что-то решить, и сделал шаг вперёд. И ещё один. Сердце билось так, будто он сейчас сдаёт экзамен, к которому не готовился вообще. Лёха убрал телефон в сторону. Положил на стол. Ровно. Аккуратно. Слишком аккуратно. Саша смотрел на него и впервые за всё время не узнавал. Не потому что Лёха изменился. А потому что он был слишком собран. Слишком контролируем. — Ты… давно тут? — вырвалось у Саши. — Достаточно, — Лёха пожал плечами. И снова тишина. Они не подходили ближе. Не садились. Не делали вид, что всё нормально. И это было хуже любого крика. Саша провёл рукой по затылку, потом по лицу. Как будто пытался стереть с себя всю дорогу сюда. — Я думал… — начал он и осёкся. — Что? — Лёха чуть наклонил голову. Саша не ответил сразу. Потому что правда звучала слишком тупо. «Я думал, ты будешь другим. Я думал, будет проще. Я думал, я смогу не ехать к тебе.» Но ничего из этого не подходило. Он просто стоял. И смотрел на Лёху. И понимал, что всё, что было до этого — самолёт, мысли, страх, лифт — это было не самое страшное. Самое страшное было здесь. Сейчас. В этой комнате. Где Лёха сидел на диване так, будто держит в руках весь этот разговор и пока не решил — бросить его в него или нет. Саша тихо выдохнул. — Ничего. Лёха кивнул снова. Но уже чуть медленнее. И добавил почти спокойно: — Садись. И в этот момент Саша понял одну вещь. Назад дороги уже не было. Даже если они оба сейчас будут делать вид, что всё под контролем. Парадеев садится на диван, закидывает ногу на ногу. Берет себя в руки — Лёша видит этот момент, будто щиты поднимаются. — Ну, — говорит Лёха. Голос уже твёрже. — Рассказывай. Чего делать будем? — А ты как думаешь? — тихо спрашивает. — Я думаю, что ты не для того из Токио прилетел, чтобы молчать. Ты что-то решил. Я вижу. — Лёха кивает на его лицо. — У тебя это на лбу написано. Давай, Парадеевич. Выкладывай. Саша проводит рукой по волосам. Вздыхает.  — Давай прекратим, — говорит. — Что прекратим? — Лёха словно замирает. — Это, — Саша обводит рукой номер. — Нас. Всё. Лёха смотрит на него. Не моргает. Лицо каменеет. — Ты охренел, Парадеев? — говорит спокойно. Слишком спокойно. Это страшнее крика. — Не кричи. — Я не кричу, — Лёха подаётся вперёд. Глаза сузились. — Я переспрашиваю. Ты прилетел из Токио, не поехал домой к Кае, приперся сюда, в этот долбаный номер, и теперь предлагаешь прекратить? Ты, блять, в своём уме? — В своём, — Саша не отводит взгляд. — Поэтому и предлагаю. Посмотри на нас, Лёш. Что мы делаем эти полгода? — Знаешь что. Трахаемся. — Не только, — Саша качает головой. — Мы встречаемся в отелях. Переписываемся ночами. Врём девушкам. Чувствуем себя уродами. А потом разъезжаемся по домам и делаем вид, что ничего не было. Это не отношения. Это зависимость. — А ты хотел, чтобы мы цветы друг другу дарили? На свидания ходили? — Лёха усмехается, но усмешка кривая, злая. — В ЗАГС пошли? Прости, здесь такое не получится. — Я хочу, чтобы ты ответил себе честно. Ты счастлив? Лёха молчит. Молчит очень долго. — А ты? — наконец спрашивает. — Нет, — Саша говорит это почти с облегчением. — Я устал. Я устал врать. Кае. Себе. Пацанам, которые смотрят на меня и тоже видят, что что-то не так. — И что с того? — Лёха встаёт, идёт к окну, отдёргивает штору. За окном — ночная Москва, огни, реклама. Город, который никогда не спит. Которому плевать на двоих идиотов в отеле. — Все знают. Аня знает. Каечка твоя знает. Может, и парни догадываются, потому что они не тупые, видят, как ты на меня смотришь. — Как я смотрю? — Как на… — Лёха запинается. Не договаривает. — Неважно. — Как на кого? — Саша встаёт, подходит ближе. — Скажи. Лёха оборачивается. В упор, зло, с вызовом. — Как на человека, которого любишь. И которого трахнуть хочешь одновременно. Понял? Это в твоих глазах, Сань. И это видят все, кому не лень. Саша отводит взгляд. Смотрит в пол. — Может, и так, — тихо говорит. — Может, я с самого начала так смотрел. Ещё в двадцать первом. Лёха замирает. — В двадцать первом? — переспрашивает. Голос сел. — Да. Когда ты в кадре меня постоянно трогал, целовал в щёку. А я делал вид, что это для контента. Для прикола. — Саша поднимает глаза. Лёха усмехается. Коротко, нервно. — Это было не для контента, — говорит. — Я просто хотел. Решил, что если быстро делать, то ты не заметишь. — Замечал.  — Знаю. Ты краснел.  — А ты делал вид, что так и надо. — А что мне оставалось? — Лёха разводит руками. — Признаться? Прямо в эфире, на тысячи зрителей? «Ребят, я, кажется, влюбился в своего лучшего друга, что мне делать?» Саша молчит. Смотрит на него долго. И говорит то, что держал в себе чёрт знает сколько. — Я, наверное, тогда уже понимал, что со мной что-то не так. Просто не знал, как это назвать. Все эти поцелуи почти взасос, чмоки, объятия, когда ты прижимался ко мне на стримах, когда мы лежали в обнимку перед камерой, а в чате писали всякую херню, я смеялся. Но внутри у меня всё переворачивалось. Я думал, это просто дружба. Такая… очень близкая. — А оказалось, что нет? — А оказалось, что я хотел тебя поцеловать сам. Первым. Не дожидаться, пока ты. Я хотел повернуться к тебе в кадре и сделать это. На всю страну, — Саша усмехается, горько. — Идиот. Мне бы тогда в голову пришло, чем это кончится. — Чем это кончилось? — Тем, что мы сейчас здесь. Через пять лет. И я не знаю, как выбраться. Лёха слушает. Не перебивает. Стоит у окна, скрестив руки на груди, и слушает. Лицо непроницаемое, но пальцы на локтях побелели. — А я, — говорит он медленно, — я тоже думал об этом недавно. Лежал и думал ночью, пока Аня спала. И понял, что я на тебя смотрел так же, как сейчас. Ничего не изменилось. Только добавилось… ну, ты знаешь. — Добавилось? — Мы теперь знаем, как пахнет кожа друг друга. Какой звук ты издаёшь, когда… — Лёха замолкает. Отворачивается к окну. — Короче, неважно. — Важно, — Саша подходит ближе. Встаёт рядом, у окна. Плечом к плечу. — Важно, Лёш. Если мы решили говорить правду — давай до конца. — Правду? — Лёха кривится. — Ты уверен, что готов её услышать? — А ты готов её сказать? Лёха поворачивается к нему. Встаёт так же близко, как тогда, в первый раз. Только сейчас нет агрессии. Есть что-то другое. Усталость. Смирение. — Я, наверное, люблю тебя, — говорит Лёха. Просто. Без надрыва. — Не знаю, когда это началось. Может, в двадцать первом. Может, когда ты впервые обнял меня после съёмок, а я выдохнул так, будто до этого не дышал. Может, когда ты назвал меня Лёней в первый раз. Я хер его знает. Но это не пройдёт. Я проверял. Годами проверял. Я пытался не думать. Не смотреть. Не прикасаться. А потом ты пришёл в этот номер, и я понял — всё. Конец. Я твой. Саша молчит. Смотрит на него. Чувствует, как внутри всё сжимается — от этих слов, от их тяжести, от невозможности их отменить. — И ты предлагаешь прекратить? — заканчивает Лёха. — После этого? — Я предлагаю подумать, что будет дальше. — Саша трёт лицо. — Если мы не прекратим, мы будем продолжать. А это значит — врать дальше. Каждый день. И однажды нас поймают. — Аня уже поймала, — тихо говорит Лёха. — Она не знает подробностей. Но она знает, что я с ней не так, как раньше. — Кая тоже. И я не знаю, что хуже — когда тебя ловят, или когда ты живёшь с этим знанием каждый день. Смотришь в глаза любимому человеку и врёшь. Прямо сейчас Кая ждёт меня дома. А я сижу здесь. С тобой. — Иди к ней, — Лёха отворачивается. — Не начинай. — Чего? Правду сказал. Если ты такой правильный, иди. Никто тебя не держит, — Лёха машет рукой в сторону двери. — Вали, Сань. Спасай свои отношения. Будь хорошим парнем. А я тут как-нибудь сам. — Перестань, — Саша хватает его за руку. Резко, сильно. — Перестань делать из меня героя, а из себя злодея. Мы оба виноваты. Оба. И я не лучше тебя. Лёха вырывает руку. Но не уходит. Остаётся стоять. Дышит тяжело. — И что ты предлагаешь? — спрашивает глухо. — Я не знаю, — Саша наконец говорит эту фразу. Ту, которую боялся сказать вслух. Потому что она означает, что он не контролирует ситуацию. Что он так же потерян, как Лёха. — Я правда не знаю, Лёш. С одной стороны — признаться. Всё рассказать. Ане. Кае. Всем. Получить по полной. С другой — это сломает всё. Кая и Аня общаются. Если мы признаемся, что изменяли им друг с другом — это не просто измена. Это измена с лучшим другом. Ты понимаешь, как это выглядит? Лёха молчит. Кивает. — Они не простят. Никогда, — продолжает Саша. — И правильно сделают. Дальше — ребята. Они все узнают. И им придётся выбирать. С кем дружить, кого поддерживать. А большинство выберет девушек. Потому что мы — мудаки. Которые променяли любовь на похоть. — Это не похоть, — тихо говорит Лёха. — Но они будут думать иначе. — Саша смотрит в пол. — Дальше — работа. Ютуб. Стримы. Проекты. Если выйдет скандал… Никто не захочет связываться с геями-изменщиками. Особенно в нашей сфере. — Ты боишься за карьеру? — Лёха усмехается, но без злости. Скорее устало. — А ты нет? — Саша поднимает на него глаза. — Мы с тобой сколько лет вкалывали, Лёш. С нуля. Без денег, без продюсеров, без пиара. Сами. Всё, что у нас есть — мы построили сами. И я не хочу это терять. Не из-за жадности. А потому что это — наше. Наше с тобой общее. Понимаешь? Лёха слушает. Садится на диван. Упирается локтями в колени, смотрит в пол. —С Шахом, — говорит он глухо. — С Шахом помнишь, что было? — Помню. — Да. Юля узнала — они разбежались. Общие друзья разбились на лагеря. Кто-то поддержал его, кто-то — её. Но тогда речь шла о девушке. А тут… — Лёха поднимает голову. — Тут парень с парнем. Ты прав. Это не одно и то же. Это в сто раз хуже. — Поэтому я и говорю. Если мы признаемся — мы всё потеряем. И их, и друг друга, и работу, и уважение. — Саша проводит рукой по лицу. — Возможно, даже дружбу. Потому что после такого не остаются друзьями.  Лёха долго молчит. Думает. В комнате тихо — только уличный шум, далёкий, приглушённый. — А если не признаемся? — спрашивает наконец. — Будем продолжать врать? — Тогда мы потеряем себя, — тихо отвечает Саша. — Медленно. По частям. Каждый день будем смотреть в глаза людям, которых предаём. И знать, что заслуживаем ненависти. И однажды — сломаемся. Один из нас. Или оба. — Или нас поймают. — Или поймают. — И тогда будет та же хуйня. Только без нашего выбора. — Да, — Саша кивает. — Без выбора. Лёха смотрит на него долго. Изучает. Как будто видит впервые. — Ты боишься, — констатирует он. — Безумно. — Я тоже. — Лёха усмехается. — Впервые за много лет. Я блять реально боюсь. Не того, что Аня уйдёт. Не того, что работа посыпется. А того, что ты исчезнешь. Что я останусь один. Со всем этим. Понимаешь? — Понимаю. — И что нам делать? Саша не отвечает. Он встаёт. Подходит к Лёхе. Опускается перед ним на корточки — чтобы смотреть снизу вверх. Смотрит в глаза.  — Можно я тебе скажу одну вещь? — говорит тихо. — Давно пора. — Я не умею красиво говорить о чувствах. Ты знаешь. Я вообще не люблю говорить о них. Мне проще показать. Сделать что-то. Помочь. Я так устроен. — Саша сглатывает. — Но с тобой… с тобой я хочу говорить. Потому что всё, что я делаю — это кажется маленьким. Лёха слушает, не перебивая. Лицо напряжённое, но глаза — внимательные, тёплые. — Я люблю тебя, — продолжает Саша. — Правда. Не потому что мы трахаемся. Не потому что ты классный, красивый, популярный. А потому что ты — это ты, Лёша, которому я когда-то написал и он мне ответил. И когда тебя нет рядом, я не могу дышать. Я проверяю телефон каждые пять минут. Я смотрю на твои сообщения и улыбаюсь как придурок. Я думаю о тебе, когда снимаю, когда ем, когда сплю. Это похоже на… — На зависимость, — заканчивает Лёха. — Да, — Саша кивает. — На одержимость. И меня это пугает, Лёш. Потому что я никогда так никого не любил. Ни Каю. Никого. Это… слишком. Слишком сильно. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: «Что, если это пройдёт? Что, если я перестану это чувствовать?» И мне становится страшно. Не от того, что пройдёт. А от того, что это пройдёт — и я останусь пустым. Понимаешь? Ты заполняешь меня всего. Лёха молчит. Смотрит на Сашу, который сидит перед ним на корточках, ловит каждое слово. И лицо у Лёхи меняется — спадает маска, уходит агрессия, уходит защита. Остаётся просто человек. Уставший. Любящий. Напуганный. — Ты поэтому хотел прекратить? — тихо спрашивает Лёха. — Потому что боишься? — Да. — Саша опускает голову. — Глупо, да? Боюсь любви. В двадцать семь лет. — Не глупо. — Лёха кладёт руку ему на затылок. Пальцы в волосах — мягко, почти нежно. — Я тоже боюсь. Я просто привык это агрессией прикрывать. Нападать, чтобы не защищаться. — Я знаю. — Ты знаешь, — Лёха усмехается. — Ты меня всего знаешь, Парадеевич. И это бесит. — Прости. — Не извиняйся. — Лёха тянет его на себя, заставляет подняться, сесть рядом на диван. — Слушай. Я не знаю, что мы будем делать. Завтра. Через неделю. Через год. Я не знаю, выживет ли наша карьера, если всё вскроется. Я не знаю, готов ли я потерять всё, что мы построили. — Я тоже не знаю. — Но я знаю одно. — Лёха поворачивается к нему. Берёт за подбородок, заставляет смотреть в глаза. — Ты мне нужен. Не для секса. Не для приколов. Не для того, чтобы скрасить одиночество. Ты мне нужен, чтобы жить. Без тебя я — просто медийная личность, у которой есть дом, собаки и девушка. А с тобой я — человек. — Поэтично, — шепчет Саша. — Иди нахуй, — беззлобно отвечает Лёха. — Первый раз в жизни серьёзно говорю, а ты шутишь. — Я не шучу. — Саша улыбается. Впервые за много дней. Грустно, но тепло. — Я просто не знаю, что ответить. — А ничего не отвечай. — Лёха притягивает его к себе. Обнимает. Крепко, надёжно. Прячет лицо в его плечо. — Побудь со мной сегодня. Просто побудь. А завтра — будь что будет. Саша закрывает глаза. Кладёт голову Лёхе на плечо. Чувствует его пульс — спокойный, ровный. И свой — бешеный, сбивчивый. «Завтра — будь что будет». Они так и сидят на диване. Минут пятнадцать, может, двадцать. Лёха не отпускает, Саша не отстраняется. В номере темнеет, уличный свет пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисует полосы на полу. — Пойдём спать, — наконец говорит Лёха. Не спрашивает, а утверждает. Потому что усталость уже взяла своё, и спорить с ней бессмысленно. — Иди. Я сейчас, — Саша кивает. Не поднимает головы. Лёха встаёт первым. Идёт в ванную, шуршит там, зачем-то долго возится с краном. Саша слышит, как он чистит зубы — с какой-то механической, усталой основательностью. Как сплёвывает, как полощет рот. Обычные звуки. Слишком обычные для того, что между ними происходит. Потом Лёха выходит. В одних боксерах, майка на плече сползла. Садится на край кровати — той самой, не второй. Той, где всё начиналось. Смотрит на Сашу. — Ты идёшь? Саша поднимается. Чувствует, как затекли ноги. Идёт в ванную, делает всё на автомате — умывается, чистит зубы, смотрит на себя в зеркало. Чужое лицо. Чужие глаза. Человек, который разучился быть честным. Лёха уже лёг. На спине, руки в замке на животе. Смотрит в потолок. Саша подходит. Секунду стоит нерешительно, как в первый раз. Потом ложится рядом. На бок, лицом к Лёхе. И, помедлив ещё секунду, кладёт голову ему на грудь. Лёша замирает. На секунду, будто не знает, что делать. А потом осторожно, почти робко, кладёт руки на Сашину спину. Ладони широкие, горячие. Не сжимает — просто держит. Чувствует, как Саша выдыхает — долго, со всхлипом, будто воздух выходит из проколотой шины. — Тяжёлый день, — шепчет Саша в ткань майки. — Тяжёлый год, — поправляет Лёха. Саша не отвечает. Слушает сердцебиение ровное, глухое. Чужое сердце, которое стучит под его ухом. Которое, наверное, тоже устало. Тишина. Такая, какая бывает только в отелях — отстранённая, нежилая.  И вдребезги — вибрация. Сашин телефон — на тумбочке — оживает. Дребезжит, почти подпрыгивает на деревянной поверхности. Экран загорается, освещает кусочек стены. Саша не двигается. Лежит, прижимается щекой к чужой груди, слушает чужое сердце. Телефон замолкает. И снова вибрация. Настойчиво. Длинно. Кто-то звонит. В третий раз. Лёха молчит. Смотрит в потолок. Ждёт. Телефон наконец смолкает. Тишина. Секунд десять — и короткий писк. Сообщение. Лёха не выдерживает первым. — Тебе, наверное, Кая пишет, — говорит он тихо. Голос без красок, без эмоций. Просто констатация. — Волнуется. Саша не отвечает сразу. Только дышит — тяжело, прерывисто. Потом медленно, будто через силу, выдыхает. Прямо в Лёхину шею — тёплый, уставший воздух. Словно выдыхает всё, что внутри. Боль. Стыд. Любовь. — Не надо, — шепчет еле слышно. — Чего? — Не надо про неё сейчас. Пожалуйста. Лёха замолкает. Ладони на Сашиной спине чуть смещаются — выше, ближе к лопаткам. Поглаживает. Осторожно, как будто боится сломать. — Ладно, — говорит. — Не буду. Саша закрывает глаза. Телефон молчит. Экран погас. Комната утонула в темноте — только свет с улицы, полосами, падает на пол. Они лежат так долго. Минуты. Может, час. Лёха не убирает руки. Саша не поднимает головы. И уже на грани сна, когда мысли путаются, растворяются, теряют очертания, Лёха слышит тихое: — Останься со мной. Пожалуйста. — Я здесь, — отвечает Лёха. Пальцы сильнее прижимаются к чужой спине. — Я никуда не уйду. Он не знает, просит ли Саша остаться сейчас — в этой комнате, в этой кровати. Или вообще. Навсегда. И сам Саша, наверное, не знает. Но Лёха отвечает так, будто имеет в виду второе. В кармане его собственных джинсов, брошенных на стул, тихо — одна вибрация. Потом вторая. Аня пишет. Тоже волнуется. Лёха не слышит. Или делает вид. Они проваливаются в сон — спутанный, тяжёлый, без сновидений. Но перед этим, уже потеряв границу между явью и забвением, Саша чувствует, как губы касаются его макушки. Коротко. Быстро. Почти украдкой. — Я тебя тоже, — шепчет Лёха. И сам не знает, к чему это «тоже». К «останься».  К «люблю».  К «пожалуйста». Или ко всему сразу. Город живёт своей жизнью — огромный, равнодушный, вечный. А в номере отеля «Метрополь» двое мужчин прижимаются друг к другу, как будто завтра наступит не для всех. Телефоны молчат. До утра.