Пока смерть не разлучит нас

Февраль в Ли Юэ — время обманчивое. Днём солнце пригревало почти по-весеннему, и на карнизах домов начинали звенеть капели, но к вечеру с гор снова спускался холодный ветер, заставляя прохожих кутаться в плащи и шарфы. Школьный двор «Небесного нефрита» представлял собой печальное зрелище: серый, пропитанный влагой снег, перемешанный с грязью, лужи у входа и голые ветви деревьев, которые, казалось, умоляли небо о скорейшем приходе весны. Но внутри школы было тепло и шумно — дети вернулись после долгих зимних каникул, и коридоры наполнились гулом голосов, смехом и топотом ног. Феофан стоял у дверей класса и не мог заставить себя войти. Не потому, что он не хотел видеть друзей — наоборот, он очень по ним соскучился за эти три недели. Просто что-то изменилось за время каникул. Что-то внутри него. Он стал острее чувствовать взгляды, направленные на него. Стал чаще замечать, как перешёптываются за его спиной. И хотя Зандик и Скарамучча всегда были рядом, готовые защитить, Феофан знал: рано или поздно им это надоест. Рано или поздно они поймут, что защищать того, от кого даже не пахнет, — бессмысленно. Эта мысль пришла к нему во время долгих одиноких вечеров, когда отец был в отъезде, брат — в лагере, а в доме не было никого, кроме тёти Линь и Искорки. Он пытался гнать её, но она возвращалась — навязчивая, липкая, как паутина. — Ты чего застрял? Голос Скарамуччи вырвал его из размышлений. Тот стоял в дверях класса, скрестив руки на груди, и смотрел на него с обычной смесью раздражения и любопытства. Его новое зимнее пальто — тёмно-зелёное, с серебряными пуговицами, — сидело идеально, а волосы были уложены в аккуратный хвост. Рядом с ним стоял Зандик — как всегда, с книгой, закутанный в тёмно-синий шарф, который явно знавал лучшие времена. — Я не застрял, — ответил Феофан. — Просто… задумался. — О чём? — О каникулах. О том, что всё меняется. — Всё всегда меняется, — заметил Зандик, не отрываясь от книги. — Это фундаментальный закон природы. Энтропия растёт, системы эволюционируют, люди взрослеют. Было бы странно, если бы ничего не менялось. — Ты говоришь как учебник, — фыркнул Скарамучча. — Я говорю как человек, который прочитал много учебников. Это не одно и то же. Феофан улыбнулся. С ними всё было по-прежнему. Зандик анализировал всё на свете, Скарамучча язвил, а он сам… он сам был между ними, как мост, соединяющий два берега. Может быть, не всё изменилось. Может быть, что-то осталось прежним. — Пошли, — сказал он и первым шагнул в класс. Внутри было шумно и суетливо. Дети, соскучившиеся друг по другу, обменивались новостями, показывали подарки, привезённые с каникул, хвастались приключениями. Итто, стоя на парте (что строжайше запрещалось), в красках описывал свою поездку к бабушке в горы, где он «сражался с диким медведем». Горо, стоя рядом, тихо поправлял: «Это был не медведь, а соседская собака». Но Итто его не слушал. Собака, медведь — какая разница, когда речь идёт о великой битве? Аякс, который провёл каникулы в Ли Юэ, с порога начал показывать всем новый боевой приём, который он освоил за эти недели, тренируясь в саду. Он так размахивал руками, что несколько человек едва увернулись. Кокоми, как всегда, сидела за своей партой с книгой — на этот раз это был сборник легенд Ватацуми, который она привезла из поездки. Чжун Ли, который на каникулах ездил с родителями в археологическую экспедицию, привёз оттуда маленький амулет на шнурке — он сказал, что это «артефакт эпохи Чжоу, который приносит мудрость», и подарил его Кокоми. Та, краснея, приняла подарок и сразу надела на шею. Синобу, наблюдавшая за этой сценой, многозначительно хмыкнула, но ничего не сказала. Хэйдзо, который провёл каникулы, расследуя «дело о пропавшем печенье» (оказалось, его стащила младшая сестра), теперь искал новое дело. Он подошёл к Зандику и спросил, не заметил ли тот чего-нибудь подозрительного за время каникул. Зандик ответил, что «подозрительное» — это субъективная категория, и что он предпочитает оперировать фактами. Хэйдзо, ничуть не смутившись, заявил, что факты — это тоже субъективно, потому что их интерпретирует человек. Они заспорили, и спор обещал затянуться на всю перемену. Тома раздавал сладости — на этот раз из Мондштадта, куда он ездил с отцом-дипломатом. Конфеты были с начинкой из одуванчикового мёда и таяли во рту, оставляя послевкусие лета. Барбара, получив конфету, сказала, что она «как маленькое солнышко», и Тома покраснел. Коломбина, сидевшая рядом с Барбарой, улыбнулась своей загадочной улыбкой — той самой, которая заставляла всех гадать, что же она на самом деле думает. Феофан сел на своё место — между Зандиком и Скарамуччей. Парта была та же, что и в прошлом семестре, но что-то в ней изменилось. Может быть, она стала чуть более потёртой. Может быть, на ней появились новые царапины. А может быть, это он сам изменился и теперь смотрел на привычные вещи другими глазами. Господин Лу вошёл в класс ровно в девять, как всегда. Он выглядел отдохнувшим — каникулы явно пошли ему на пользу. Его очки блестели, а на губах играла лёгкая улыбка. — Доброе утро, дети, — сказал он, оглядывая класс. — Рад видеть вас всех. Надеюсь, каникулы прошли хорошо и вы готовы к новому семестру. — Готовы! — хором ответил класс. — Отлично. Тогда начнём. Первый урок в новом семестре был посвящён математике. Господин Лу написал на доске несколько примеров — сложение и вычитание с переходом через десяток, — и начал объяснять новую тему. Феофан слушал внимательно, но его мысли то и дело улетали куда-то далеко. Он смотрел в окно, на серое небо, на голые ветви деревьев, на стайку воробьёв, которые устроились на карнизе, — и думал о том, как странно устроена жизнь. Вроде бы всё по-прежнему: школа, друзья, уроки. Но внутри что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, чему он ещё не мог дать названия. — Феофан, — голос господина Лу вырвал его из задумчивости. — Ты решил пример? — Да, — он опустил глаза на тетрадь и понял, что даже не начал. — То есть… сейчас. По классу прокатился смешок. Кто-то из задних рядов прошептал: «Опять витает в облаках». Феофан покраснел и схватился за карандаш. Зандик, не говоря ни слова, пододвинул к нему свою тетрадь — там уже было написано решение. Скарамучча, сидевший с другой стороны, бросил на шептавшихся испепеляющий взгляд, и те замолчали. — Спасибо, — прошептал Феофан. — Обращайся, — ответил Зандик, не поднимая головы. — Если эти идиоты ещё раз что-то скажут, я им устрою, — тихо добавил Скарамучча. — Не надо. Они просто… они не понимают. — Вот именно. Идиоты. Феофан не ответил, но почувствовал благодарность. Защита Скарамуччи была резкой, иногда грубой, но она была искренней. И Зандик, который молча пододвинул тетрадь, тоже защищал его — по-своему. Они оба были рядом. И это было самое главное. На перемене, когда класс опустел и дети высыпали в коридор, Феофан остался за партой. Ему не хотелось выходить. Ему хотелось просто посидеть в тишине. Но тишина продлилась недолго — к нему подошла Барбара. — Привет, — сказала она, садясь на соседний стул. — Ты какой-то грустный сегодня. Что-то случилось? — Ничего, — ответил Феофан, не глядя на неё. — Просто… настроение такое. — Это бывает, — кивнула Барбара. — У меня тоже иногда бывает. Особенно зимой. Мама говорит, что это от недостатка солнца. Нужно больше гулять и есть фрукты. Феофан поднял на неё глаза. Барбара была странной девочкой — слишком доброй, слишком солнечной для этого серого мира. Но её доброта не раздражала. Она была искренней. — Твоя мама — врач, да? — спросил он. — Да. Она говорит, что хорошее настроение — это тоже здоровье. И что его нужно поддерживать, как и физическое. — Моя мама тоже так говорила, — тихо сказал Феофан. Барбара замолчала. Она знала, что мама Феофана умерла — об этом знала вся школа. Но она не стала говорить банальных слов сочувствия. Вместо этого она просто положила свою руку поверх его руки и чуть сжала. — Она была права, — сказала она. — И она, наверное, хотела бы, чтобы ты помнил об этом. Феофан кивнул. Говорить было трудно — в горле стоял ком. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что. — Барбара улыбнулась и встала. — Пойдём в коридор? Там Итто опять что-то кричит. Кажется, он пытается научить Аякса своему боевому кличу. Это надо видеть. Феофан невольно улыбнулся и встал. Может быть, Барбара была права. Может быть, хорошее настроение действительно нужно поддерживать. И может быть, друзья — это лучшее лекарство от любой хандры. В коридоре действительно творилось что-то невообразимое. Итто стоял на подоконнике (что, разумеется, запрещалось) и издавал звуки, отдалённо напоминающие боевой клич. Аякс, стоя рядом, пытался повторить, но у него получалось что-то среднее между рычанием и кашлем. Горо пытался их урезонить, но безуспешно. Хэйдзо, стоя в стороне, что-то записывал в блокнот — вероятно, «дело о нарушении школьных правил». Синобу громко зачитывала параграф из школьного устава, но её никто не слушал. Кокоми и Чжун Ли, сидя на скамейке, наблюдали за происходящим с выражением лёгкого недоумения. Тома угощал всех конфетами, как будто сладости могли решить любые проблемы. — Это хаос, — заметил Скарамучча, подходя к Феофану. — Полный хаос. — Это наши друзья, — ответил Феофан. — Такие, какие есть. — Иногда я думаю, что было бы проще без них. — Было бы. Но скучнее. Скарамучча задумался, а потом кивнул. — Да. Скучнее — это точно. Второй семестр первого класса обещал быть насыщенным. Впереди было много событий, о которых пока знал только господин Лу, но которые вскоре должны были стать частью жизни первого «А». Весенний фестиваль, на который каждый класс готовил проект. Экзамены — первые в их жизни настоящие экзамены, которые определят, кто перейдёт во второй класс с отличием, а кто — с трудом. Новые темы по всем предметам. Новые конфликты и примирения. И, конечно, новые открытия — о мире, о людях, о себе. Феофан смотрел на своих одноклассников и думал о том, как сильно они все изменились за этот год. Итто стал чуть менее громким (хотя всё ещё очень громким). Горо — более уверенным в себе. Кокоми — более открытой. Синобу — более гибкой (она всё ещё цитировала устав, но теперь иногда позволяла себе улыбаться). Хэйдзо — ещё более дотошным в своих расследованиях. Тома — ещё более щедрым. Аякс — чуть менее диким (хотя всё ещё очень диким). Чжун Ли — чуть более разговорчивым. Коломбина… Коломбина оставалась загадкой. Но, может быть, в этом и была её прелесть. А сам Феофан? Он тоже изменился. Он стал смелее. Он перестал бояться каждого взгляда. Он научился давать отпор — не кулаками, а словами. И у него появились друзья, которые были готовы на всё ради него. Как и он — ради них. — О чём ты думаешь? — спросил Зандик, который незаметно подошёл сзади. — О нас, — ответил Феофан. — О том, как мы изменились. — Изменения — это естественный процесс, — сказал Зандик. — Организмы адаптируются к среде. Люди — тоже организмы. — Ты всегда всё объясняешь наукой. — Это самый точный способ объяснения. Феофан улыбнулся. Зандик был прав. Но иногда — только иногда — он позволял себе не анализировать. Просто быть. Просто чувствовать. Просто жить. Прозвенел звонок, и дети начали возвращаться в класс. Впереди было ещё много уроков, много перемен, много событий. Второй семестр только начинался. И Феофан был готов ко всему, что он принесёт. --- Две недели спустя Февраль подходил к концу, и с каждым днём солнце поднималось всё выше, а дни становились всё длиннее. Весна ещё не вступила в свои права, но её приближение уже ощущалось во всём — в воздухе, в запахах, в настроении. Дети стали более активными, более шумными, более нетерпеливыми. Учителя с трудом удерживали их внимание на уроках, потому что мысли учеников были уже далеко — на весенних лужайках, на цветущих вишнях, на фестивалях и каникулах. Для первого класса «А» конец февраля ознаменовался важным событием — первыми в их жизни экзаменами. Господин Лу объявил об этом в понедельник утром, и новость вызвала смешанную реакцию. Кто-то испугался, кто-то обрадовался, а кто-то просто не понял, что такое «экзамен» и с чем его едят. — Экзамены? — переспросил Итто, когда господин Лу закончил объяснения. — Это как битва? — В каком-то смысле — да, — улыбнулся учитель. — Только сражаться нужно не с врагами, а с вопросами. И вместо меча — ручка. — Вопросы — это не страшно, — заявил Итто. — Вопросы не кусаются. — Зато они могут поставить в тупик, — заметил Хэйдзо. — Особенно если не готовиться. — А я готов! — Итто постучал себя по голове. — У меня тут всё записано! — В твоей голове записаны только боевые приёмы, — тихо сказал Горо. — Этого достаточно для любой битвы! Горо вздохнул и ничего не ответил. Спорить с Итто было бесполезно. Подготовка к экзаменам заняла две недели. Господин Лу раздал списки тем, которые нужно было повторить, и каждый день устраивал короткие проверочные работы. Дети, которые раньше относились к учёбе с прохладцей, теперь сидели над учебниками до позднего вечера. Даже Итто, который обычно предпочитал практические занятия, засел за книги — правда, через полчаса он засыпал, и Горо приходилось его будить. Феофан готовился усердно. Он не был гением, как Зандик, и не обладал фотографической памятью, как Чжун Ли. Ему приходилось повторять каждую тему по нескольку раз, чтобы запомнить. Но он не жаловался. Он знал, что старание — это тоже талант. И он собирался использовать его на полную. Зандик, разумеется, был спокоен как удав. Он знал весь материал ещё до того, как его начали проходить, и теперь просто читал свои книги, иногда помогая одноклассникам. Он объяснял математику так, что даже Итто начинал что-то понимать. Он разбирал литературные тексты с такой глубиной, что господин Лу только качал головой. Он знал ответы на все вопросы — и не потому, что зубрил, а потому, что ему было интересно. Скарамучча готовился по-своему. Он не сидел над учебниками часами, но его ответы на уроках становились всё более точными и глубокими. Он словно впитывал информацию из воздуха — или, может быть, из разговоров с Зандиком, с которым они часто обсуждали прочитанное. Его стихи, которые он продолжал писать, стали более зрелыми, и господин Лу однажды сказал, что в них «чувствуется понимание человеческой природы, редкое для восьмилетнего ребёнка». Экзамены прошли в конце февраля. Это было волнительно — дети сидели за партами, разделённые ширмами, и писали ответы на вопросы. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья и тикают часы на стене. Господин Лу ходил между рядами, следя за порядком, и иногда останавливался, чтобы заглянуть в чью-нибудь работу. Феофан писал старательно, выводя каждую букву. Математика далась ему легче, чем он ожидал — сказались занятия с Зандиком. Литература потребовала больше усилий, но он справился. Естествознание он любил и отвечал на вопросы с удовольствием. Когда экзамен закончился, он чувствовал себя выжатым, как лимон, но счастливым. Результаты объявили через три дня. Зандик, разумеется, получил высшие баллы по всем предметам. Скарамучча — высшие по литературе и хорошие по остальным. Чжун Ли — высшие по истории и естествознанию. Кокоми — высшие по чтению. Феофан получил «отлично» по литературе, «хорошо» по математике и «отлично» по естествознанию. Он был доволен. Итто, вопреки всем прогнозам, сдал всё на «удовлетворительно» и теперь ходил по школе с гордым видом, заявляя, что он «победил экзамены». — Ты молодец, — сказал Феофану Зандик, когда они вышли из класса. — Твои результаты значительно улучшились по сравнению с началом года. Прогресс составляет примерно двадцать три процента. — Ты посчитал? — удивился Феофан. — Разумеется. Я всегда считаю. — Спасибо. За помощь. Без тебя я бы не справился. — Ты бы справился, — возразил Зандик. — Ты упорный. Упорство часто важнее таланта. Я читал об этом. — Ты читал даже об этом? — Я читал обо всём. Феофан улыбнулся. Зандик был прав — не во всём, но в главном. Упорство действительно было важно. И поддержка друзей. И вера в себя. И ещё — тот самый внутренний огонь, который не давал сдаваться, даже когда было трудно. Феофан не знал, откуда он берётся. Может быть, от мамы. Может быть, от друзей. А может быть — из него самого. В начале марта, когда снег окончательно растаял и на деревьях появились первые почки, господин Лу объявил о подготовке к Весеннему фестивалю. Это было одно из главных событий учебного года, и каждый класс должен был представить какой-нибудь проект. В прошлом году они ещё не учились в школе, но слышали от старших, что фестиваль — это всегда весело, шумно и интересно. — В этом году, — сказал господин Лу, — каждый класс будет представлять одну из стран Тейвата. Мы вытянули жребий. Нам достался… Мондштадт. По классу прокатился оживлённый гул. Мондштадт! Город свободы и ветра! Город, где ветер всегда дует в одну сторону, где растут одуванчики, которые загадывают желания, и где делают лучшее вино во всём Тейвате. Дети были в восторге. — Что мы будем делать? — спросила Кокоми, и её глаза загорелись. — Мы устроим выставку, — ответил господин Лу. — Расскажем о Мондштадте, о его истории, культуре, кухне. Можем сделать макет города, испечь традиционные блюда, выучить песню на языке ветра. — Я могу сделать макет ветряной мельницы! — вызвался Тома, который бывал в Мондштадте с отцом. — Я видел их много раз! — А я могу испечь яблочный пирог по рецепту моей бабушки, — сказала Барбара. — Она родом из Мондштадта. — А я могу выучить песню! — воскликнула Кокоми. — Я люблю петь! — А я… — Итто задумался. — А я могу быть рыцарем! Как рыцари Ордо Фавониус! У них такие классные доспехи! — Ты можешь быть статуей рыцаря, — предложил Горо. — Стоять и не двигаться. Это будет очень убедительно. — Я не могу не двигаться! Это невозможно! — Значит, будешь живой статуей. Тоже интересно. Подготовка к фестивалю заняла почти месяц. Дети разбились на группы — одни делали макет города, другие готовили угощения, третьи учили песни и танцы, четвёртые шили костюмы. Феофан, Зандик и Скарамучча вызвались делать макет. Тома, который был главным экспертом по Мондштадту, руководил процессом — он рассказывал, как выглядят улицы, какие дома, какого цвета крыши. Чжун Ли предложил сделать макет исторически достоверным и принёс книгу по архитектуре Мондштадта. Кокоми и Синобу шили флаги и гирлянды, которые должны были украсить их выставочный стенд. Барбара и ещё несколько девочек пекли печенье и пироги. Итто и Аякс мастерили картонные доспехи — они собирались изображать рыцарей Ордо Фавониус и «охранять» выставку. Коломбина, как всегда, наблюдала со стороны и давала советы, которые всегда оказывались удивительно точными. Работа над макетом была кропотливой, но увлекательной. Феофан, который любил рисовать, взял на себя роспись домов — он рисовал на картонных стенах окна, двери, черепицу. Зандик конструировал ветряные мельницы — он рассчитал, как сделать так, чтобы лопасти действительно крутились от малейшего дуновения ветра, и теперь все восхищались его инженерным талантом. Скарамучча, вопреки обыкновению, тоже увлёкся — он лепил из глины крошечные фигурки людей и животных, которые должны были «населить» город. Его фигурки были удивительно детальными — у каждой было своё лицо, своя поза, свой характер. — Ты никогда не говорил, что умеешь лепить, — заметил Феофан, глядя на его работу. — Ты не спрашивал, — ответил Скарамучча. — Я многого о себе не рассказываю. — Почему? Скарамучча задумался. Его пальцы продолжали мять глину, придавая ей форму. — Потому что привык, что людям всё равно, — сказал он наконец. — Но вам, кажется, не всё равно. Так что… вот. Феофан не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул и вернулся к росписи домов. Но про себя он отметил: Скарамучча открывается. Медленно, по чуть-чуть, но открывается. И это было хорошо. Фестиваль прошёл с огромным успехом. Их выставка, посвящённая Мондштадту, стала одной из лучших на всём празднике. Макет города, над которым они работали целый месяц, привлекал внимание всех посетителей — и детей, и учителей, и родителей. Ветряные мельницы Зандика крутились от малейшего ветерка. Крошечные фигурки Скарамуччи, расставленные по улицам, выглядели как живые. Роспись Феофана делала дома уютными и настоящими. Рядом с макетом стояли Итто и Аякс в картонных доспехах, изображая рыцарей. Они так вжились в роль, что даже говорили изменёнными голосами — «Добро пожаловать в Мондштадт, город свободы!» — и отдавали честь проходящим мимо посетителям. Горо стоял рядом и следил, чтобы они не переусердствовали. Барбара и её команда угощали всех яблочным пирогом, печеньем с корицей и традиционным мондштадтским лимонадом. Очередь к их столу не заканчивалась весь день. Кокоми спела песню на языке ветра — красивую, мелодичную, которую она выучила специально для фестиваля. Её голос, чистый и звонкий, разносился по всему залу, и люди затихали, слушая её. Когда фестиваль закончился и жюри объявило результаты, первый класс «А» занял первое место. Дети кричали от радости, обнимались, прыгали. Итто попытался подбросить Горо в воздух, но уронил его (к счастью, невысоко). Аякс издал боевой клич, который эхом разнёсся по коридору. Господин Лу, улыбаясь, вручил им грамоту и сказал, что гордится каждым из них. — Мы победили! — кричал Итто, размахивая грамотой. — Мы лучшие! — Мы просто хорошо поработали, — поправил его Горо, потирая ушибленное плечо. — Это одно и то же! Вечером, когда всё закончилось и дети начали расходиться, Феофан стоял у окна в опустевшем классе и смотрел на закат. Солнце медленно опускалось за горизонт, и небо окрашивалось в оттенки розового и золотого. Где-то вдалеке шумел порт. Где-то пели цикады. И было хорошо. Просто хорошо. — Ты опять задумался, — раздался голос за спиной. Это был Зандик. Он подошёл и встал рядом, глядя в окно. — Я думаю о том, как всё изменилось, — сказал Феофан. — Год назад я боялся идти в школу. Думал, что меня никто не примет. А теперь… теперь у меня есть друзья. У меня есть ты. — Друзья — это ценный ресурс, — согласился Зандик. — Я читал об этом. Они повышают выживаемость и улучшают качество жизни. — Ты всегда всё сводишь к науке. — Это мой способ понимать мир. Но это не значит, что я не ценю друзей. Я ценю. Особенно тебя. Феофан повернулся к нему. Зандик смотрел на закат, и его лицо, обычно такое серьёзное, сейчас было почти мягким. Феофан подумал, что это, наверное, один из тех редких моментов, когда Зандик позволяет себе быть просто собой — не гением, не аналитиком, а просто мальчиком, у которого есть друг. — Я тоже тебя ценю, — сказал он. — Больше всех. Зандик кивнул. Он ничего не ответил, но его пальцы чуть сжались на подоконнике. И этого было достаточно.