Пока смерть не разлучит нас

Подготовка к спектаклю «Крылья» захватила весь класс. Это было удивительное время — время, когда даже самые ленивые ученики находили в себе силы работать, когда даже самые застенчивые выходили на сцену, когда даже самые недружные забывали о ссорах. Господин Лу говорил, что это магия театра, и Феофан начинал верить, что так оно и есть. Репетиции проходили каждый день после уроков. Сначала — в классе, где сдвигали парты, чтобы освободить место. Потом, когда декорации стали слишком большими, — в актовом зале, где была настоящая сцена с бархатным занавесом и софитами. Дети входили туда с благоговением, как в храм. Ещё бы — не каждый день первоклассникам доверяли настоящую сцену. Господин Лу распределил обязанности. Сценарий, основанный на легенде, которую рассказал Феофан, был разбит на несколько сцен. В первой сцене дети играли обычных людей — жителей маленькой деревни, которые забыли о своих крыльях. Они ходили, опустив головы, смотрели в землю, не замечали красоты вокруг. Эту сцену репетировали дольше всего — оказалось, что ходить с опущенной головой и делать вид, что тебе всё равно, не так-то просто. Итто, который по жизни был полон энергии, никак не мог изобразить уныние. Он пытался, но через минуту начинал улыбаться и размахивать руками. — Итто, — терпеливо говорил господин Лу, — представь, что ты потерял что-то очень важное. Что-то, без чего ты не можешь быть счастлив. — Как мой амулет? — спросил Итто. — Да. Как твой амулет. Итто закрыл глаза, вспомнил тот день, когда амулет пропал, и его лицо изменилось. Плечи опустились, глаза потускнели, руки безвольно повисли вдоль тела. Он стал похож на человека, который действительно что-то потерял. — Вот так, — тихо сказал господин Лу. — Молодец, Итто. Теперь ты понял. Во второй сцене появлялся дракон. Вернее, не появлялся — он был невидим. Его голос звучал откуда-то сверху, как будто с небес. Господин Лу предложил, чтобы голос дракона был коллективным — его должны были произносить несколько детей одновременно, создавая эффект эха. Для этого выбрали Кокоми (у неё был самый чистый голос), Чжун Ли (у него был самый низкий) и, неожиданно, Странника. Его голос, тихий и немного глухой из-за маски, добавлял странное, потустороннее звучание. Когда они втроём репетировали свои реплики, по залу пробегал холодок. — Вы — дракон, — говорил господин Лу. — Вы — мудрость, которая приходит изнутри. Вы — голос, который слышит каждый, но не каждый слушает. Говорите так, чтобы вас хотелось слушать. Третья сцена была самой важной. Герои — их играли Феофан, Скарамучча, Аякс и Барбара — встречали Тень. Тень должна была нашёптывать им сомнения, мешать, пугать. Эту роль взял на себя Странник — помимо участия в голосе дракона. Он двигался по сцене бесшумно, как настоящая тень, и его шёпот, доносившийся из-под маски, заставлял зрителей задерживать дыхание. — У тебя не получится, — шептал он, скользя между героями. — Ты слабый. Ты никому не нужен. Твои крылья сломаны. Зачем пытаться? Феофан, игравший главного героя, должен был отвечать ему. По сценарию его герой проходил через сомнения, но в итоге находил в себе силы поверить. — Ты врёшь, — говорил он, глядя прямо на Тень. — Мои крылья не сломаны. Они просто… спали. Но теперь я проснулся. Эта сцена давалась Феофану труднее всего. Не потому, что он забывал слова — слова он помнил отлично. А потому, что каждый раз, глядя на Странника, он видел перед собой не Тень, а настоящего человека, который прячется за маской. И слова, которые он произносил — «ты врёшь, мои крылья не сломаны», — были обращены не столько к персонажу, сколько к самому Страннику. Однажды, после особенно эмоциональной репетиции, когда они вдвоём остались в опустевшем зале, Феофан спросил: — Ты поэтому согласился играть Тень? Потому что это про тебя? Странник долго молчал. Его маска, как всегда, скрывала лицо, но Феофан видел, как напряглись его плечи. — Да, — ответил он наконец. — Я — тень. Я всегда был тенью. Меня не замечали, меня избегали, меня боялись. Это моя роль. — Но в конце спектакля Тень исчезает, — напомнил Феофан. — Когда герои поверили в себя, Тень растворилась. Потому что она была не настоящей. Она была просто страхом. — Я знаю, — тихо ответил Странник. — Поэтому я и согласился. Я хотел… я хотел попробовать. Исчезнуть. Хотя бы на сцене. Феофан не нашёлся, что ответить. Он просто взял Странника за руку — молча, без слов. Тот вздрогнул, но не отдёрнул руку. Так они и стояли в пустом зале, под светом одинокой лампы, и где-то глубоко внутри обоих что-то менялось. Декорации рисовали всем классом. Вернее, рисовали в основном Феофан, Скарамучча и Кокоми, а остальные помогали — кто-то смешивал краски, кто-то держал листы, кто-то подавал кисти. Господин Лу выделил им для этого отдельный угол в классе, и теперь там постоянно пахло гуашью, клеем и бумагой. Феофан рисовал горы. Он изобразил их высокими, величественными, с заснеженными вершинами, уходящими в самое небо. Ему нравилось работать с оттенками — смешивать синий с белым, добавлять чуть-чуть фиолетового для теней. Скарамучча, который сначала скептически относился к «художественной самодеятельности», неожиданно увлёкся и теперь рисовал облака — лёгкие, воздушные, почти прозрачные. Кокоми рисовала море — она сказала, что в легенде должен быть океан, через который герои плывут к своей мечте. — Откуда в легенде океан? — удивился Хэйдзо. — Феофан рассказывал про горы и небо. — Я добавила, — ответила Кокоми. — В legends всегда есть место для нового. Это как… творческое переосмысление. — Творческое переосмысление? — переспросил Хэйдзо, записывая что-то в блокнот. — Интересный термин. Я запомню. Зандик, разумеется, не рисовал. Вместо этого он конструировал механизм, который должен был поднимать в финале большие белые крылья — символ того, что герои обрели себя. Он провёл несколько вечеров в лаборатории дяди, собирая систему блоков и противовесов, и теперь с гордостью демонстрировал её господину Лу. — Это очень сложная конструкция, — заметил учитель, разглядывая чертежи. — Она оптимальна, — ответил Зандик. — Я рассчитал нагрузку, трение, угол подъёма. Вероятность отказа — менее трёх процентов. — А оставшиеся три? — Оставлены на непредвиденные обстоятельства. Например, если кто-то случайно заденет верёвку. — Итто? — догадался господин Лу. — Итто, — подтвердил Зандик. Итто, услышав своё имя, возмутился: — Я ничего не задену! Я буду очень осторожен! Я вообще могу не двигаться во время спектакля! — Ты — рассказчик, Итто, — напомнил Горо. — Ты должен двигаться. — Тогда я буду двигаться осторожно! Как… как бабочка! — Бабочка, — повторил Горо с сомнением. — Ты? Бабочка? — Да! Красивая и грациозная! Горо вздохнул и ничего не ответил. Спорить с Итто было бесполезно. Скарамучча, который в последние дни стал необычно задумчивым, однажды подошёл к Феофану во время работы над декорациями. — Можно тебя на минутку? — спросил он. — Конечно. Они отошли в угол класса, подальше от остальных. Скарамучча выглядел непривычно серьёзным и немного нервным. — Я написал кое-что, — сказал он, доставая из кармана сложенный листок. — Для спектакля. Это… песня. Или стихотворение. Я не знаю, как это назвать. Но оно должно звучать в финале. Когда крылья поднимаются. Феофан взял листок и начал читать. Строчки были неровными, но в них чувствовалась сила: «Мы ходим по земле, забыв о небесах, Но где-то глубоко, в потаённых снах, Нас ждут они — прозрачные, как свет, Крыла, которых вроде бы и нет. Их не увидеть глазом, не достать рукой, Но если верить — сбудутся мечты, И ты поймёшь: ты не был пустотой, Ты — небо, просто смотришь с высоты». Феофан дочитал и поднял глаза. Скарамучча смотрел в сторону, его щёки порозовели. — Это… это потрясающе, — сказал Феофан. — Серьёзно. Это лучшее, что ты когда-либо писал. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Феофан улыбнулся. — Это именно то, что нужно для финала. Когда крылья поднимутся, и все будут петь, и… это будет идеально. — Я не уверен, что это стоит петь, — пробормотал Скарамучча. — Может, просто прочитать? — Нет, — возразил Феофан. — Это должно звучать. Как гимн. Как клятва. Ты должен спеть это сам. — Я? Петь? — Скарамучча выглядел так, будто ему предложили станцевать голым на площади. — Я не умею петь! — Умеешь. Ты просто никогда не пробовал. — Феофан взял его за руку. — Попробуй. Ради спектакля. Ради всех нас. Скарамучча долго смотрел на него, а потом вздохнул — тяжело, обречённо. — Ты невозможен, — сказал он. — Это комплимент? — Нет. Это констатация факта. — Но ты попробуешь? — Попробую. Но если я опозорюсь, ты будешь виноват. — Договорились. Финальная сцена спектакля репетировалась особенно тщательно. По замыслу господина Лу, она должна была стать кульминацией всего действа: герои, преодолев сомнения и страхи, выходили на авансцену, и в этот момент над ними поднимались огромные белые крылья — те самые, которые сконструировал Зандик. Свет софитов должен был падать на них, создавая иллюзию сияния, а хор — почти весь класс — пел финальную песню. Вернее, сначала пел хор, а потом, когда крылья полностью раскрывались, вступал Скарамучча со своим стихотворением. Репетировать это было сложно. Крылья, собранные Зандиком из лёгкой ткани и бамбуковых палочек, иногда застревали, и тогда Аякс, который отвечал за механизм, дёргал верёвку слишком сильно, и вся конструкция грозила рухнуть. Итто, который был рассказчиком, забывал слова и начинал импровизировать — его версия легенды включала сражения с драконами и спасение принцесс, что не очень соответствовало сценарию. Горо приходилось постоянно его поправлять. Но постепенно, репетиция за репетицией, сцены начали складываться в единое целое. Дети выучили свои реплики, движения, песни. Господин Лу, наблюдая за ними со стороны, иногда украдкой вытирал глаза — он не ожидал, что семилетние дети могут быть такими… настоящими. За два дня до спектакля случилось непредвиденное. Странник не пришёл на репетицию. Сначала никто не придал этому значения — может, заболел, может, задержался. Но когда он не появился и на следующий день, Феофан забеспокоился. Он знал, что Странник живёт где-то в приюте при храме — он сам упоминал об этом однажды, вскользь, как о чём-то неважном. Но где именно этот приют, Феофан не знал. — Нужно найти его, — сказал он Зандику после уроков. — Без него спектакль будет не тем. — Согласен, — кивнул Зандик. — Его роль Тени критически важна для драматургии. Без неё финал потеряет смысл. — Я не о драматургии. Я о нём. С ним что-то случилось. Я чувствую. Зандик задумался. — Я могу узнать адрес приюта, — сказал он. — У меня есть доступ к школьной базе данных. Господин Лу дал мне разрешение для исследовательского проекта. — Ты попросил разрешение на доступ к базе данных? — удивился Феофан. — Разумеется. Это было бы неэтично без разрешения. Через полчаса они уже знали адрес. Приют находился в старой части города, у подножия холма, недалеко от храма Вечной Гармонии. Это было мрачное здание из серого камня, с узкими окнами и потрескавшимися стенами. Феофан, Зандик и присоединившийся к ним Скарамучча стояли перед воротами и смотрели на него. — Здесь он живёт? — тихо спросил Скарамучча. — Это… это ужасно. — Не у всех есть большие дома, — ответил Феофан. — Пойдём. Их встретила настоятельница — пожилая женщина в сером одеянии, с усталым лицом и добрыми глазами. — Вы к Страннику? — спросила она, выслушав их. — Он болен. Уже третий день лежит с температурой. Никого не хочет видеть. — Мы — его друзья, — сказал Феофан. — Можно нам его увидеть? Пожалуйста. Настоятельница долго смотрела на них, а потом кивнула. — Хорошо. Только ненадолго. Ему нужен покой. Странник лежал в маленькой комнате под самой крышей. Здесь было холодно, несмотря на весну, и единственное окно выходило на серую стену соседнего здания. Он лежал на узкой кровати, закутанный в тонкое одеяло, и его лицо — без маски — было бледным и осунувшимся. — Вы пришли, — прошептал он, увидев их. — Зачем? — Потому что ты наш друг, — ответил Феофан, садясь на край кровати. — А друзья приходят, когда ты болеешь. — Я не болен. Просто… устал. — Это тоже болезнь, — заметил Зандик. — Усталость снижает иммунитет. Тебе нужно больше отдыхать и лучше питаться. Скарамучча, который молча стоял в дверях, вдруг сказал: — Ты должен поправиться. У нас спектакль через два дня. Без Тени он не получится. — Найдёте другую Тень, — ответил Странник. — Я не незаменим. — Нет, — твёрдо сказал Феофан. — Ты — незаменим. Потому что ты — это ты. А не просто Тень. Странник долго смотрел на него, а потом — впервые за всё время, что они знали друг друга, — улыбнулся. Слабо, едва заметно, но улыбнулся. — Вы странные, — сказал он. — Вы все странные. — Мы знаем, — ответил Скарамучча. — Это наш главный талант. Они просидели у Странника до вечера. Рассказывали о репетициях, о том, как Итто снова чуть не сломал декорации, как Аякс перепутал верёвки и крылья поднялись задом наперёд, как Скарамучча наконец-то смог спеть свою песню, не сфальшивив. Странник слушал, и его глаза, обычно такие тусклые, начинали блестеть. — Я приду, — сказал он, когда они уходили. — На спектакль. Обещаю. — Мы знаем, — ответил Феофан. — Мы будем ждать. В день спектакля актовый зал был полон. Родители, учителя, ученики других классов — все собрались, чтобы посмотреть на выступление первого «А». За кулисами царила обычная предпремьерная суета: кто-то повторял слова, кто-то поправлял костюм, кто-то нервно ходил из угла в угол. Итто, который должен был открывать спектакль, твердил свою речь, и Горо проверял, не забыл ли он слова. Странник пришёл. Он был ещё бледным после болезни, но держался прямо. Его маска, как всегда, скрывала лицо, но Феофан видел — его глаза горели. — Ты готов? — спросил он. — Да, — ответил Странник. — Я готов. Спектакль начался. Итто вышел на сцену и, к всеобщему удивлению, произнёс свою речь без единой ошибки — громко, чётко, с выражением. Зал затих. Первая сцена — унылая деревня, забытые крылья. Дети играли так проникновенно, что кто-то из зрителей всхлипнул. Вторая сцена — голос дракона. Когда Кокоми, Чжун Ли и Странник заговорили одновременно, их голоса слились в один, и по залу пробежал холодок. Третья сцена — встреча с Тенью. Странник двигался по сцене, как настоящий призрак, и его шёпот заставлял зрителей задерживать дыхание. А когда Феофан ответил ему — «ты врёшь, мои крылья не сломаны», — кто-то в зале крикнул: «Да!» И наконец — финал. Герои вышли на авансцену. Зандик, стоявший за кулисами, дёрнул за верёвку — и огромные белые крылья, сработанные из ткани и бамбука, начали подниматься над сценой, залитые светом софитов. Хор запел. А потом вступил Скарамучча. Он вышел на сцену — бледный, напряжённый, — и запел. Его голос, сначала тихий и неуверенный, постепенно набирал силу. И когда он дошёл до последних строк — «ты — небо, просто смотришь с высоты», — зал взорвался аплодисментами. Феофан стоял за кулисами и плакал. Он не стыдился этих слёз. Это были хорошие слёзы. Слёзы радости. После спектакля, когда зрители разошлись и дети переодевались, к Феофану подошёл Странник. Он снял маску — впервые за всё время при других, — и его лицо было… счастливым. — Спасибо, — сказал он. — За то, что пришли тогда. За то, что не дали мне сдаться. — Мы — отряд, — ответил Феофан. — А отряд не бросает своих. — Отряд, — повторил Странник. — Мне нравится, как это звучит. И он улыбнулся. По-настоящему.