Пока смерть не разлучит нас

Шестой день начался с недоразумения. С маленькой, почти незаметной трещины, которая, если её вовремя не заделать, может превратиться в пропасть. Так часто бывает: самые серьёзные ссоры начинаются с пустяка. Со случайного слова, с неосторожного жеста, с невысказанной обиды, которая копилась слишком долго и наконец нашла выход. Утро было солнечным и тёплым. После вчерашних спортивных побед настроение у всех было приподнятое. «Горные ястребы» всё ещё купались в лучах славы: их грамота висела на стене домика, прикреплённая кнопкой, и Линь Юэ каждые полчаса подходил к ней и перечитывал, как будто боялся, что буквы исчезнут. На завтрак давали блины с черничным вареньем, и Феофан взял себе целую стопку, чувствуя, что день обещает быть хорошим. Солнце светило ярко, птицы пели, озеро блестело, как расплавленное серебро. Всё было идеально. Первая трещина появилась на утреннем построении. Господин Ши объявил, что сегодня будет конкурс «Лучший отрядный уголок». Каждый домик должен был украсить своё крыльцо, придумать девиз и нарисовать плакат. Времени давалось до обеда, а после обеда — смотр и голосование. Победители получали дополнительную порцию сладкого на ужин. — Это ерунда, — сказал Жень, когда они собрались у своего домика. — Соревнования — это одно. А рисовать плакаты — это для девчонок. Я не буду этим заниматься. У меня есть дела поважнее. — Какие дела? — спросил Линь Юэ. — Мы же в лагере. Какие тут могут быть дела? — Тренировка! Я хочу ещё раз пройти полосу препятствий. В прошлый раз я мог быстрее. Если потренируюсь, на следующей неделе поставлю рекорд. — Но конкурс же сегодня, — напомнил Феофан. — Если мы не будем участвовать, нас дисквалифицируют. — Ну и пусть! — отмахнулся Жень. — Грамота у нас уже есть. Зачем нам ещё одна? — Дело не в грамоте, — тихо сказал Феофан. — Дело в том, что мы — команда. Мы должны делать всё вместе. Жень фыркнул. — «Делать всё вместе», — передразнил он. — Ты говоришь как мой младший брат. Ему пять лет. Феофан почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не привык, чтобы над ним смеялись. В школе такое случалось, но там всегда были Зандик и Скарамучча, готовые заступиться. Здесь, в лагере, всё было иначе. Жень был капитаном. Его слушались. Его уважали. И сейчас он смотрел на Феофана сверху вниз — не злобно, но снисходительно, как на ребёнка, который говорит глупости. — Я просто предложил, — сказал Феофан, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А я просто отказался, — ответил Жень. — У тебя есть другие предложения? Феофан промолчал. Он не знал, что сказать. Ему стало обидно — не столько из-за слов Женя, сколько из-за того, что тот даже не захотел его выслушать. Он развернулся и пошёл в домик, чувствуя, как горят щёки. Скарамучча, который стоял рядом и слышал весь разговор, посмотрел на Женя долгим взглядом. В его глазах промелькнуло что-то опасное — тот самый огонёк, который появлялся, когда он собирался сказать что-то резкое. Но он сдержался. Просто развернулся и пошёл за Феофаном. — Ты в порядке? — спросил он, заходя в домик. — Да, — ответил Феофан, хотя это было неправдой. Он сидел на своей кровати и смотрел в стену. Его пальцы теребили край одеяла. — Ты плохо врёшь. — Скарамучча сел рядом. — Жень — идиот. Не обращай внимания. — Он не идиот. Он просто… он капитан. Он привык командовать. — Командовать и унижать — разные вещи. — Он меня не унижал. Просто не согласился. — Он сравнил тебя с пятилетним братом. Это унижение. Феофан промолчал. Он не хотел признавать, что Скарамучча прав. Ему хотелось думать, что Жень не хотел его обидеть. Что это просто такая манера общения. Зандик, который всё это время стоял у окна и что-то записывал в блокнот, вдруг сказал: — Я проанализировал ситуацию. Жень проявил отсутствие эмпатии. Это не обязательно означает злой умысел. Возможно, он просто не понимает, как его слова влияют на других. — Ты его защищаешь? — резко спросил Скарамучча. — Я не защищаю. Я анализирую. Это разные вещи. — Ты всегда анализируешь! А иногда нужно просто встать на сторону друга! Зандик закрыл блокнот и посмотрел на Скарамуччу. — Я на стороне Феофана, — сказал он. — Это очевидно. Но я также считаю, что конфликт можно разрешить без эскалации. — Без эскалации? — Скарамучча встал. — А что, если я хочу эскалации? Что, если я хочу пойти и сказать этому Женю всё, что о нём думаю? — Это будет неэффективно, — спокойно ответил Зандик. — Конфронтация с капитаном команды приведёт к расколу. Мы проиграем следующие соревнования. Вероятность победы снизится на шестьдесят процентов. — При чём здесь соревнования? — Скарамучча почти кричал. — Феофан обижен! Ты что, не видишь? — Я вижу. Но я также вижу последствия. — Твои последствия!.. — Скарамучча осёкся, подбирая слова. — Ты иногда бываешь таким… бесчувственным! В домике повисла тишина. Феофан переводил взгляд с одного друга на другого. Он не хотел, чтобы они ссорились. Особенно из-за него. — Пожалуйста, не надо, — тихо сказал он. — Я в порядке. Правда. Просто… давайте не будем ссориться. — Я не ссорюсь, — сказал Зандик. — А я ссорюсь! — ответил Скарамучча. — Потому что мне не всё равно! А тебе, кажется, всё равно! — Мне не всё равно, — голос Зандика стал чуть ниже. — Просто я выражаю это иначе. — Ты выражаешь это никак! Зандик замолчал. Его лицо было непроницаемым, но Феофан видел, как его пальцы сжали блокнот чуть сильнее обычного. Он тоже был задет. Просто не показывал этого. — Я пойду, — сказал Скарамучча и вышел из домика, хлопнув дверью. Феофан остался наедине с Зандиком. Тишина звенела в ушах. — Ты в порядке? — спросил он. — Я не знаю, — ответил Зандик. — Обычно я могу определить своё состояние. Но сейчас… сейчас я чувствую что-то, что не могу классифицировать. Это неприятно. — Это обида, — сказал Феофан. — Скарамучча тебя обидел. А ты обидел его. — Я не хотел его обидеть. — Я знаю. Но иногда мы обижаем людей, даже когда не хотим. Просто потому, что говорим на разных языках. Зандик долго молчал. Его пальцы всё ещё сжимали блокнот. — Я не умею говорить на языке эмоций, — сказал он наконец. — Я пытаюсь. Но у меня не всегда получается. Скарамучча думает, что мне всё равно. Это неправда. — Я знаю, что неправда. И Скарамучча знает. Просто сейчас он злится. Ему нужно время, чтобы остыть. — Время — это количественная величина. Но я не знаю, сколько времени нужно для «остывания». Это не измеряется. — Иногда вещи не измеряются, — сказал Феофан. — Иногда их просто нужно переждать. Обед прошёл в напряжённой тишине. Скарамучча сидел на другом конце стола, рядом с Линь Юэ и Юджином, и не смотрел в их сторону. Зандик сидел рядом с Феофаном, но молчал. Даже еда, которую он обычно анализировал, сегодня осталась без комментариев. Жень, казалось, не замечал напряжения — он громко обсуждал с Тао планы на вечернюю тренировку, размахивая ложкой. Феофан чувствовал себя несчастным. Он хотел помирить друзей, но не знал как. Ему казалось, что трещина, которая появилась утром, разрастается с каждой минутой. И самое страшное — он не понимал, как её заделать. После обеда был конкурс отрядных уголков. «Горные ястребы» участвовали в урезанном составе: Жень и Тао ушли тренироваться, несмотря на уговоры Феофана. Линь Юэ, Юджин и Линн остались и помогали рисовать плакат. Скарамучча тоже остался, но держался особняком — сидел на ступеньках и рисовал что-то в альбоме. Зандик, который всё ещё был задет утренней ссорой, работал молча. Он нарисовал герб команды — ястреба с расправленными крыльями — с такой точностью, что птица казалась живой. Линн, которая вызвалась помогать с девизом, предложила: «Выше гор, быстрее ветра, вместе мы — сила!» Все согласились, что это звучит хорошо. Смотр прошёл успешно, но «Горные ястребы» заняли лишь третье место. Судьи отметили, что команда была не в полном составе, и сняли баллы за отсутствие капитана. Жень, узнав об этом, только отмахнулся: «Я же говорил — ерунда». Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, Феофан решил, что больше не может ждать. Он нашёл Скарамуччу у озера — тот сидел на пирсе, свесив ноги, и смотрел на воду. — Можно с тобой? — спросил Феофан. — Садись. Они помолчали. Вода тихо плескалась о сваи. Где-то вдалеке кричала птица. — Ты всё ещё злишься? — спросил Феофан. — Нет, — ответил Скарамучча. — Уже нет. Я просто… не знаю, как теперь с ним говорить. Я наговорил гадостей. Он, наверное, меня ненавидит. — Он не ненавидит. Он не умеет ненавидеть. Он просто не понимает, что произошло. — Это и есть проблема. Он не понимает. А я не умею объяснять. — Ты умеешь. Ты просто боишься. Скарамучча повернулся к нему. В его глазах — тех самых, фиолетовых, — была растерянность. — Я не боюсь, — сказал он. — Я никогда ничего не боюсь. — Боишься. Мы все боимся. Я боюсь, что вы поссоритесь навсегда. Зандик боится, что не умеет чувствовать. А ты боишься, что он тебя не понимает. Мы все боимся. Но это нормально. Скарамучча долго молчал, а потом тихо сказал: — Я не хотел его обидеть. Он просто… он иногда такой холодный. Как будто ему всё равно. А мне не всё равно. Мне очень не всё равно. — Я знаю. И Зандик знает. Просто он показывает это по-другому. — Как? Как он показывает? — Он считает. Он анализирует. Он строит графики. Он помнит всё, что ты когда-либо говорил. Он знает твои стихи наизусть. Он рассчитал вероятность того, что мы останемся друзьями навсегда. Это его способ говорить «ты мне важен». Скарамучча закрыл глаза. — Это самый странный способ говорить «ты мне важен», который я когда-либо видел. — Да. Но это Зандик. Другого у нас нет. Скарамучча вздохнул и встал. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — К нему. Я должен извиниться. Они нашли Зандика у домика. Он сидел на крыльце и смотрел на звёзды, которые только начинали появляться на темнеющем небе. Его блокнот лежал рядом закрытым — он не писал, не анализировал. Просто смотрел. — Зандик, — позвал Скарамучча. Тот обернулся. — Я хочу извиниться, — сказал Скарамучча. — За то, что наговорил утром. Ты не бесчувственный. Ты просто… другой. И я это ценю. Правда. Зандик несколько секунд смотрел на него, а потом сказал: — Я тоже хочу извиниться. Я не всегда понимаю, что чувствуют другие. Но я учусь. Ты помогаешь мне учиться. Спасибо. Они стояли друг напротив друга — такие разные, такие непохожие. А потом Скарамучча сделал шаг вперёд и обнял Зандика. Неуклюже, неловко, как будто впервые в жизни. Зандик замер на мгновение, а потом осторожно обнял его в ответ. Феофан смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Трещина затянулась. Может быть, не до конца — шрам останется. Но они справились. — Я же говорил, — прошептал он. — Мы — отряд. А отряд не ссорится навсегда.