Пока смерть не разлучит нас

Десятый день в лагере начался с ощущения, что время ускорилось. Ещё вчера казалось, что впереди целая вечность — две недели, наполненные приключениями, новыми знакомствами и открытиями. А теперь, когда смена перевалила за середину, Феофан вдруг осознал: осталось всего пять дней. Пять дней до возвращения домой. Пять дней до встречи с Каэдэ, с тётей Линь, с Искоркой. Пять дней, которые нужно прожить так, чтобы запомнить их навсегда. Эта мысль пришла к нему на рассвете, когда он лежал в постели и слушал, как просыпается лагерь. Где-то вдалеке куковала кукушка — размеренно, монотонно, отсчитывая секунды. Где-то ближе пересвистывались птицы. Ветер шелестел кронами сосен, и этот звук был похож на шёпот — как будто деревья рассказывали друг другу истории о всех детях, которые когда-либо здесь отдыхали. Феофан подумал, что через много лет эти сосны будут так же шелестеть, и другие дети будут так же просыпаться под их шёпот, и никто из них не будет знать, что когда-то здесь был мальчик по имени Феофан, который смотрел на звёзды и мечтал о будущем. Эта мысль была немного грустной, но в то же время — успокаивающей. Как будто он был частью чего-то большего, чем он сам. Он повернулся на бок и посмотрел на соседнюю кровать. Скарамучча ещё спал — его дыхание было ровным и спокойным, а лицо, обычно напряжённое, сейчас было расслабленным и почти детским. Феофан редко видел его таким. Обычно Скарамучча даже во сне хмурился, словно даже в сновидениях продолжал сражаться с невидимыми врагами. Но сегодня — нет. Сегодня он спал мирно, и его губы были чуть приоткрыты, а ресницы едва заметно подрагивали. Феофану захотелось его нарисовать — вот таким, спящим, беззащитным, настоящим. Но он не стал. Пусть этот момент останется только в памяти. Зандик, как всегда, уже бодрствовал. Он сидел на верхней полке, скрестив ноги, и что-то писал в своём блокноте. Его ручка двигалась быстро, и страницы были уже наполовину исписаны. Феофан знал: там, в этом блокноте, хранится вся их лагерная жизнь — наблюдения за природой, графики настроения, анализ событий. Зандик вёл эти записи с первого дня, и Феофану иногда хотелось заглянуть в них — узнать, что Зандик думает на самом деле. Но он никогда не просил. Это было личное. — Доброе утро, — прошептал он, чтобы не разбудить остальных. — Доброе, — ответил Зандик, не поднимая головы. — Ты проснулся на семь минут раньше обычного. Волнуешься? — Немного. Думаю о том, что смена скоро закончится. — Осталось пять дней, — подтвердил Зандик. — Это двадцать процентов от общей продолжительности. Достаточно, чтобы успеть ещё многое. — Ты посчитал? — Разумеется. Я считаю всё. Феофан улыбнулся. Зандик был Зандиком. Но именно за это он его и любил. Утро было ясным и тёплым. После завтрака господин Ши объявил, что сегодня будет День Творчества. Никаких соревнований, никаких эстафет. Весь день посвящался искусству: рисованию, лепке, музыке, poetry, handmade. В главном зале устроили несколько мастер-классов. Можно было научиться плести фенечки из ниток, лепить фигурки из глины, рисовать акварелью, играть на гитаре. Каждый выбирал занятие по душе. Феофан, разумеется, выбрал рисование. Он давно не брал в руки кисть — в лагере было слишком много других занятий. Но сегодня, когда он увидел акварельные краски, разложенные на столе, его сердце забилось быстрее. Он сел за свободный мольберт, взял кисть и на мгновение замер, не зная, что рисовать. Вдохновение пришло само: он начал рисовать озеро — таким, каким видел его каждое утро. Серебряная гладь, отражающая горы. Сосны на берегу. Туман, который ещё не рассеялся. И три маленькие фигурки на пирсе — три друга, которые сидят, свесив ноги, и смотрят на воду. Зандик выбрал лепку из глины. Он подошёл к этому занятию с научной методичностью: изучил свойства материала, рассчитал оптимальную влажность, определил, какие формы легче всего лепить. В итоге он создал точную модель человеческого сердца — с предсердиями, желудочками и клапанами. Мастер, который вёл занятие, был потрясён. — Я веду этот кружок пять лет, — сказал он, разглядывая работу Зандика. — Никто никогда не лепил анатомическую модель сердца. Обычно дети лепят котиков. — Котики — это тоже интересно, — вежливо ответил Зандик. — Но сердце — более сложный объект. Я хотел проверить, насколько точно я могу его воспроизвести. — Ты хочешь стать врачом? — Да. Или учёным. Или и тем, и другим. Скарамучча, который сначала не знал, чем заняться, в итоге присоединился к группе, которая писала стихи. Ему дали тему — «Горы». Он сел в углу, подальше от всех, и начал писать. Через полчаса он прочитал своё стихотворение вслух. Оно было о вершинах, которые всегда в тумане, но всё равно манят к себе. О камнях, которые помнят шаги тех, кто прошёл здесь тысячи лет назад. О ветре, который поёт песни на языке, понятном только горам. Когда он закончил, в комнате было тихо. А потом мастер, который вёл кружок, пожилой поэт с седой бородой, сказал: — У тебя дар, мальчик. Не зарывай его в землю. Скарамучча кивнул, не в силах говорить. Феофан видел, как его глаза блестели. Это были хорошие слёзы. После обеда, когда солнце начало клониться к закату, господин Ши объявил, что вечером будет необычный костёр — Прощальный Костер Друзей. Каждый должен был принести что-то, что символизирует его дружбу с кем-то из лагеря, и рассказать об этом. Это мог быть предмет, рисунок, стихотворение — что угодно. Феофан сразу понял, что он принесёт. Он достал из своего рюкзака рисунок, который нарисовал утром — озеро, пирс, три фигурки. И браслет дружбы на запястье. Он расскажет о Зандике и Скарамучче. О том, как они встретились, как стали друзьями, как прошли через всё. О том, что без них он был бы другим человеком. Вечером, у костра, дети по очереди выходили и рассказывали свои истории. Линь Юэ рассказал о том, как подружился с Юджином — они оказались соседями по домику и сначала не ладили, но потом, во время Большой Игры, поняли, что отлично дополняют друг друга. Юджин подарил Линь Юэ карту звёздного неба, которую нарисовал сам. Линн рассказала о своей дружбе с Мэй — девочкой из другого отряда, которая была такой же молчаливой и загадочной. Они подружились молча — просто сидели рядом на скамейке и смотрели на озеро, и этого было достаточно. Жень, к всеобщему удивлению, рассказал о своей дружбе с Тао. О том, как сначала считал его слабаком, а потом понял, что Тао — самый надёжный человек в команде. А потом настала очередь Феофана. Он встал, держа в руках рисунок, и подошёл к костру. Зандик и Скарамучча сидели в первом ряду, и их глаза были устремлены на него. — Это рисунок, — сказал он, показывая его всем. — Здесь озеро. Пирс. И три фигуры — это я, Зандик и Скарамучча. Мы познакомились два года назад, в детском саду. Тогда я был очень одинок. У меня не было друзей. Я думал, что никогда не найду того, кто меня поймёт. А потом появился Зандик. Он сказал, что мой запах — уникальный. Что я не дефектный. Что я особенный. А потом появился Скарамучча. Сначала мы не ладили. Но потом он изменился. Мы все изменились. Мы стали отрядом. Он помолчал, подбирая слова. — И ещё у меня есть вот это, — он показал браслет на запястье. — Это браслет дружбы. Зандик сделал их для нас троих. Синий — это я. Фиолетовый — Скарамучча. Зелёный — Зандик. Это символ того, что мы связаны. Всегда. Даже когда мы далеко друг от друга. Он замолчал. В горле стоял ком. Он хотел сказать ещё что-то, но слова не шли. Да и не нужны они были. Всё было понятно без слов. Зандик встал и подошёл к нему. Потом Скарамучча. Они встали втроём у костра — три фигуры, как на рисунке. И Феофан чувствовал: что бы ни случилось дальше, эта дружба останется с ним навсегда.