Револьверы, динамит и немного немецкого

К тому времени, как солнце поднялось выше и начало припекать, лес поредел. Сначала просто стало больше света между стволами, потом деревья начали уступать место кустарнику и жёсткой траве. Дорога расширилась, и под копытами уже не чавкала влажная земля, лишь похрустывал сухой гравий. Лана расстегнула ворот рубашки и подставила лицо солнцу. Тепло легло на кожу, и она на секунду прикрыла глаза. Впервые за долгое время её не подгоняли, не стреляли в спину, не трясло в лихорадке. Она поймала себя на том, что почти наслаждается дорогой. Часа через три они вышли к развилке. Старый указатель, покосившийся и выцветший, указывал на восток. Буквы почти стёрлись, но направление было понятно. Шульц остановил Фрица и достал карту. Сверился, прищурившись от солнца, потом кивнул и убрал её обратно. Ему хотелось верить, что они не заблудились. Он знал, что карта часто врёт, дороги меняются, а указатели ставят не те, кто по ним ездит.       — Ещё немного, — сказал он. Лана кивнула. Они двинулись дальше. Дорога пошла под уклон. Сначала полого, потом круче, и в какой-то момент впереди открылась долина. Лана придержала кобылу. С высоты было видно, как внизу, среди выжженных холмов и редких деревьев, лежит город. Небольшой, но очень живой. Над крышами поднимался дым, и даже отсюда было заметно движение на улицах. Что-то висело между домами и Лана прищурилась.       — Праздник, — сказала она. Шульц подъехал ближе и тоже посмотрел.       — Фанданго, — добавила она, узнав пёстрые украшения. — Танцы, музыка. Будет шумно.       — Тем лучше, — ответил он, мысленно прикидывая, что шумная толпа — отличное прикрытие. Они спустились в долину. Чем ближе к городу, тем оживлённее становилась дорога. Сначала просто следы, потом показались люди. Пара всадников обогнала их и скрылась впереди. Потом телега, гружённая бочками и женщина с корзиной, которая даже не глянула в их сторону. Лана натянула шляпу на лоб. Въехали с восточной стороны, где улицы были немощёными, а дома приземистыми, с плоскими крышами. К празднику ещё только готовились: мужчины таскали доски и брёвна, женщины развешивали гирлянды из сухих цветов и кукурузной шелухи. Повсюду пахло деревом, дымом и чем-то сладким. Лана вдохнула и вдруг вспомнила, как давно не ела ничего, кроме каши и запечённых зайцев, и желудок отозвался глухим урчанием. Первая гостиница встретила их закрытой дверью. Шульц спешился, постучал. Вышла женщина в переднике, оглядела их и покачала головой.       — Праздник. Всё занято. Шульц кивнул и вернулся в седло. Вторая гостиница была больше, с конюшней и вывеской, но результат оказался тем же. Мужик развёл руками и посоветовал ехать к окраине.       — Там пансион. Может, у них что осталось.       — Благодарю, — коротко ответил Шульц. Они поехали дальше. Улицы становились уже, дома ниже, и праздничных украшений здесь почти не было. Окраина жила своей жизнью. Сушилось бельё, лаяли собаки, где-то плакал ребёнок. Лана уже чувствовала, как усталость от дороги начинает давить на плечи. Хотелось слезть, снять сапоги и просто не двигаться. Шульц остановил Фрица у неприметного двухэтажного дома. Спешился, подошёл к двери и постучал. Лана осталась в седле. Она смотрела, как он стоит, чуть склонив голову, и ждёт. Спина прямая, плечи развёрнуты. Даже после стольких часов в седле он выглядел так, будто только что вышел из дома. Она не понимала, как ему это удаётся, но где-то внутри это вызывало что-то похожее на уважение. И лёгкое раздражение. Дверь открылась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Оглядела Шульца, потом перевела взгляд на Лану.       — Добрый день. Комнаты есть? — спросил Шульц.       — Есть, пока. Две осталось.       — Нам одну, — на секунду обернулся к Лане, — С раздельными кроватями, если возможно. Женщина снова оглядела их обоих. Лана почувствовала, как под её взглядом хочется выпрямиться и отвела глаза. В конце концов, какая разница, что думает хозяйка пансиона. После всего что было это уже не имело значения. Они ранены и устали.       — Одна с большой кроватью, — сказала хозяйка. — Вторая с одной. Какую? Шульц снова обернулся к Лане. Та пожала плечами.       — Мне плевать, — бросила она, слезая с лошади, — Лишь бы не храпел. Он кивнул и повернулся к хозяйке.       — Первую, пожалуйста. Они поднялись на второй этаж. Комната оказалась маленькой, но чистой. Кровать у стены, стол, стул, умывальник. Окно выходило во двор, и сквозь приоткрытые ставни тянуло сквозняком. Лана села на кровать и стянула сапоги. Шульц поставил сумки у двери и огляделся. Комната была скромной, но он видел вещи, которые не бросались в глаза: чистый пол, свежие наволочки, отсутствие клопов. Он слишком устал, чтобы воевать ещё и с насекомыми. Она откинулась на подушку и закрыла глаза.       — Значит, фанданго, — сказал Шульц, проводя пальцем по краю стола, проверяя пыль.       — Ага, — ответила она, открывая глаз.       — Просвети меня. Что это за зверь? Она вздохнула и села на кровати, свесив ноги.       — Местный праздник. Испанцы его любят. Собираются вечером, жгут костры, играют на гитарах и танцуют. Еду выставляют прямо на улицу, вино, пиво. Я была на таком раз. Очень давно.       — И как впечатления?       — Громко. Зато бесплатно наливали и угощали едой.       — Что ж, звучит как мероприятие, на котором я буду совершенно бесполезен, но хотя бы не голоден. Она усмехнулась и снова откинулась на подушку.       — Сегодня сам увидишь. Он помолчал, потом скрипнул стулом, устраиваясь поудобнее. Она не видела его лица, но знала, что он улыбнулся. За эти дни она научилась различать его молчание. Комната прогрелась от полуденного солнца, и в ней стало душно. Лана сидела на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрела в потолок. Сапоги валялись на полу, пальцы наконец дышали. Шульц устроился на стуле, закинув ногу на ногу, и изучал карту. Лана глянула на свои штаны. Бурые разводы от крови так и не отстирались толком, хотя она пыталась оттереть их ещё у Мод, выше колена ткань была разорвана. Рубашка выглядела не лучше, а плащ, свёрнутый у седла, вообще напоминал тряпку мясника. Она вдруг подумала, что если бы кто-то увидел её сейчас со стороны, то её приняли бы за беглую каторжницу.       — Надо шмотки постирать нормально. Шульц оторвался от карты. Он как раз думал о том же. Их вещи в таком состоянии, что даже он, с его терпимостью к походным условиям, начинал чувствовать себя неуютно.       — Согласен. Она спустила ноги на пол и потянулась за сапогами.       — Тогда идём.       — В чём? — спокойно спросил он, даже не вставая. Лана замерла с сапогом в руке.       — В смысле?       — В прямом, — он выпрямился, — Пока вещи стирают, тебе нужно что-то надеть. Если ты не планируешь гулять по городу без одежды, конечно.       — А если планирую? Она посмотрела на него с прищуром. Шульц знал, что она испытывает его. Это была их маленькая игра, и он находил в ней странное удовольствие.       — При всём уважении к твоему замыслу, я бы предпочёл более традиционный подход. Лана натянула сапог и встала.       — Я не хочу покупать новую одежду. У меня есть своя, её просто надо постирать.       — Fräulein, — Шульц поднялся и поправил жилет. Он понимал её упрямство, но логика требовала другого. — Твоя одежда в таком состоянии, что прачка, возможно, откажется её брать. А если и возьмёт, то стирать будет до завтра. Ты хочешь сидеть здесь до завтра в сапогах и шляпе? Лана сжала челюсть.       — Почему нет?       — Во-первых, сапоги и шляпа — не самая удобная экипировка для отдыха, — он загнул первый палец, — Во-вторых, если ты останешься в таком виде, я не смогу войти в комнату и мне придётся искать другое место для ночлега, — второй, — В-третьих, мы оба пропустим праздник. Я нахожу этот сценарий нерациональным, — ответил он, загибая третий палец. Она выдохнула, поднимая обе руки. Спорить с ним, когда он включал свою немецкую педантичность, было бесполезно. Шульц увидел этот жест и понял, что победил.       — Ладно.       — Разумное решение. Они вышли из пансиона. Солнце стояло высоко, и улицы были заполнены людьми. Праздник ещё не начался, но подготовка шла полным ходом. Где-то настраивали инструменты, где-то уже пахло жареным мясом, и в воздухе висела какая-то особенная суета, которая бывает только перед большим весельем. Магазин нашёлся через два квартала. Вывеска над входом выцвела так, что буквы читались с трудом. Ступеньки скрипнули под сапогами, и колокольчик над дверью звякнул. Торговый зал был небольшим, но забитым под завязку. У левой стены громоздились рулоны тканей: сукно, хлопок, грубая шерсть, несколько отрезов ситца с выцветшими цветочными узорами. Рулоны стояли вертикально, прижатые друг к другу, и от каждого тянуло собственным запахом. На полках вдоль правой стены лежали готовые вещи. Простые рубашки из грубого хлопка, серые, белые, пара бледно-голубых. Разных цветов штаны из плотной ткани, которая переживёт не одну стирку. Несколько жилетов висели на крючках, вбитых прямо в стену. Два сюртука на плечиках, один чёрный, с протёртыми локтями, второй тёмно-серый, почти новый, но с чужого плеча. У прилавка стояла корзина с носками грубой вязки и стопка сорочек. Рядом две фетровые, с потёртыми полями шляпы, и одна соломенная, совсем новая, яркая, как одуванчик. На самом верху, под потолком, висели тяжёлые плащи. За прилавком стоял мужичок лет сорока. Он скользнул по ним взглядом, оценил внешний вид, кивнул и вернулся к своему занятию. Шульц оглядел полки и уверенно двинулся к стопке мужских рубашек. На нём была новая рубашка, но выглядела не особо чистой. Лана осталась у входа, скрестив руки. Смотреть было особо не на что и напряжение внутри нарастало. Он взял со стопки простую светлую рубашку, развернул, прикинул на глаз, положил обратно. Выбрал другую. Потом перешёл к штанам и взял первые попавшиеся. Развернулся и вопросительно посмотрел на Лану.       — Я тяну время, — пояснила она. — Не хочу ничего покупать.       — Это неизбежно, — заметил он. Лана цыкнула и подошла к рубашкам, взяла более-менее приличную и потрогала ткань. Грубая и пахнет крахмалом. Пойдёт. Подошла к полке со штанами, выбрала тёмные. Она оглянулась. В углу, за прилавком, стояла деревянная ширма, обтянутая выцветшей тканью. Три створки, достаточно высокие, чтобы скрыть человека целиком.       — Я туда, — сказала она. Шульц кивнул, не оборачиваясь. Он снова перебирал рубашки. За ширмой было тесно. Лана сняла грязную рубашку и вздрогнула, когда воздух коснулся голой кожи. Зеркала здесь не было, но она и так знала, что выглядит не очень. Синяки на теле ещё не сошли, шов на руке по чуть-чуть розовел. Она быстро натянула новую рубашку. Ткань оказалась жёсткой и непривычной, но сидела сносно. Штаны тоже подошли, разве что в поясе пришлось подтянуть ремнём. Она вышла из-за ширмы и одёрнула рубашку. Непривычно. Шульц стоял у прилавка и уже расплачивался. На нём была тёмная рубашка и простые чёрные брюки. Свои вещи он сложил в аккуратную стопку и держал под мышкой. Без жилета и сюртука он казался простым мужчиной. Она привыкла к его официальной броне, а теперь её не было. Шульц тоже заметил её взгляд, но ничего не сказал. Ему и самому было непривычно стоять перед ней в таком виде. Она подошла и положила на прилавок деньги за свои вещи. Хозяин магазина молча сгрёб монеты в ящик и пошёл вглубь зала. Колокольчик над дверью звякнул снова, и они вышли на улицу. Она снова одёрнула рубашку и поймала себя на том, что скучает по своей, даже грязной и рваной. Шульц глянул на неё и заметил, как она теребит край рукава. Он знал этот жест. Она делала так, когда нервничала.       — Теперь прачечная, — сказал он. Ему хотелось поскорее покончить с делами и наконец позволить себе расслабиться. Прачечная стояла на углу, приземистая, с выбеленными солнцем стенами и трубой, из которой медленно поднимался серый дымок. Вывески не было, только деревянная табличка с нарисованной от руки лоханью и мыльной пеной. Лана толкнула дверь плечом. Внутри было жарко и влажно. Воздух густой, пропитанный запахом щёлока, мокрой шерсти и горячего пара. Сразу за порогом начиналось царство мокрых простыней и кипящих котлов. У правой стены, от пола до потолка, тянулись деревянные полки, заставленные стопками чистого белья — рубашки, наволочки и полотенца. Левее громоздились три большие лохани: в одной тёмная вода с плавающими хлопьями мыла, в другой вода светлее, в третьей почти чистая. Над ними, на верёвках, натянутых под потолком, сушились простыни и рубашки, от которых шёл легкий пар. В углу стояла печь с вмурованным котлом, и оттуда тянуло жаром и мокрой золой. Рядом, на низкой скамье, сидела молодая женщина с закатанными по локоть рукавами и тёрла что-то о стиральную доску. Она даже не подняла головы, когда вошли. Из задней комнаты вышла пожилая хозяйка с красными от постоянной работы руками.       — Добрый день, — сказал Шульц. — Нам нужно постирать вещи.       — Показывайте, — женщина вытерла руки о фартук. Лана развернула свой свёрток. Рубашка, штаны, плащ, ткань которых задубела от крови и грязи. На рукаве был разрез, который Шульц сделал, когда перевязывал её в заброшенном доме. На штанах так же зияла дыра. Плащ выглядел немногим лучше. Она вдруг подумала, что со стороны это, наверное, выглядит так, будто они выкопали эти вещи из могилы. Хозяйка взяла рубашку, повертела, осмотрела и хмыкнула, переведя взгляд на Лану.       — Вы уверены?       — Заштопаю, — коротко ответила Лана. Женщина ещё раз глянула на разрез, на бурые пятна, и пожала плечами.       — Как скажете. Отстирать можно, но кровь глубоко въелась. Совсем не уйдёт.       — Пусть не уходит. Лишь бы чистое было. Хозяйка кивнула и отложила рубашку в сторону. Потом взяла штаны, осмотрела, хмыкнула ещё раз. Плащ просто встряхнула и положила сверху. Шульц развернул свой свёрток. Брюки на коленях и бёдрах были в крови ещё с того момента, когда он вытирал об них руки, пока возился с ранами Ланы. Жилет потемнел на груди, там, где она уткнулась лицом, когда у неё был жар. Одна рубашка рваная на шве, где плечо, так же была в крови и поту, вторая просто была грязной после долгой дороги. Сюртук пострадал меньше всех. Хозяйка оглядела вещи, прикинула объём работы и назвала цену. Шульц расплатился, не торгуясь.       — К вечеру будет готово, — сказала она. — Но забирайте завтра. Лана кивнула. Она ещё раз глянула на свою рубашку, лежащую в стопке грязного белья, и вдруг почувствовала что-то похожее на сожаление. Надеюсь, ее не придётся выкидывать. Солнце понемногу клонилось к закату, но воздух ещё был тёплым, пропитанным запахами дыма и чего-то сладкого, то ли цветов, то ли карамели с площади. Лана остановилась, вдохнула и вдруг остро почувствовала себя грязной. Кожа зудела, волосы казались тяжелыми, и она поняла, что давно нормально не мылась.       — Слушай, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Я сто лет нормально не мылась. Шульц остановился, поправил ворот рубашки. Он и сам чувствовал, как одежда прилипает к телу и кожа зудит под слоем пыли и пота. Последний раз он мылся по-человечески ещё до каменоломни. Кажется, это было в другой жизни.       — Я, признаться, тоже. Кожа уже начинает протестовать.       — И воняет от нас… — она поморщилась, — Как от лошадей.       — От лошади пахнет приятнее, чем от некоторых людей, — заметил он. — Но мысль ясна. Надо найти баню. Лана глянула на него с сомнением. Она уже привыкла обходиться без удобств, но сейчас, когда они в городе и есть хоть малейшая возможность, отказаться было бы глупо.       — Думаешь, здесь есть? Шульц кивнул, оглядывая улицу. Он уже прикидывал в уме: железная дорога означает приезжих, приезжие означают спрос, спрос означает предложение. Логика работала безотказно, даже в такой глуши.       — Город при железной дороге, праздник, наплыв людей. Где-то здесь обязаны мыть тех, кто ещё не успел превратиться в часть интерьера.       — Ты умеешь говорить нормально? — спросила она.       — Редко. Но могу попробовать, если ты настаиваешь. Они прошли по улице, и Шульц остановил прохожего. Тот махнул рукой куда-то в сторону окраины:       — Бани? А вон, за углом, через два дома. Там вывеска есть. Только не помню сегодня мужской или женский день. Они быстро нашли нужное здание. На двери висела криво прибитая дощечка с надписью от руки: «Бани». Ниже, мелом, было приписано: «Женские часы до заката. Мужские после». Лана глянула на небо. Солнце уже садилось, но ещё не ушло за крыши.       — Успеваю, — сказала она. Шульц кивнул.       — Иди. Я займу наблюдательный пост.       — На крыльце?       — Где же ещё. Буду изображать человека, который никуда не спешит и всё замечает. Она зашла внутрь. Баня оказалась простой, но чистой. Предбанник с лавками, на стене крючки для одежды. Дальше мыльня с большой лоханью и котлом, от которого шёл пар. Хозяйка выдала ей кусок грубого мыла, пахнущего щёлоком и травами, и чистую тряпку вместо мочала. Лана скинула одежду и залезла в лохань. Горячая вода обожгла кожу, и она замерла, привыкая. Потом медленно выдохнула и откинулась на край. Тепло приятно проникало в места, которые болели уже которую неделю. Она закрыла глаза и просто лежала, чувствуя, как всё плохое вместе с грязью уходит в воду. Когда она наконец вылезла, кожа приятно горела. Она обтёрлась грубой простынёй, натянула одежду и вышла. Шульц сидел на крыльце, вытянув ноги, и смотрел на улицу. Он чувствовал, как усталость последних дней понемногу отпускает, растворяясь в вечерней прохладе. Из бани вышла Лана.       — Живая? — он приподнял голову, щурясь на неё.       — Живая. И чистая.       — Это заметно, — сказал он. — И весьма кстати. Он заметил, что она выглядит по-другому. Вода смыла не только грязь, но и напряжение, которое держало её лицо последние дни.       — Иди давай, — махнула она рукой на дверь. Шульц поднялся, стряхнул с колен пыль. Ему и самому не терпелось погрузиться в горячую воду.       — Если меня долго не будет, считай, что я принял водные процедуры слишком близко к сердцу.       — Я не полезу тебя вытаскивать.       — Тогда, хотя бы, вспоминай обо мне иногда.       — Не надейся. Он усмехнулся и зашёл внутрь, а Лана села на его место. Солнце наконец ушло за крыши, и улица окрасилась в сиреневый и серый. Где-то в центре уже заиграла гитара, и голоса становились громче. Праздник начинался. Она сидела и слушала, как город оживает. Ей было непривычно спокойно. Через полчаса Шульц вышел. Волосы мокрые, лицо раскрасневшееся, рубашка прилипла к ещё влажному телу.       — Ну? — спросила она. Он выдохнул, проводя рукой по мокрым волосам.       — Я почти готов пересмотреть своё отношение к этому городу.       — Серьёзно?       — Горячая вода, мыло, отсутствие пыли на коже… — он чуть покачал головой. — Человек становится опасно близок к счастью.       — Опасно?       — Да. В таком состоянии легко забыть, где ты находишься. Она усмехнулась.       — Не переживай, я напомню.       — Я в этом не сомневаюсь. Он посмотрел в сторону площади, откуда уже доносилась музыка.       — Теперь, если ты не против, я бы закрепил этот редкий момент кружкой холодного пива.       — Наконец-то что-то нормальное сказал. Они пошли вместе по улице. Он чуть замедлял шаг, подстраиваясь под неё, но делал вид, что просто не торопится. Площадь гудела. Костры разожгли сразу в нескольких местах, и их свет плясал на стенах домов, на лицах людей и гирляндах, которые качались над головой. Дым от кедровых дров смешивался с запахом еды, сладкой карамели, специй и чего-то ещё. Лана вдохнула полной грудью. Музыка лилась отовсюду. Где-то в центре площади надрывались гитары, им вторила скрипка, и ритм отбивали на ящиках и бубнах. Люди танцевали прямо на земле, на деревянных настилах, между столами, которые ломились от еды. Женщины в ярких юбках кружились, и их подолы взлетали, мелькая в свете костров. Мужчины в рубашках и вышитых жилетах вели их в танце, и лица у всех были красные и пьяные не столько от вина, сколько от самого вечера. Лана и Шульц шли сквозь толпу, и она чувствовала, как праздник проникает под кожу. Люди смеялись, кричали, пели, и никто не смотрел на них с подозрением. Они просто были частью толпы. Шульц тоже это заметил. Никто не провожал их взглядом, никто не перешёптывался за спиной. Впервые за долгое время они не были чужаками. Просто людьми среди людей. Он отвык от этого и теперь ловил себя на том, что это ощущение ему нравится даже больше, чем он ожидал. У длинного стола, сколоченного из грубых досок, раздавали еду. Женщины в передниках накладывали в глиняные миски дымящееся мясо, кукурузные лепёшки, бобы и какие-то острые подливки, от которых щипало в носу. Лана взяла миску и не стала себя сдерживать. Ела стоя, обжигаясь и запивая холодным пивом из кружки, которую где-то раздобыл Шульц. Мясо было жирным, с хрустящей корочкой, пропитанное дымом и специями. Лепёшки мягкими и тёплыми, они впитывали сок мяса и таяли во рту. Она чувствовала, как внутри разливается тепло. Шульц стоял рядом и тоже ел. Без своей обычной аккуратности и вежливых пауз между глотками. Просто ел, как человек, который провёл несколько дней на вяленом мясе и наконец дорвался до горячего. Она глянула на него и усмехнулась. Он поймал этот взгляд и на секунду замер с набитым ртом. Ему вдруг стало неловко.       — Что? — спросил он с набитым ртом.       — Ничего. Приятно видеть, что ты тоже человек. Он прожевал и вытер рот рукавом. Жест был машинальным, и он тут же поймал себя на мысли, что ещё пару недель назад никогда бы себе такого не позволил.       — Я стараюсь не разрушать иллюзии без необходимости.       — Поздно.       — Согласен. Мы уже пережили этап взаимных разочарований. Потом было сладкое. На отдельном столе, под навесом, женщина в тёмном платке разливала что-то густое и тёмное, пахнущее мёдом и орехами. Лана взяла маленькую глиняную плошку и попробовала. Она закрыла глаза и просто наслаждалась, чувствуя, как всё это растекается во рту.       — Что это? — спросил Шульц, с сомнением посмотрев в свою миску.       — Хрен знает. Но вкусно. Он неуверенно кивнул и попробовал. Вкус был незнакомым. Он подумал, что если бы ему предложили это блюдо в ресторане, он бы, возможно, даже похвалил повара.       — Вынужден согласиться. Потом они нашли место у края площади, где стояли грубо сколоченные скамьи и пара бочек, заменявших столы. Сели. Лана вытянула ноги и откинулась спиной на стену какого-то сарая. Шульц устроился рядом, поставив кружку на бочку. Музыка играла, не переставая. Вечер обещал быть долгим, и никто из них не имел ничего против.       — Интересно, — сказал он негромко, — как быстро человек привыкает к тому, что его не хотят убить.       — Привыкает? — она вскинула брови. — Я пока нет.       — И правильно. Это вредная привычка. Он сделал глоток пива. Ему самому было странно от того, что он только что сказал.       — Но должен признать, на короткое время можно позволить себе роскошь забыть об этом. Лана смотрела на танцующих, но видела не только их. Свет костров дрожал, музыка плыла над площадью, юбки взлетали, и в этом мелькании лиц, теней и огней проступило другое. Давнее. Элиот привозил её в почти такой же город. Тогда они были моложе, и всё было проще. Он только вернулся с какого-то дела, грязный и уставший, но с деньгами и в хорошем настроении. Сказал тогда: «Собирайся, мелочь». Она огрызалась, что никакая она не мелочь, что у нее есть свои дела и что нечего её таскать за собой, но всё равно поехала. Потому что с ним было спокойно и он был единственным, кому она верила. Тот вечер запомнился ей до последней мелочи. Как пахло, как горели костры и как Элиот смеялся, когда она стеснялась танцевать. Он вытащил её в круг силой, и она злилась, но уже через минуту кружилась, забыв обо всём. Он вёл её неуклюже, но старательно, и она помнила его грубые руки, с въевшейся в пальцы пылью дорог. Они танцевали, и она чувствовала себя в безопасности. Так, как никогда потом. Это воспоминание всплыло само. Может, музыка была похожа или костры пахли так же. А может, дело было в том, что рядом сидел человек, с которым она тоже чувствовала себя в безопасности. Из толпы вдруг вынырнула девушка в яркой юбке, расшитой цветами, с выбившимися из причёски волосами. Она схватила Лану за руку.       — Пойдём! Чего сидишь?       — Я не танцую.       — Сегодня все танцуют! Вставай! Лана глянула на Шульца. Тот чуть приподнял бровь и сделал жест рукой — мол, «не смотри на меня, я тут ни при чём». Но ему было любопытно, что она сделает. Лана выдохнула и встала. Нога сразу отозвалась глухой болью, над коленом туго стягивала повязка, и она чувствовала, как с каждым шагом ткань трётся о затянувшуюся корку. Она зашла в круг. Музыка подхватила сразу. Гитары звенели, скрипка выводила быструю, летящую мелодию, и ритм отбивали ладонями и бубнами. Лана двигалась осторожно, берегла ногу, но тело помнило. Поворот, шаг, ещё поворот. Раны начали отзываться сильнее, и при каждом резком движении она молилась про себя, чтобы швы не разошлись прямо тут. Девушка кружила её, что-то кричала на смеси испанского и английского. Спустя время в груди стало горячо и легко. Она танцевала и забыла про раны, про погоню, про бумаги, про всё. Шульц смотрел на неё и не отводил взгляда. На секунду ей показалось, что Элиот где-то рядом. Что он стоит у края круга, скрестив руки, и улыбается своей кривоватой улыбкой. «Ну вот, а говорила, не умеешь». Она улыбнулась тому, кого уже давно не было и продолжала танцевать. А потом она остановилась и оглянулась. Шульц сидел на скамье, смотрел на неё и тоже улыбался, и в глазах у него было что-то, от чего у Ланы внутри всё сжалось и потеплело одновременно. Она подошла и протянула руку.       — Идём.       — Ты серьёзно?       — Да.       — Вынужден разочаровать. Я не танцую.       — Сегодня все танцуют. Он слегка наклонил голову. Он знал, что она не отступит. И знал, что в глубине души уже согласился, просто тянул время.       — Это не является достаточным аргументом.       — Тогда вот тебе аргумент, — она не убрала руку. — Вставай. Он выдохнул, как человек, которого аккуратно загоняют в угол.       — Это ловушка.       — Это просьба.       — С угрозой последствий.       — Именно. Он посмотрел на её руку ещё секунду, потом всё-таки взял.       — Если я упаду, я обвиню тебя.       — А я посмеюсь.       — В таком случае я постараюсь не дать повода. Она вытянула его в круг. Он двигался как человек, который привык контролировать каждое своё движение и теперь оказался в ситуации, где контроль невозможен. Руки не знали куда деваться, ноги путались, ритм он ловил с опозданием на полтакта. Лана, придерживая его за локоть, показывала простые шаги. Он повторял, сосредоточенно хмурясь.       — Расслабься, — сказала она. — Ты не на допросе.       — Уверяю, — ответил он, пытаясь поймать ритм, — на допросе мне было бы значительно комфортнее. Он сбился, почти наступил ей на ногу, и в последний момент перехватил её за талию. Рука легла сама.       — Прошу прощения, — тихо сказал он. Он не сразу убрал руку. Потом всё-таки отпустил и они продолжили танцевать. Шульц постепенно перестал быть деревянным и даже начал попадать в ритм. Лана кружилась, и он неуклюже, но старательно вёл её, и в какой-то момент она поняла, что они оба смеются. Когда музыка наконец сменилась медленной мелодией, они, запыхавшиеся, выбрались из круга и рухнули на скамью. Лана откинулась на стену и закрыла глаза. Грудь вздымалась, сердце колотилось, нога ныла, и под повязкой медленно расползалось знакомое влажное тепло. Старуха Мод за такое самодеятельство оторвала бы ей голову. Рука тоже горела, и она чувствовала, как шов натянулся и саднит. Она пообещала себе зашить всё обратно, если разойдётся, и заставила себя не думать об этом. Боль была платой за этот вечер и она готова была заплатить. Шульц тоже откинулся назад, тяжело дыша, и посмотрел в небо. Плечо ныло, но он почти не замечал. Сейчас его занимало другое: он сделал то, чего никогда не делал.       — Я танцевал, — сказал он после паузы. — И, что особенно примечательно, добровольно.       — Я видела.       — Это должно остаться между нами.       — Не обещаю. Он повернул к ней голову.       — В таком случае мне придётся принять меры.       — Какие?       — Пока не решил. Но, скорее всего, крайне неловкие. Она тихо фыркнула.       — Спасибо, что вытащила, — сказал он спустя время, уже тише. Она глянула на него. Ей не нужна была его благодарность, но то, как он это сказал задело глубже, чем она ожидала.       — Не за что.       — Нет, — он покачал головой. — Есть за что. Он снова посмотрел на площадь, на догорающие костры, на редкие пары, которые ещё кружились в свете углей.       — Иногда полезно напомнить себе, что мир не всегда состоит из пыли, крови и чужих ошибок. Оба замолчали. Костры догорали, музыка стала тише, и толпа понемногу рассасывалась. Где-то в углу площади ещё кружились пары, но большинство уже сидели за столами, пили и разговаривали. Лана чувствовала, как усталость накатывает мягкой волной, но уходить не хотелось. Она не хотела, чтобы этот вечер заканчивался. И он, кажется, тоже. Они сидели, пока костры не превратились в груды тускнеющих углей, а музыка не стихла до редких, разрозненных нот. Люди расходились. Кто по домам, кто в салун, кто просто растворялся в темноте. Площадь пустела, и ночь наконец вступала в свои права. Никто не сказал ни слова. Да и зачем. Всё, что нужно, уже прозвучало. Лана поднялась первой. Шульц встал следом. Они пошли к пансиону через притихшие улицы. Он не предлагал руку, она не просила. Просто шли рядом. Усталые, разгорячённые, ещё хранящие в себе отголоски музыки и смеха. И молчание между ними было не пустым. Оно было тёплым, как угли, которые они оставили позади. В номере Лана первым делом стянула сапоги и села на кровать. Повязка на ноге пропиталась кровью. Она размотала её и осмотрела шов. Края чуть разошлись, но не критично. Рука тоже болела, но шов держался. Она вздохнула и потянулась за иглой.       — Давай помогу, — спокойно произнес Шульц.       — Я сама, — отрезала она, не смотря на него.       — Знаю, что сама, — сказал он спокойнее. — Но ты устала, а я сижу и смотрю. Это выглядит неприлично. Она бросила на него взгляд, он не отводил глаз.       — С каких пор тебя это волнует?       — С тех, как у меня появилась возможность не только говорить, — ответил он. — Дай иглу. Она хотела что-то сказать, уже почти открыла рот, но вместо этого просто протянула иглу.       — Если испортишь, будешь зашивать ещё раз.       — Я постараюсь избавить тебя от этого удовольствия. Он сел ближе. Лана смотрела на его руки и молчала. Эти руки держали её, когда она умирала. Эти руки дрожали тогда, а теперь были спокойны. Она запомнила и те, и другие. Только один раз чуть дёрнулась.       — Терпи, — тихо сказал он, не поднимая глаз, — Почти всё.       — Ты всегда такой спокойный?       — Только когда не имею права ошибиться. Он затянул последний стежок, аккуратно закрепил нитку и отпустил.       — Готово. Руку? — спросил он, зная ответ.       — Руку я сама, там проще. Он кивнул.       — Если что, то я тут. Лана фыркнула. Шульц встал и отошёл к стулу, сел, вытянув ноги. Она зашила руку быстро, почти не глядя. Закончив, отложила иглу и легла на кровать. Тишина в комнате была плотная. С улицы доносились обрывки голосов, где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся. Шульц сидел, не двигаясь. Только дыхание было усталым.       — Спасибо, — сказала она, не открывая глаз. Он повернул голову в её сторону.       — Пожалуйста. И постарайся больше не геройствовать, — добавил он тише. — Мне не хочется снова проверять, сколько ты выдержишь.       — Поздно, — пробормотала она. — Уже проверили. Он едва заметно усмехнулся.       — Тогда, возможно, стоит остановиться, пока результаты нас устраивают. Она ничего не ответила. Шульц ещё немного посидел, глядя в пол, потом тихо сказал:       — Отдыхай. Завтра у нас снова будет повод пожалеть, что мы вообще в это ввязались. Лана уже не услышала. Он поднялся, погасил лампу и остался в темноте чуть дольше, чем нужно, прежде чем лечь.