In Sydney with a new friend

На улице ночь, отец Феликса кидает последние чемоданы в машину и садится на переднее пассажирское сиденье. Семья Ли бурно разговаривает о чём-то на английском, отчего Чонину немного не по себе. Обычно, когда он в гостях у своего друга, все стараются больше говорить на корейском, ему это приятно, но он всегда настаивает, говорит, что они могут общаться на удобном им языке и ему не будет неуютно от чужой речи. Но, как оказывается, будет. Заметив это, Ёнбок отстраняется от разговора и прилегает на напряжённое плечо друга, которое под чужим весом постепенно расслабляется. Мелкая дрожь в машине заставляет их неосознанно закрыть глаза и уснуть на добрые полчаса. Глаза они открывают, когда все уже выходят из машин, вынося багаж и обсуждая, что поедят после прилёта. Оливия хочет китайскую кухню, отец предпочитает перекусить фастфудом, а мать, побеспокоившись о парнях, приказывает отцу разбудить их. Мускулистый мужчина заглядывает в окно и с добрейшей усмешкой смотрит на них, кричит своей жене, что они уже проснулись, и говорит им привести себя в порядок. В отражении другого окна Чонин видит, насколько они лохматые и заспанные. — О боже. — Ян медленно зевает, закрывает лицо руками, пребывая в трансе несколько минут. Он сидит и набирается сил, ведь за сегодня он съел только яблоко перед выходом, думая, что его может стошнить в машине. Хотя его убаюкало ещё в самом начале. Выходя на свежий воздух, он потягивается, не переставая зевать, сонливость ещё не ушла. Спина приятно хрустит. Вдыхая полной грудью прохладный ветер, он лениво улыбается и направляется в сторону другой машины, потому что старшая сестра Феликса, Рэйчел, не может вытащить свой чемодан из машины, где они спали. — Не хочешь помочь? — хмуро спрашивает она, на что получает полный игнор. Закатив глаза, она продолжает свои попытки. Ликс в то же время направляется с матерью в магазинчик рядом. Чонин провожает его хмурым, сонным взглядом от безделья. Ликс шагает за матерью веселее, обсуждая что-то. Они уже за дверями, осматривают, что есть поблизости, когда его взгляд случайно скользит по парню с тёмными глазами, которые смотрят прямо на него. Что-то в сердце ёкает. Незнакомец, заметивший ответный взгляд, мгновенно переводит глаза на своего друга рядом, который что-то ему рассказывает. Парень красив: его длинные волосы и густые брови, которые так сочетаются с пухлыми губами и глазами с взглядом орла, кружат ему голову, отчего он не слышит слов Оливии, которая что-то спрашивает. — Ну как? Подходит образ? — Она разглядывает свои высокие сапоги, дополняющие образ с очень короткими шортами и майкой в обтяжку. — Ну если надеть шляпу, то будешь как ковбой. Знаешь, очень подошло бы. Ковбои тоже по-своему выглядят как бомжи, ведь так? — Он смеётся, получая удар в спину. Она уходит к старшей и, видимо, спрашивает то же самое. Вскоре они стоят в очереди в прохладном здании, от этого сонливость не выветривается, но стоять на своих двоих он может. Опираясь на спину Ликса, Чонин пытается позабавить себя телефоном, но смотреть там нечего. Он убирает гаджет обратно, оглядывается и улыбается при виде грустной пары. Они расстаются с улыбками на лицах, пытаясь скрыть грусть, которая всё накатывает и накатывает. Неподалёку от них мать играет со своим малышом, ожидая их рейса, малыш напоминает ему китайских пупсов. Поворачиваясь спиной к Ликсу, который стоит впереди очереди, он замечает, что сзади него стоит тот самый парень, который просверлил в нём дыру на улице. Он стоял здесь всё это время? Ян надеется, что он не видел, какие видео тот смотрел, пока пытался развлечь себя. А именно: мемы в шакальном качестве, истории с реддита, эдиты с горячими мужиками обязательно и китайские пупсы. Длинноволосый отчаянно пытается показать, что «не замечает» его, склоняет голову вниз, заходя в разные чаты. Ян видит, как он пытается незаметно посмотреть, не обернулся ли Ян. Он усмехается и отворачивается к другу, который, по всей видимости, заметил гляделки и с ухмылкой играет бровями. В самолёте Чонин засыпает почти сразу. Они с Феликсом прошлой ночью гуляли, ведь знали, что лететь больше десяти часов. Феликс переехал в Сеул в начале старшей школы, там они и познакомились. Хотя было поначалу сложно, ведь Ликс плохо знал корейский, настолько, что больше предпочитал молчать, чем говорить на нём. Такая же проблема была у Чонина с английским. Ему было стыдно, что тот, будучи уже в старшей школе, не знал базового курса. Общались они поначалу через переводчик, а дальше иностранец ходил на курсы, и постепенно они начали понимать друг друга. Шутки стали понятнее, ведь брюнету приходилось объяснять их второе значение, и сами они стали ещё ближе. Он неимоверно благодарен Чонину. Без друзей, не то что в новой школе, а в новой стране, ему было сложно обзавестись ими, плюс ко всему из-за языкового барьера. Блондин часто летал домой, особенно зимой, ведь тогда в Сиднее тепло, волны, по рассказам друга, как в фильмах. Очаровывая своими рассказами, Ликс готовил его сразу согласиться, когда выпадет шанс. И шанс выпал. Во время зимних каникул семья Ли снова собиралась съездить в Австралию, а темноволосый друг чуть ли не впал в депрессию из-за унылой и холодной погоды. Ему это не очень нравилось, ведь скоро у него день рождения, а с таким настроением отмечать будет сложно. Семья быстро согласилась приютить его на время, забрав в Австралию, ведь знали, насколько тот помог их сыну во время периода переезда. От слов Ликса у Чонина плохое настроение улетучилось вместе с проблемами, сменившись на предвкушение чего-то нового. И его не разочаровало ничего. Собирать вещи было весело, они с блондином перерыли весь гардероб, доставая летние вещи. Ли хотелось, чтобы тот взял побольше шорт и маек. В гостях у Ли они обсуждали план, где Чонин может временно пожить, и его предпочтения в еде. Первым у них стояло поехать к бабушке и дедушке, съездить на море и хорошо поесть. Ликс ещё добавил, что он пойдёт к Чану. Родители быстро согласились, не вникая в личные планы Ликса, а Чонин лишь немного нахмурился, ведь он не припоминает его в рассказах старшего. Чонин часто бывал у Ликса, когда они только сближались, блондин звал к себе, маня приставкой, вкусной едой и дружелюбной семьёй. За два часа до прилёта он просыпается с лёгкой головной болью. Он не знает, чем занять себя, чем отвлечь, чтобы боль прошла, пока не видит изящный профиль с горбинкой на носу и закрытыми глазами. Длинные волосы растрёпаны, на руках виднеется подкачанный бицепс, а кадык выпирает. Не отказывать же себе. Он позволяет себе просто пялиться на него целый час. Жаль, что потом его будят, приходится прекратить глазеть на красивого мужика. Неловко становится, когда тот только открывает глаза, а на него смотрят так пристально, что бедный парень округляет глаза и отворачивается, пытаясь спрятаться от лисьих глаз, смотрящих прямо в душу. И Чонин замечает, как уши незнакомого парня краснеют. По пути к даче у них в машине громко играет корейская попса, Оливия, Ликс и Чонин играют в карты, а сильный ветер от спущенного окна сдувает волосы, мешая сосредоточиться на игре. Даже с этим Оливия побеждает почти каждую игру, что сопровождается громкой реакцией Ликса, который то и дело пытается сжульничать и схитрить. Рэйчел, которая предпочла лежать в багажнике, где застелены матрасы, сидит в телефоне, не обращая на них внимания. Ликс сидит посередине, буквально. Пытается сидеть краем задницы на центральной консоли автомобиля, а мать, сидящая на переднем пассажирском, подсматривает его карты, выкрикивая, какие карты у него остались, а затем незаметно подсказывает дочери пальцами, вызывая смех у остальных, а у Ликса возмущённые крики. — Кто что будет на завтрак? — Этот вопрос, кажется, Чонин ждал больше всего, он даже чувствует, как урчит его живот. Выдохнуть можно, от музыки этого не слышно. Но он сам не знает, чего хочет. — Кто за китайскую кухню, поднимите руки! — Понятно кто, поднимает руку за свою же кандидатуру, осматривая, кто ещё поднял. Никто. — Мы не очень хотим есть жуков и пауков, пойми уже. — Раздаётся голос со стороны багажника. Рэйчел высовывает голову к другим и гладит по голове Феликса. — Может, обычную корейскую? Лично я хочу устрицу. — Я буду картошку фри. — Миссис Ли ищет свой телефон, роется везде, открывая бардачок и хлопая по карманам. — С куриной солью обязательно. — Она улыбается, хлопает сына по заднице и даёт подзатыльник, когда видит, что телефон был там. — За жульничество. — Он усмехается, уворачиваясь от побоев матери. Ян не сдерживает улыбку, ему здесь хорошо. Уже в комнате Ликса Чонин распаковывает вещи. Дорога выдалась тяжёлой, но, когда они заезжают поесть, вся усталость, кажется, куда-то девается, остаётся только набитый живот и хорошее настроение. Сейчас все лежат или распаковывают чемоданы, скоро они заедут в гости, а завтра к морю... Мысль о море туманит чонинов разум. Он ставит последнюю футболку на полку и ложится на кровать. Ему нужно полежать. Не поспать, а просто полежать, отдохнуть от сидячего положения: последние пятнадцать часов он не лежал. Все мышцы так расслабляются, что становится даже немного больно, но это приятная боль. Он лежит, смотрит в потолок, о чём-то думая, и просто даёт телу нужный отдых. К ужину они едут к старикам. Те встречают их с радостью и изумлением. До этого, по их словам, из друзей Феликса к ним в дом приходил только Чан. Хотя, как только они слышат его имя, они улыбаются и принимаются рассказывать, как много они о нём слышали. Оказывается, родители Ликса любят восхвалять Чонина, или это они от себя добавляют. На кухне родители накрывают на стол. Услышав это, бабушка сразу бежит на кухню, выгоняя всех со словами: «Всё сама сделаю, идите отдыхайте». Чонин поражается: по нации они корейцы, но менталитет совсем другой, поведение, то, как одеваются, причёски — совсем не похожи на корейских старичков. — Надо сказать Джессике, что Ёнбок приехал. — Это ещё кто? Младшему кажется, что он совсем не знает ничего из жизни друга, хотя тот рассказывает почти всё. — Нет, не надо, я хочу устроить им сюрприз. — Он улыбается и помогает бабушке, которая пытается усадить его кушать. Честно, это заставляет его задуматься. Перед сном он размышляет, как они могут быть связаны. Феликс встаёт с кровати, проверяет, спит ли он, шепча. Тот без всяких слов оборачивается на него, и Ликс приказывает ему одеться. Хотя младший ничего не понимает, он слушается. Они тихо обуваются, пытаясь не разбудить остальных, и выходят на улицу. На улице хорошо, прохладно. Жёлтые фонари освещают дорогу, городские здания ярко светятся, ударяя в глаза, а машины шумно проезжают. Атмосфера присутствует. Или это просто другой воздух так влияет на Чонина. Они долго не ходят, минут десять, поворачивают несколько раз, и Феликс уже стучится к кому-то. Металлическую дверь открывает девушка, которая явно уже ложилась спать. Её хмурое лицо быстро сменяется на радостное и ошеломлённое. Она раскрывает руки для объятий и восклицает имя молодого человека. Ликс с широкой улыбкой и глазами, сияющими от счастья, обнимает её, хлопая по спине. Он замечает, как остальные быстро выходят из своих комнат, осматривая, от чего мать так рада. После увиденного они приходят в то же состояние эйфории, все бегут обнимать блондина, а Чонину от этого неловко. Он стоит в сторонке и не понимает, зачем друг взял его с собой. Даже если познакомит, он будет просто сидеть рядышком, пока остальные будут радоваться Ликсу. К нему подходит накачанный парень с каштановыми кудряшками. Его немного опухшие глаза открываются так сильно, что Чонину хочется проверить, сможет ли он так же. За ним ещё один, только, кажется, это муж этой женщины. — Ёнбок! — Поведением он сильно похож на мать, так же раскрывает руки и обнимает со всей силы. — Чан! — Ликс повисает в воздухе от крепких объятий. Яну кажется, что лицо блондина сейчас взорвётся от эмоций и эйфории. Из комнаты выглядывает ещё один человек, но младший не может определить, кто это, и просто наблюдает за своим другом. — Это мой друг, Чонин. — Его выводят в центр, и все глаза направляются на него. Ему становится... некомфортно? Может, неловко, но он точно знает, что не хочет находиться здесь и сейчас, когда все взгляды направлены прямиком на его лицо. Из всех лиц Ян замечает те самые тёмные глаза, всё так же направленные на него, только выглядит этот человек уже немного глупым. Чонину даже приходится сдерживать смешок, но, кажется, никто из них не удивлён меньше другого. — Чонин, это Джессика, мама Чана. — Он показывает на ту женщину, которая открыла им дверь. — А это Чан. — На этот раз уже кудрявый качок. Все начинают допрашивать его о чём-то, но Чонина волнует другое: Ликс не представил парня сзади, который не может спустить глаз с Яна. В гостиной все собираются. Взрослые сидят на диванах, двое гостей на полу, а напротив садятся Чан и этот незнакомец. Из комнаты выходит девушка немного младше самого Яна. Она хмурится от света, протирает глаза и подходит ближе, садится рядом с родителями. — Ликс? А это кто? А Оливия где? — Это мой друг, а Оливия спит. Мы хотели вместе завтра к вам прийти, но я не смог сдержаться. — Она кивает несколько раз и идёт обратно в комнату. Видимо, её разбудил шум из гостиной, ведь её комната ближе, чем прихожая. Уже обращаясь к Чонину, Ликс объясняет, что это сестра Чана. Теперь Чонин знает всю его родословную. Не знает, к чему, но теперь он готов. Из этих же слов он узнаёт, что Ликс дружил с Чаном всё детство и каждый раз, приезжая сюда, обязательно гостит у него. Их семьи также близки: часто вместе готовили шашлыки, праздновали дни рождения и легко отпускали их куда угодно, если они друг с другом. — Так, это кто? Не думал, что ты по парням. — Блондин указывает на неизвестного гостя, а тот смешно представляется, будто спеша устраивается на работу. Значит, Хван Хёнджин. — Это друг мой, он тоже из Сеула прилетел. — Чонин это прекрасно знает, они пересеклись везде: в самолёте, в очереди, недалеко от аэропорта. Неужели судьба уготовила ему нового друга? — Он сказал, что ему грустно из-за погоды, так что я позвал его к нам. Блондин усмехается. — У этого тоже хандра из-за погоды. Окна в комнате Чана распахнуты, хотя Ян думает, что в Австралии всё всегда закрыто. Мурашки пробегают по его телу, когда он вспоминает видео из интернета про огромных пауков. Сверчки громко стрекочут, и Чонин надеется, что звук с улицы, ну, или хотя бы из другой комнаты. Он наблюдает, как блондин восторженно рассказывает истории, пока его не было дома, и все внимательно его слушают (или только Чан). Уши его краснеют. Он чувствует, как на него время от времени кое-кто поглядывает, от этого Чонину неловко. Хочется обернуться на него и смотреть так же, пусть тоже сгорает от смущения. — Мы сейчас, вы пока посидите. — Чонин прекрасно знает, что Ликс так говорит, когда хочет сказать что-то другу без лишних людей, а именно без Хёнджина. Ян уже знает все истории, самые постыдные и самые страшные. Он хмурится: оставить его с незнакомой персоной лишь потому, что тот не хотел обделять его, — это откровенное предательство со стороны друга. Но это ведь шанс. Неохота ему привлекать внимание не только одного человека. Но! Этого лишнего внимания больше нет в комнате, а значит, Чонин поворачивает голову к Хёнджину и пристально смотрит, прямиком в душу. В комнате из освещения только жёлтая лампа, плохо освещающая помещение. Под таким светом глаза Чонина почти полностью чёрные, лишь по краям белая оболочка всеми силами доказывает, что Чонин человек. У Хвана перехватывает дыхание, на руках холодный пот, чувствуется ему, что сейчас что-то у него спросят. Он готовится к любому вопросу, но всё же не может выдержать зрительный контакт, старательно осматривая свои ногти. Кстати, они с красивым принтом. Будто его об этом и спросили. — Хёнджин, не хочешь с нами завтра на пляж? Не оставаться же тебе здесь одному. — Чан выглядывает из двери, а за ним Ликс. Он стоит у входа и обращается к Чонину. — Чонин, попрощайся с Хёнджином, нам пора. — Ян округляет глаза, поднимая брови. С каких это пор Ликс говорит как мать, которая забирает сына из гостей, и почему он должен прощаться с Хваном? Может, он вообще обнимет его и будет говорить, как сильно не хочет уходить? Чонин встаёт, кланяется обоим, тихо прощаясь, и уходит. А Хван не может поднять глаза до сих пор. Они раскладывают сумки на старом тонком пледе. Сегодня на пляже довольно людно. Чонин достаёт плавки из сумки и идёт в раздевалку, откуда выходит полуголый Хван с рельефным и длинным торсом. С его губ срывается удивлённый свист, больше похожий на флирт. К счастью, тот, кажется, не слышит. Наверное. День проходит хорошо. Как только они переодеваются, парни кидаются купаться, пока родители и девушки загорают. Поначалу, когда вода по колено, все боятся заходить: вода холодная и мокрая. Выходя обратно, они чувствуют, как ветер обдувает мокрую кожу, мурашки бегают по телу, а Чан повторяет всем, что нужно просто зайти, и станет тепло. Спустя какое-то время вода уже по пояс, но заходить полностью ещё никто не решается, конечно, кроме Чана. Блондин ухмыляется и подкрадывается к другу, быстро выплёскивая всю воду на верхнюю часть тела. Укрываясь, Чонин спотыкается и с плеском окунается в холодную воду. Спина горит, но лишь секунду, вода начинает постепенно теплеть, а влажные волосы мешаются, закрывая глаза. Ликс с беспокойством бежит к Чонину, но тот лишь тянет его за собой. Погрузившись в море, на месте Ликса появляются пузырьки, а затем и сам блондин. Он с визгом убирает чёлку с лица, догоняя младшего. Глядя на них, старшие веселеют, так что Хван не замечает, когда его рывком толкают в воду. Волны и вправду большие, почти в половину роста Хёнджина. Они каждый раз накатывают, а парни встают в самые разные позы, принимая волны, которые сносят их. Белая пена так и бьёт по лицу. Родители, наблюдающие за этим, посмеиваются, попивая пиво. Миссис Ли фоткает почти всё, что видит: дочерей, которые закапывают друг друга в песок, парней, которые веселятся в воде, и, конечно, как же без селфи. Один за другим они выходят из воды, видимо, по младшинству. Укутываясь в полотенца, смирно сидят, смотря куда-то вдаль. Чонин зарывается ступнями в горячий песок, но ветер всё равно пробирает до дрожи. Рядом сидит Хёнджин, который последовал за младшим, но быстро вытирается и сидит оголённый, наслаждаясь видом. Они не говорят, но глаза то и дело бегают к Хвану, рассматривая тело. Он не может просто игнорировать бросающиеся в глаза рельефы. Это не остаётся незамеченным. Хван осмеливается спросить, что не так, но Ян прикрывает его своим влажным полотенцем (явно не от купания), бросает что-то вроде «прикройся» и уходит. Первый их диалог, оба немного нервничают. Ян направляется к миссис Бан, которая собирается покупать кукурузу. — Чонин-и, что ты будешь? — Копчёную рыбу, если есть. Сколько стоит? — Он вытаскивает из сумки телефон, открывая счёт, но рука Джессики оказывается быстрее. Она аккуратно убирает его руку и улыбается. — Пока что я тебе как мама, покупай всё, что хочешь, я оплачу. — Отказы она не принимает, даже слушать не хочет, так что ему просто приходится смириться. — Спасибо, я буду копчёную рыбу, но совсем немного. — Он смущённо улыбается, и плечи его расслабляются, принимая поражение. — Позови Хёнджина, спроси, что он будет. — Чонину хочется тяжело выдохнуть, начать жаловаться другу на то, насколько несправедлива его жизнь, но рядом миссис Бан. Как он может отказать? Это будет очень некрасиво. Чонин думает, зачем Хван ушёл так далеко. На половине дороги он останавливается, подбирает камешек и кидает. Почувствовав на спине еле заметный урон, Хван оборачивается, видит, как младший машет рукой, подзывая его, и радостно бежит. Ох уж эти волосы, развивающиеся от ветра. Насколько красиво бежит этот человек с сияющими глазами и улыбкой, которую Ян даже не замечал раньше. Какое раньше, если видел он его всего один-два дня. Хван останавливается, скрепляет пальцы сзади и ковыряет песок пальцами ног. Тонкие локоны послушно следуют за каждым дуновением ветра, разлетаясь вокруг лица, волны неподалёку шумят, детский смех разносится со всех сторон. Вокруг них столько всего, на что можно было бы обратить внимание, но их взгляды направлены только друг на друга. — Миссис Бан спрашивает, что ты будешь кушать, она там кукурузу покупает. — Неожиданно для себя он заговаривает неуверенно, поправляет волосы, которые лезут в глаза, и шумно сглатывает. — Ничего, я иду туда. — Длинные пальцы указывают на маленький магазинчик-островок, где можно сесть и покушать. — Там много вкусностей, по словам Чана. — Ожидаемое приглашение покушать с ним не озвучивают, хотя Хван уже готовится. Но рот не поддаётся контролю, и он больше не может сказать ничего. Чонин быстрым шагом удаляется, оставив старшего одного. Уши его горят. Он думал, что сможет говорить с ним как со всеми, но настоящей причиной, по которой Ян держался от него в стороне, оказался вовсе не пофигизм, а внутренний страх облажаться при разговоре или сближении. — Он сказал, что не будет. — Чонин-и, тут нет рыбы, может, что-нибудь другое? — Она раздаёт кукурузу всей семье, каждый держит подушечками пальцев, дуя на горячую еду. — А, тогда не буду ничего. — Не дав ей ответить, он бежит в сторону, откуда возвращался две минуты назад. Удивлённая женщина взглядывает на Ликса, который выпячивает нижнюю губу, концы губ дёргаются, показывая, что тот тоже не понимает ничего. — Хёнджин-хён! — Кажется, он прокричал во всё горло, впервые называя того по имени. Хван, который очень уж далеко находится, сразу откликается и поворачивается, глазами ища Чонина. Лицо у него немного ошеломлённое, когда Ян подбегает к нему и молча идёт за старшим. Хёнджин берёт небольшое мороженое с ложкой, Ян — кислые мармеладки и колу. Они садятся за столик под зонтом, накрывающим своей тенью от палящего солнца. Чонин решает, что никак не будет волноваться, для него это не проблема, он полон уверенности. — Тоже в первый раз в Сиднее? — Да. — Явно не готовый к вопросу, Хёнджин отвечает коротко. Он замечает, как Чонин протягивает пачку мармелада, предлагая взять. Хван смущённо улыбается и спрашивает, будет ли тот его мороженое, доставая из пачки розового медведя. Младший кивает. На улице жарко, ему самому нужно было прикупить что-то холодное, будь то вода или просто лёд. Хёнджин зачерпывает немного мороженого и бережно подносит ложку к губам. Ян приподнимает одну бровь. — Я сам. — Но Хван не реагирует, открыто игнорирует, поднимает брови и открывает рот, демонстрируя Чонину, как нужно делать, будто с маленьким ребёнком общается. — Говорю же, я сам. — Последние слова он растягивает, будто говорит с плохо слышащим человеком. Они друг друга инвалидами считают? Ложка самолётиком летит к парню. Хван берёт его за подбородок, и чужой рот послушно открывается. Лицо Яна не описать: в нём смешалось удивление, смущение, стыд и желание врезать. Тот лишь довольно улыбается, совсем как ребёнок. Они доедают в тишине. Жаль, телефона рядом нет, можно было хотя бы на него отвлечься, но из всего у него есть только свои мысли, Хван и еда. Впрочем, он оборачивается к морю и наблюдает. За друзьями, которые топят друг друга, за семьями, которые пытаются научить плавать своего ребёнка, за людьми, которые купаются сами по себе и парами. На лице появляется улыбка, он так отвлёкся, что забыл о существовании собеседника рядом, тоже наблюдавшего — только за кое-чем другим. Возвращаются они медленно. Живот, может, и не полностью набился, но ходить так долго сложно, хочется поспать после обеда. Девушки уже купаются, брызгая друг друга водой, мистер Бан и мистер Ли догоняют друг друга в своеобразной гонке, кто быстрее доплывёт до Кореи. Чан с Ликсом играют в уно, а женщины средних лет уже куда-то подевались, хотя их не видно в пределах моря. Может, они доплыли раньше, чем мужчины. Ян ложится на тонкий плед, прикрывая глаза предплечьем. Большой зонт укрывает его от солнца. Чонин хочет немного полежать, а может, и вздремнуть. Он ощущает, насколько это хорошо. Лежать и слушать волны, когда тепло, а кто-то ложится рядом. — Ликс. — Раздаётся вопросительное мычание. — Накрой мои ноги, пожалуйста, они сейчас растают от солнца. Его пятки накрывает какая-то ткань, возможно, чья-то одежда, возможно, его одежда, а может, это угол пледа. Но зато он больше не чувствует, как его ноги варятся в котле, залитом кипятком. Младший кладёт свою руку под его голову, а запястьем массирует чужую голову. — Как там с твоей девушкой? — Мне вообще-то парни нравятся. — Рука останавливается, голос не Феликса. Он убирает руку с лица и оборачивается, видя около себя не Феликса, а Хёнджина. — Ты чё, блять, здесь делаешь. — Лежу. — А нахуй. Не трогай меня. — Рука всё ещё на месте, несмотря на «отвращение» Чонина. — Так ты сам ко мне полез. — Так я думал, что ты Ёнбок. — А я чем-то хуже, раз ты так не хочешь трогать меня? — Тут-то Чонин и попался. Он не знает, почему сейчас он так избегает физического контакта с ним. Он ничего не говорит, когда Ликс гладит его по спине, не конфликтует, когда пальцы Чана в его волосах, тем более со взрослыми ведёт себя терпеливо, когда те целуют его в щёку, приветствуя. А с Хёнджином они хоть и капельку, но всё равно сблизились, хотя бы знакомым теперь назвать можно. Реакция была бы оправданной, если бы они совсем не знали друг друга, но это не прохожий-извращенец, который шёл к своим и решил прилечь вместе с красивым парнем, а теперь уже знакомый Хёнджин. И Чонин чувствует себя глупым, ведь сам подложил руку и массировал голову без чьей-либо просьбы, а потом говорит, чтобы тот не трогал его, хотя мог убрать руку в любой момент. — Блять, ладно, лежи дальше. — Чонин возвращается в прошлое положение, хочется надавить на своё лицо до смерти, ведь он услышал усмешку. Стыдно. Просыпается он, кажется, через два часа, когда девушки выходят после повторного купания, а Крис смеётся со своей сестры, ведь, по его словам, она похожа на Садако. Это смешит Яна, он полусонный улыбается и смотрит на то, как Ханна использует своего брата как боксёрскую грушу. Хван сидит и говорит о чём-то с Оливией, Ян немного подслушивает: она спрашивает, каким лаком он покрывает ногти после самодельного маникюра, а дальше ему слушать незачем. Ликс с Рэйчел на берегу обливают друг друга из пластиковых бутылок, наполненных водой из моря. — Ребята, идите купаться, скоро домой. — Волны утихли. Родители Ли выгоняют подростков и заставляют купаться, пока есть время. Чонин вместе со всеми направляется к морю. После нескольких часов на суше вода снова кажется холодной и непривычной, мурашки, как в первый раз, проходятся сильной волной. Девушки быстро заходят, не прошло и часа, как они купались. Чан с Хёнджином тоже. Чонин пытается привыкнуть, а Феликс тихо, без лишней суеты заходит, как собака в порноактрису. Купаться в тихой воде, когда волн почти нет, — в самый раз перед уходом. Плаваешь на спине, точнее, лежишь в воде, пока она тащит тебя по своему течению. Уже дома все приняли душ, никто кушать не хочет, хочется быстро лечь спать. За сегодняшний день Чонин почти не брал телефон в руки, это удивительно, учитывая, что в Корее его экранное время составляло около одиннадцати-двенадцати часов. Он открывает телефон и видит, как уже спящий Феликс полчаса назад отправил ему несколько фотографий, сделанных миссис Ли. На одной из них Хван и Чонин лежат вместе. Рука Чонина под чужой головой, запястье в чужих волосах, руки Хвана сложены на животе, а лицо повёрнуто к младшему. Глаза обоих закрыты. В сердце что-то ёкает. Отдыхать на пляже, конечно, хорошо, но разве не стоит пожертвовать одним днём ради того, чтобы увидеть настоящий Сидней? — Воу, яхта! — восхищённо выдыхает Хван, широко распахнув глаза. Он даже на мгновение замирает с приоткрытым ртом, наблюдая, как сияющий Чан с улыбкой приглашает всех внутрь и между делом напоминает: — Только обувь снимите. Внутри яхта оказывается гораздо уютнее, чем они могли ожидать. На нижней палубе расположилась небольшая, но продуманная до мелочей зона отдыха: мягкий диван, низкий столик, заставленный настольными играми, несколько запотевших бутылок колы и аппетитные коробки с пиццей. Рядом ютятся мини-холодильник, раковина и аккуратные шкафчики, настоящий домик на плаву. Чан явно постарался: ему хотелось показать Хёнджину и Чонину свой родной город с самой красивой, живой стороны. Но не меньше парней впечатлены и родители Ликса. Миссис Ли восхищённо оглядывается по сторонам, фотографируя всё, что кажется ей прекрасным: солнечные зайчики на воде, размытый городской пейзаж вдали и сама она, конечно, как тут без этого. То и дело она просит мистера Ли снять её на фоне очередного вида и не устаёт хвалить Чана за столь замечательную идею. — Какой ты всё-таки молодец, — в который раз повторяет она с теплотой. Чан лишь смущённо улыбается и благодарит, неловко почёсывая затылок. Поднявшись наверх, на открытую палубу, Чонин и Хван застывают. Величественные силуэты небоскрёбов, крики чаек где-то в вышине и сильный, солёный ветер, бесцеремонно треплющий волосы и одежду. Вдоль бортов тянутся удобные лежанки, а сам огромный город кажется таким шумным и одновременно таким умиротворённым с воды. Хван, не в силах сдерживать восторг, раскидывает руки в стороны и глубоко, полной грудью, вдыхает морской воздух, будто пытаясь вобрать в себя весь этот момент. Оливия и Ликс, смеясь, тут же принимаются позировать на камеру, ловя эстетичные кадры с развевающимися волосами и золотыми солнечными бликами. Чонин же устраивается на лежанке и прикрывает глаза, с наслаждением слушая шум волн и ощущая на лице тёплые лучи солнца. Спустя минуту рядом с ним мягко опускается Чан. А Рэйчел и Ханна, склонившись друг к другу, что-то оживлённо обсуждают, показывая забавные видео в телефонах. Из колонок заигрывает «Super Tuna», и несколько человек тут же синхронно подхватывают знакомые строчки, корча друг другу уморительные лица. Кто-то начинает нелепо, но очень энергично танцевать, размахивая руками так самозабвенно. Пространство наполняется громкими голосами, музыкой и счастливым хохотом. Когда же ритмичная «Super Tuna» сменяется на «Rush», атмосфера меняется сама собой. Ликс продолжает пританцовывать с закрытыми глазами, полностью погружённый в бит, Чонин вполголоса подпевает, лениво постукивая пальцами по лежанке. А Хван застывает у самого борта, глядя на медленно проплывающий мимо город, и вдруг, повинуясь внезапному порыву, перегибается через ограждение, вглядываясь в прозрачную, манящую глубину. Чан в это время лениво растягивается прямо на тёплом деревянном настиле, прикрыв глаза рукой от яркого света, а Ханна, конечно, не упускает момента, чтобы отпустить очередную ироничную шутку. Когда яхта медленно проходит под величественным Харбор-Бридж, вся компания, словно по команде, задирает головы вверх, беспорядочно выкрикивая название моста. На австралийцев сыплются любопытные расспросы: бывали ли они там, на самом верху? Конечно, они там бывали, и не раз. А приближаясь к белоснежным парусам Сиднейского оперного театра, Хван и Ян и вовсе превращаются в увлечённых репортёров. Они допрашивают всех без исключения: не только Чана и Ликса, но даже заставляют миссис и мистера Ли подробно рассказывать, как выглядит театр внутри, что там обычно показывают и как устроен бар. Юноши слушают, как зачарованные дети, впервые узнавшие, что на свете существует такое волшебное место. Это увлечение играет с ними забавную шутку. Они так внимательно слушают, что яхта уже почти проплывает самую выгодную точку для снимка, а они даже не фотографируются. Спохватившись, Чонин и Хёнджин с испуганными возгласами, едва не запинаясь друг о друга, бросаются к краю кормы. Они принимаются лихорадочно снимать друг друга на фоне удаляющегося театра. Выглядит это невероятно нелепо, глупо и мило. Чан, прищурив свои смеющиеся глаза, с умилением наблюдает, как они делают эти суматошные снимки. Они меняются местами, не проверяя снимки, принимают загадочные позы и с серьёзными лицами пытаются создать шедевры. — Нет, стой! Сфоткай ещё раз! — Я уже фоткаю! — Почему театр такой маленький?! — Потому что мы уже уплыли! — Тогда приблизь! — Я приблизил! Теперь тебя не видно! Чонин выхватывает телефон обратно, недовольно нахмурившись, а Хван, заглянув ему через плечо, тут же возмущается: — Удали. Я тут странный. — Ты везде странный. — Эй! Очередной порыв ветра растрёпывает волосы, и Хёнджин, раздражённо убрав прядь за ухо, вытягивает руку, что бы забрать телефон. — Ладно. Последняя попытка. — Ты это уже минут десять говоришь. Чан незаметно берёт лежащую рядом камеру и щёлкает ей. Чонин, наконец высвободившись, с немного нахмуренным лицом направляется вниз, на первый этаж. Открыв холодильник, чтобы достать воды, он натыкается взглядом на мороженое. Точно такое же, какое тогда ел Хван, а после, смеясь, кормил его прямо с ложки. Щёки предательски вспыхивают, и он спешит захлопнуть дверцу, на мгновение закрыв лицо ладонями, чтобы прогнать это внезапное и такое яркое воспоминание. Тем временем миссис Ли, вооружившись камерой, уже с энтузиазмом собирает всех на общее фото. Компания выстраивается в неровную линию, все немного щурятся от яркого полуденного солнца. Она устанавливает таймер и, смешно перебирая ногами, спешит встать с краю, улыбаясь во все зубы. — Чонин, Хёнджин, встаньте вместе, — командует она, жестом подзывая их ближе. — Сделаем отдельное фото наших корейских мальчиков, которые впервые в Австралии! Где-то за спиной миссис Ли Чан и Ликс, не сговариваясь, тихо хихикают. Блондин даже закусывает губу, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смешок, чтобы не хрюкнуть, а Чан просто прячет лицо в ладонях, его плечи мелко подрагивают, а кончики ушей предательски краснеют. Хёнджин и Чонин неловко встают рядом, хотя ещё минуту назад снимали друг друга без тени стеснения. Они натянуто улыбаются, синхронно показав пальцами знак «V». — Нет, нет, встаньте ближе! — возмущается миссис Ли. — Обнимитесь или хотя бы положите руки на плечи друг другу. — Вот как надо, Йенни! — подаёт голос Ликс, демонстративно опуская руки на плечи Чана. Он встаёт к нему боком в наигранной позе, сгибает одно колено и, забавно сложив губы трубочкой, тянется к чужой щеке. Чонин непроизвольно морщится. Его сковывает неловкость, но не из-за Хвана, а из-за общего внимания, будто на них направили сразу десять воображаемых прожекторов. — Сейчас сам будешь так фотографироваться, — буркает он Ликсу. Ему нужно срочно решить, куда деть руки, потому что, кажется, все смотрят только на них. Наконец, он решается и шагает к Хёнджину. Быстро, почти формально, кладёт руку ему на плечо и, немного опершись, улыбается. Едва раздаётся щелчок затвора, он тут же убирает руку и отступает на шаг, словно обжёгшись. — Чан, Ёнбок, теперь вы, — с хитрой улыбкой командует миссис Ли, легонько хлопнув сына по спине. — Покажите им, как надо правильно фотографироваться! Ликс лишь закатывает глаза, обречённо принимая свою участь. Яхта уже ушла далеко от центра. Вокруг простирается бескрайняя, искрящаяся вода, и лишь вдалеке всё ещё угадываются зыбкие очертания небоскрёбов. Пока мать с энтузиазмом снимает сына с его другом, Хван ловко умыкает у Ликса камеру и принимается снимать всё, что попадается на глаза: Чонина, смотрящего вдаль, задумчивого Яна, мальчика с лисьими глазами, который о чём-то болтает с Чаном. Разнообразие сюжетов, конечно, весьма условное: почти на всех снимках так или иначе мелькает одна и та же фигура. И конечно, Чонин старательно «не замечает» этого, даже когда ему буквально тычут в лицо объективом. Камеру вскоре возвращают законному владельцу вместе с шутливыми угрозами удалить всё отснятое безобразие. Но, увидев содержимое, Ликс лишь закатывает глаза и, хмыкнув, идёт к Чану показывать, по его мнению, «лучшую фотографию всех времён». Ближе к вечеру ветер на верхней палубе усиливается, становится порывистым и прохладным. Ханна, смекнув, что внизу будет уютнее, первой укладывается прямо на тёплый пол. Идея оказывается заразительной. Остальные тут же следуют за ней, устраивая живую «кучу-малу». Они валятся друг на друга, давят чужие животы и заливаются смехом, когда кто-то пытается выбраться из этого клубка тел. Хёнджину всё-таки удаётся выскользнуть, и он спускается на первый этаж за водой. Но, вернувшись, он уже целенаправленно тащит всех вниз. Виной тому настольные игры, которые так и остались лежать на столике нетронутыми. Первой на глаза попадается «Халли Галли». По центру стола немедленно водружают колокольчик, и Чонин с ловкостью заправского крупье быстро перетасовывает и раздаёт карты на всех. Ханна, заслышав азартные крики, тоже спускается и, усевшись рядом, начинает увлечённо следить за игрой. Внимание её прерывается тем, что Хёнджин уже в третий раз ударяет в колокольчик абсолютно невпопад. — Пять! — радостно выкрикивает он, заставив всех замереть и уставиться на карты. — Хёнджин, — с ангельски терпеливой улыбкой начинает Чонин, — ты вообще до пяти считать умеешь? — Там было пять! — возмущается тот, театрально прижимая руки к груди. — Я ещё никогда не видел человека, который проигрывает с такой непоколебимой уверенностью в собственной правоте, — качает головой Чан, тихо посмеиваясь. — Если проиграешь ещё раз, будем проверять тебя на дальтонизм, — заявляет Рэйчел. — Это вообще не связано! — взвывает Хёнджин. Следующий раунд начинается в гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом карт. Все напряжённо следят за раскладом. — Три... четыре... — едва слышно бормочет Ликс. Колокольчик звенит резко и чисто. Первым на этот раз оказывается вездесущий Чонин. Он довольно улыбается и тянет к себе стопку выигранных карт. Хёнджин резко вскидывает голову. — Когда ты успел? — Пока ты смотрел на него, — раздаётся чей-то ехидный голос, затерявшийся среди других. — Я не смотрел на него, — выпаливает Хёнджин, пожалуй, слишком быстро и нервно. — Ну конечно, — улыбка Чонина становится чуть шире, в ней проскальзывает мягкое лукавство, — ты просто очень внимательно изучал... воздух. Рядом со мной. Чан смеётся так громко и открыто, что едва может перевернуть следующую карту. Следующей игрой выбирают «Уно». На кону стоит желание, а это меняет всё. Хван, наученный горьким опытом Халли Галли, предельно сосредоточен. Его глаза хищно следят за каждой картой, ведь проигрывать он точно не хочет. Он быстро скидывает единственную красную единицу, почти вся его рука жёлтая. Главное, чтобы круг пустили в жёлтый. Оливия ставит красную шестёрку, за ней Рэйчел зелёную, Ликс тут же швыряет карту «Реверс», а Рэйчел с коварной усмешкой добавляет сразу две зелёных «Пропуска хода». Хван раздражённо цокает. Следующим ходит Чан. Он неторопливо выкладывает жёлтую тройку. Сердце Хвана бьётся чаще: только бы никто не поменял цвет! Жёлтый держится до последнего, пока Рэйчел, выждав момент, не сменяет его на красный. — Да чтоб тебя! — Хван в отчаянии ударяет ладонью по столу. Все понимающе переглядываются, мгновенно раскусив его тактику. Всю оставшуюся партию они, кажется, телепатически объединяются против одного игрока, хихикая и обмениваясь многозначительными взглядами. Пока Хван сосредоточен на картах, Оливия молча показывает карту «+2», остальные понимающе кивают, а Чан, привстав, умудряется подсмотреть карты Хёнджина. Тот, поймав вопросительные взгляды, лишь обречённо кивает, подтверждая: у Хвана есть ответный «+2». Ханна кивает на Рэйчел, та должна начать эту цепочку переносов. Они выложат всё, что есть, а дальше Хван пусть сам разбирается. Роковой удар наносит Чонин. Он с каменным, почти сочувствующим лицом выкладывает одну за другой три карты «+2». Хван хватается за голову, готовый закричать от крушения всех своих планов. Он хмурится и в отчаянии прикусывает щёку изнутри. Этот сосредоточенный, чуть обиженный профиль до того хорош, что Ян, сидящий напротив, на несколько секунд залипает, и в голове проносится шальная мысль: «Щёлкнуть бы сейчас телефоном и оставить это себе». Но уже в следующую секунду он словно опоминается. Лицо его кривится от досады на самого себя, и он резко мотает головой, прогоняя глупое наваждение. Спустя десять минут ожесточённой борьбы совместными усилиями они окончательно заваливают Хвана. Тот сползает со стула и уже готов в драматическом отчаянии кататься по полу. — Чонин, загадывай желание! Чонин на секунду задумывается, и в его глазах загорается бесёнок. — Прыгни в воду и проплыви вокруг яхты пять кругов. — Я сейчас же попрошу шкипера остановиться! — радостно восклицает блондин и опрометью кидается на капитанский мостик, чтобы с истинным наслаждением наблюдать за выполнением приговора. Лицо Хёнджина после этих слов приобретает бледноватый, даже зеленоватый оттенок. Сыграв ещё один, уже контрольный раунд, все высыпают на корму, чтобы посмотреть, как Хван будет прыгать в ледяную воду. Тот уже стоит на краю и нерешительно поглядывает вниз, как вдруг его останавливает оклик. — А футболку снять не хочешь? — раздаётся над всем судном протяжный, поддразнивающий голос Чонина. Хван и остальные поворачивают головы так резко, что у Чонина внутри всё обрывается. Смысл сказанного с запозданием долетает до него самого. — Нет-нет, погоди! — он отчаянно машет руками, пятясь назад. — Я совсем не это имел в виду! Но Хван уже приближается к нему с крайне довольной, медленной улыбкой, на ходу стягивая кофту прямо перед застывшим младшим. Чонин чувствует, как к лицу приливает кровь, в горле пересыхает, а ворот его собственной футболки становится вдруг невыносимо тесным и жарким. Весь мир сужается до ушей, которые горят алым пламенем. В отчаянной попытке спасти остатки самообладания он бросается к Хвану и принимается натягивать кофту обратно, судорожно убирая чужие руки. — Одевайся! Ты неправильно понял, прекрати! — Воу, Хёнджин, что ты творишь! — Все присутствующие кричат и визжат, будто смотрят стриптиз. Оставшуюся часть дня Чонин мастерски, как ему кажется, избегает Хёнджина. Он прячется за широкой спиной Чана, уходит на нос яхты, делает вид, что изучает горизонт. Каково же его удивление, когда, открыв телефон ночью, он снова видит их фото с Хваном, только на этот раз их больше. Где они фоткают друг друга на фоне маленького оперного театра, неловкая фотосессия от миссис Ли, даже момент, где Хван раздевается перед Чонином. Ян краснеет, прячет телефон под подушку, зарываясь туда сам. Новый день начинается довольно смутно. Все, кроме Чонина, давно проснулись и кушают. Только проснувшийся младший выглядывает из комнаты, голова колет от долгого сна, ему кажется, что он так отёк, что даже двухчасовая пробежка не поможет. Но нет, просто приняв холодный душ, он чувствует, что полегчало. Утро выдаётся немного скучным, и из-за этого Ликс начинает искать что-то в своей комнате, которая раньше была заполнена в стиле максимализма. До переезда этот дом был для него всем, но переезд их семьи был спонтанным, и собрать все вещи не получилось, только самые нужные и любимые. В старых шкафах они находят записки, тетради, альбомы, блокноты, которые он вёл при жизни здесь. Или нет. В синем, маленьком, подозрительно знакомом Чонину блокноте записи после переезда. «Сегодня я пошёл в гости к Ликсу, я заплакал из-за накопившихся проблем, хотя не хотел, было так стыдно...» И не его. Это записи Чонина. Узнав свой почерк, он смотрит на друга, который удивлён не меньше. Через минуту в его голове что-то щёлкает, и он начинает листать страницы, видно, что старые. Останавливается на листе с рисунками и переписками. «Ты чего такой грустный?» Почерк Ликса довольно изменился по сравнению со старшей школой, сейчас у него совсем непонятный. «Мне нравится один парень...» Кажется, Ян припоминает. «Парень??» Да, он точно помнит этот момент. Урок биологии, строгая учительница и блокнот, лежавший посередине стола. На парте вообще был беспорядок, но Ликс взял именно блокнот Чонина, чтобы тот обратил внимание. А когда прочитал написанное младшим «сообщение», широко открыл глаза, медленно повернулся к нему и открыл рот, написал последнюю запись, но Ян, заметивший учительницу, которая шла в их сторону, быстро засунул блокнот в чужую сумку, которую Ликс использовал до этого как подушку. Маленькая вещица плавно скользнула в рюкзак. Учительница ещё пол-урока стояла возле их парты, что казалось настоящей пыткой: всё это время приходилось делать вид, будто ничего не произошло. Позже, на перемене, Ян признался, что и сам понял это совсем недавно. Тогда ему было непросто принять, что ему нравятся парни. После отказа первой любви он ещё долго хандрил, думал, что это просто ошибка молодости, всё пройдёт, он забудет о том, что когда-то был влюблён в парня, и у него будет счастливая семейная жизнь. Может, он и сам тогда не хотел встречаться с девушками, однако надеялся, что всё пройдёт. Впрочем, сейчас он на третьем курсе, ему двадцать два, он так же засматривается на парней, только сейчас не стесняется своей ориентации. Отношения были, и он понял, каково быть любимым. После школы родители Феликса заехали за ним, чтобы успеть в аэропорт. Возможно, Ликс заметил блокнот, когда доставал всё из сумки, но забыл про него, когда уезжал обратно. Чонину отдают потерянную вещь, он отправляется в гостиную, укладывается на диван и прочитывает всё, что писал в этом «дневнике». Ностальгия так и льётся, будто он вспоминает всё после амнезии. После первой любви осадок оставался долго, вторая любовь далась ему тяжелее. Полностью игнорируя свои чувства, он презирал этого человека, будто тот был виновен в этом. Сейчас он понимает, насколько глуп был: грубил просто так, не хотел контактировать, боялся говорить с ним, особенно когда вокруг были люди, будто те сразу поймут, что он тот ещё пидорас. Он помнит, как по ночам надеялся на взаимность, а по утрам готов был биться головой о стену за подобные мысли. Ликса он просил молчать, будто ничего не происходило. А любые разговоры об ЛГБТ вызывали у него почти мгновенное раздражение: чужие признания, обсуждения, ролики в интернете, всё это заставляло его злиться ещё сильнее. После признания парня в чувствах к Чонину Ян игнорировал его сильнее, часто бросал гневные комментарии в его сторону просто так, а по ночам всё так же его накрывала другая личность. Он еле сдерживался, чтобы не разблокировать и не написать самому, жалел о своих действиях, представлял, как они вместе, но подросток так и не смог преодолеть себя тогда. Больнее было полностью оборвать все связи с ним. Точнее, это сделал человек, который ему нравился. Его можно понять. Яну думается, насколько тогда было больно Мингю, тому парню. Мингю не мог больше терпеть, он удалил чат с ним, наверняка удалил его из контактов, тоже стал делать вид, что они не знакомы, а через время Ян узнал, что тот начал встречаться с другим. Сердце разбилось, он злился, непонятно почему: из-за того, что тот бросил его и ушёл к другому, или за то, что тот встречался с парнем. Ревность к мужчине и внутренняя гомофобия взяли своё, он впал в депрессию. Не мог и не хотел разбираться со своими чувствами и признавать свою вину. Сейчас он взрослый, понимающий мужчина, который обдумывает свои действия, совсем не тот мальчишка. Он гордится собой, ведь смог переступить через себя, и сейчас он никак не отрицает свою ориентацию. Или не так? Если подумать, то он всё так же относится к Хёнджину: избегает контакта с ним, боится разговаривать, бывает, игнорирует его существование. Но... если есть такие симптомы, то это необязательно означает, что тот ему нравится, верно? Просто стал более интровертным, пока проживал скучную жизнь в холодной зиме, с долгим перерывом от отношений. Чонину совсем не хочется об этом думать. Он снова избегает своих чувств, мыслей и чувства вины. Он никак не поменялся. Да, может, и были отношения с парнями, два-три парня, можно даже назвать интрижкой. Повстречаться несколько недель, не такие уж и серьёзные отношения. А два года не встречаться, не влюбиться ни в кого, это уже показатель того, что Чонин может встречаться с парнями, да, но всё ещё боится своих чувств, а те интрижки совсем его не интересовали в романтическом плане, скорее, он хотел показать себе, что он повзрослел и спокойно может встречаться со своим полом. Они снова собираются на пляж, только на другой, такой же известный, как и прошлый, но известен он своими развлечениями. Чонину не терпится поскорее пойти, развеять свои мысли, хорошенько так отдохнуть. Он устал копаться в прошлом, в грустном, «пытаться» снова собрать пазл, хотя можно было просто немного напрячь мозг и всё дошло бы. — Чонин, семья Чана не сможет сегодня, придёт только Чан. На пляже так же солнечно, так же людно, и вода тоже холодная, но чего-то не хватает. Чонину кажется, он зря сюда пришёл, что-то внутри ждало встречи с Хваном. Час проходит быстро, он с Рэйчел прохаживается по всему берегу, заходить в воду неохота, но ноги промочить они не прочь. Ликс с Оливией загорают в солнцезащитных очках, что выглядит круто, а Чонин с Рэйчел неподалёку от своих, вода уже по колено, и они играют на смерть. Они встают друг напротив друга, соприкасаясь носками ног. Поднимают руки на уровень груди ладонями вперёд. По сигналу начинают толкать ладонями друг друга, стараясь заставить оппонента потерять равновесие, и тот летит в холодную воду полностью, без сопротивлений. Чонин, естественно, поддаётся, но он совершенно не ожидал, что она будет сильнее, чем он надеялся. Еле устояв на ногах, он чуть не тянет за собой девушку, но в правилах нельзя спасать собственную шкуру, если уже падаешь. Встаёт в ту же позу, что и раньше, и с ухмылкой толкает сильно, но не со всей силы. Она подкашивается, но не падает. Её очередь. Со всей дури она толкает его, направляя руки в грудь Чонина. Теряя равновесие, он падает, промокает полностью и выкарабкивается из воды, трясясь от холода. Рэйчел и остальные задыхаются от смеха, попутно хлопая в ладоши и показывая на него пальцем. Чонин возмущён, театрально прикрывая руками свою грудь, кричит о том, что это не по правилам, причём, как она могла облапать его. Она шлёпает его по заднице, говоря, что и там тоже может облапать, на что получает непрерывные брызги воды. Она пытается уворачиваться, брызги попадают куда угодно: в глаза, в уши, по животу, из-за чего она выгибается. В конце концов она прикрывает себя руками и просит прощения. Чонин соглашается, но только с реваншем. Сначала она пытается отказаться, понимая, что такая же участь ждёт её, но Ян снова принимается за старое, и она, визжа, соглашается. Они снова друг напротив друга, готовятся, пока Оливия подаст сигнал. — Чонин, давай! — Ликс рвёт глотку, болея за друга, а не за родную сестру. Старшая Ли оборачивается на него и показывает средний палец. Усмешка сама вырывается у Чонина, он тоже поворачивается к Ликсу и сжимает кулак со значением удачи. Рядом с ним уже сидит Чан, а справа от него Хван, смотрящий на младшего своей нежной улыбкой и глазами с чёткими эгьё-саль, прямо на него. И как он не стесняется пялиться на кого-то так открыто? И Чонин забывает, забывает, что сейчас его толкают в воду, в которой он задохнётся, потому что забыл как дышать при виде Хвана. Сегодня он в закрытой одежде? Купальнике? Как можно назвать эту чёрную штуку, которая скрывает всё его тело, плечи, руки до запястья и весь торс. Облегает ахуенно, но Чонин думает, что без неё лучше. Он выбирается из воды, Рэйчел кидает ему полотенце и сама усаживается рядом с Чаном, болтая с ним о чём-то. — Ты же говорил, что только Чан сможет, так почему Хёнджин здесь? — Ян совсем не против, но он уже себе надумал, как весь день будет тяжело без этого человека, а теперь чувствует себя глупым и немного обманутым. Ликс смотрит на него и улыбается. — Так я говорил, что не сможет семья Чана, а Хёнджин его друг. — Чонин прикрывает лицо от понимания, что наехал на своего друга просто так, из-за своей глупости. — Блять, я забываю, что у Чана нет брата. — Нет, у него есть брат. — Ян не удивляется, ожидая очередную шутку, что Ханна на самом деле парень, а может, и того, сменила пол. — Младший брат, его зовут Лукас, он сейчас в Японии, из-за игр. — Блондин зовёт Чана, тот садится между ними, спрашивая, в чём дело. Ян вчера даже не заметил, что Чан тоже сильно накачанный, и снова пялится на голый торс мужчины. У него новые фетиши? Возможно, он не замечал из-за такой же футболки, как у Хвана. Смешно было бы, если бы они одевали по очереди, но у Чана серая, а у Хёнджина чёрная, так что подшутить над ними не получится. — А, да, у меня есть брат. — Чан улыбается Чонину, поглаживая по волосам. Успокаивает. — Он хоккеист, а сейчас как раз сезон, он в Японии, на соревнованиях. — Теперь Чонин точно знает всю родословную Чана, он так много о своих друзьях даже не знал. Слева от Чонина подсаживается хмурый Хван, между Чаном и Яном, явно чем-то недовольный. Ликс хлопает старшего по спине, и они без слов уходят к миссис Ли, оставляя их двоих. Неловко, они оставили его одного с злым Хёнджином, это можно назвать предательством? А Хван и не уходит, сидит и глазеет на море, не оборачиваясь на Чонина. А последнему кажется, что ему нужно что-то сказать, если не спросить причину его недовольства. — А ты чего сегодня в... футболке? — Первое, что пришло в голову Яна, он без задней мысли озвучивает свой вопрос. А хмурое лицо сменяется на издевательски весёлое. Ухмылка и хищный взгляд, будто подловил его на чём-то постыдном. — Ты же сказал прикрыться. — Чужая рука проскальзывает ему на правое плечо, мурашки пробегают по всей спине, улыбка Хвана становится ещё шире. — Или снова хочешь поглазеть на меня? — Пальцы ныряют в тёмные волосы, немного оттягивая, уши Яна постепенно краснеют и обжигают. — А может, ты уже сменил меня на Чана? Оторвать глаз с него не мог. Хван прижимается своим телом к чужому, Чонин слишком отчётливо чувствует каждую мышцу сбоку. — Я тебе и потрогать разрешу, и попозировать могу, попроси только. — Тут Чонин не выдерживает и даёт дёру, быстро слизнув с места, он направляется к остальным. Места, до которых касался старший, обжигают, тепло до сих пор чувствуется, а на руках появляется холодный пот. Через время они договариваются вшестером сесть на водный аттракцион — банан. Они подходят к воде, где у самого берега покачивается ярко-жёлтый надувной банан. Инструктор быстро объясняет правила, показывая, за какие ручки держаться, как вести себя, если кто-то окажется в воде, и надевает на всех спасательные жилеты. Сердце ожидающе колотится, все морально и физически готовятся к штурвалу. Они рассаживаются друг за другом, неловко перекидывая ноги через гладкие борта. Чан уже нервно смеётся от предвкушения, Чонин с подозрением поглядывает на катер, а Ликс уверяет остальных, что ничего страшного в этом аттракционе нет. Когда все устроились и крепко вцепились в ручки, катер медленно тянет банан от берега. Первые секунды кажутся почти спокойными: лёгкое покачивание, солнечные блики на воде, тёплый ветер и ощущение беззаботного отдыха. Но стоит мотору взреветь громче, как банан резко рвёт вперёд. Ветер бьёт в лицо, брызги летят во все стороны, а надувное сиденье прыгает по волнам. Каждый толчок отдаётся в руках и коленях. Позади слышится чей-то восторженный хохот, впереди, нервный визг. Они подпрыгивают, едва не сталкиваясь спинами, и изо всех сил стараются не разжать пальцы. А потом начинаются виражи. Катер резко уходит в сторону, и банан опасно кренится. Сердце ухает вниз. Ян уже не разбирает, откуда звуки и слова, кто-то закричал, сам он зажмуривается, кто-то отчаянно требует ехать помедленнее, хотя его слова тонут в общем шуме. Кажется, ещё немного, и они удержатся, но следующий поворот оказывается слишком крутым. Банан переворачивается. На мгновение всё смешивается: небо, вода, чужие крики и ощущение свободного падения. Затем их накрывает холодная вода. Выныривая на поверхность, они хватают ртом воздух и оглядываются друг на друга. Испуг длится всего секунду, после чего сменяется неудержимым смехом. Кто-то возмущённо выкрикивает, что это было нечестно, кто-то требует немедленно повторить, а кто-то уже признаётся, что никогда ещё не испытывал такого восторга. Чонин почти никого не видит, он один на другой стороне от банана. Ян не очень умеет плавать в глубоких местах, так что некая тревога берёт верх. По сравнению с прошлым пляжем здесь слабые волны, но они всё равно уводят Чонина всё дальше и дальше от банана. Плыть он пытается, но что-то у него не получается, либо это всё фантазия накрыла из-за тревоги, оставаться на плаву помогают лишь жилеты. Им нужно обратно залезть на надувной аттракцион, все уже на поверхности, помогают друг другу и ждут его, но Чонину кажется, что он не сможет, что он снова маленький мальчик, который не может выплыть на берег, хотя родители уже куда-то подевались. Кто-то слезает с банана, плывя к нему. Хватает его за руку и тянет к себе, тёплые руки успокаивают его, ведь в глазах всё мокро, он даже не видит, куда направляется. Чонину на секунду кажется, что это ангел-хранитель, но глаза не врут, это правда Хёнджин. Помогает ему залезть, даже если тот дрожит, еле хватаясь за ручки, держит, пока Ян не перекинет ногу на другую сторону, и только потом залезает сам. Ян так хочет снова слезть, как слышит, что будет второй круг. Ноги и руки дрожат, он не понимает, насколько крепко держится за ручку банана, он не чувствует себя, ни рук, ни пальцев, ничего. Снова этот адреналин, когда вы прыгаете от волн от катера, когда глаза открыть сложно из-за брызг, когда вас выкидывает в воду, когда голова начинает болеть, но уже не так страшно. В момент, когда их откидывает в сторону, Хван как крючок цепляется за младшего, и летят они вместе. Чонину теперь не так тревожно, старший снова помогает, но уже придаёт меньше сил, он и сам справляется в этот раз лучше. При выходе младшему слишком легко, будто прошёл семь кругов ада и теперь он в раю. От бессилия он укладывается на плед, Ликс треплет по волосам и накрывает его сухим полотенцем. Впереди ещё аттракционы, но думать об этом Чонин не хочет, его же стошнит, если он сейчас не поест. Через минут десять его еле усаживают и дают в руки онигири, настроение поднимается. Рядом садится Хван и предлагает воду. Чонин, опьянённый вкусной едой после своеобразного ада, щурит глаза и улыбается старшему. Если бы Чонин был одним из семи грехов, то, без сомнений, он был бы Гордыней. Ветерок стал холоднее, а это значит, пора снова окунуться в такую же холодную воду. Небо голубое, с несколькими большими, кучевыми, белыми облаками, кристально чистая вода, да так, что видишь маленькие камни в песке под собой, перемешиваясь с зелёными и синими оттенками, солнечные блики на воде немного слепят глаза. Его хватают за ноги и тянут вниз, Чонину приходится пинаться, избавляясь от чужих рук, и карабкаться наружу. Рядом смеётся Чан, глаза его чуть ли не закрыты, слева от Чана стоит Ликс, хлопает в ладоши, посмеиваясь над другом. — Лови его. — Кричит Чан Ликсу, на что тот сразу бросается к младшему, который уже уплывает от назойливых друзей. Они решили его утопить, это Чонин понял. Он, конечно, не против умереть здесь, где все веселятся, погода хорошая, но он ещё должен закончить свой сегодняшний вишлист. Так что придётся плыть к берегу и прятаться за миссис Ли. — Вон там, видишь? — Миссис Ли отчаянно пытается показать дочке ещё один водный аттракцион, который она подметила ещё когда они катались на прошлом. — Вы как раз пришли. — Обращается она к парням, улыбается и, направляя всех за собой, отправляется к берегу, дальше чем их территория. Они направляются к широкому надувному дивану, который покачивается на воде у платформы. Он кажется куда надёжнее банана: широкое сиденье, высокие мягкие спинки, удобные ручки по бокам. Из-за этого многие расслабляются раньше времени. Усаживаясь рядом друг с другом, они шутят, переговариваются и уверены, что эта поездка окажется спокойнее предыдущей. Чонин садится с краю, а рядом Ликс, берёт его за локоть и утешает, говоря, что будет совсем не страшно, хоть Чонин даже не думал об этом. Инструктор помогает им устроиться поудобнее и напоминает держаться крепче. Катер медленно тянет диван за собой. Сначала всё действительно выглядит как лёгкая морская прогулка. Они скользят по гладкой воде, наслаждаясь солнцем и свежим ветром. Но постепенно скорость увеличивается. Диван начинает подпрыгивать на волнах, а затем раскачиваться из стороны в сторону. На поворотах его резко уводит вбок, и пассажиры невольно наваливаются друг на друга, сталкиваясь плечами и разражаясь громким смехом. Очередная волна подбрасывает их так высоко, что у всех одновременно вырывается вскрик. Чонина чуть не кидает в море через бортик, сидеть с краю было плохой идеей, думается ему, но он сразу передумывает, когда видит, как Чана с двух сторон обжимают Хван и Ликс, держась за него как ещё за одну ручку, которые были снизу, а когда диван поворачивается, то они чуть ли не раздавливают его. В отличие от банана, здесь нет ощущения, что ты один на один борешься за своё место. Они держатся вместе, одновременно цепляясь за поручни и друг за друга. Когда диван резко кренится, Ликс начинает паниковать, а остальные тут же подхватывают его нервный смех. Их мотает по волнам, подбрасывает вверх и снова опускает вниз, заставляя сердца биться быстрее. Они видят перед собой катер, создающий большие волны, которые направляются к ним. Чувство, что на тебя надвигается цунами, но волны уходят под диван, заставляя его прыгать и на секунды парить. Когда катер наконец сбрасывает скорость и диван плавно скользит к берегу, у всех горят глаза. Волосы прилипли к лицу от солёных брызг, руки устали от напряжения, но сходят они уже с совершенно другими эмоциями: оглушённые, счастливые и наперебой вспоминающие самые страшные и самые смешные моменты поездки. Они устраиваются в пляжном кафе под навесом, обсуждая, как провели время. С мокрых волос всё ещё капает вода, на столе появляются холодные напитки, картошка фри и мороженое. — Видел бы ты его лицо, когда чуть не залез на него, пока диван покачивался! — Ликса разрывает от воспоминаний, он закрывает лицо ладонями, потому что уже красный. Хван удивлённо смотрит на Чана, пытаясь сдержать смех, когда видит, что старший хмурит лицо, косясь на него. — Я чуть не умер там вообще-то. — Пухлые губы Бана образуются в ниточку, и появляются ямочки, а сам он тянется за коктейлем. — Но, Ликс, ты же сам всем говорил, что будет не страшно, а в итоге кричал больше всех! — Он ещё и за меня хватался, как будто я смогу помочь ему! — восклицает Чонин, его эмоциональная реакция смешит других. — Мы на одном диване, в одной ситуации! — Вот какой диван без телика. — Хван опирается на спинку стула, подпирая голову рукой. — Моё сердце чуть не вышло через горло, немного страшно, но я снова хочу туда, но не сегодня точно. — И не в этой жизни, да. — с усмешкой подмечает Хван. — Я тоже прокатился бы ещё раз на диване, но на банане никогда! — Чонину плохо от воспоминаний, ему кажется, что он выглядел слишком глупо и в тот момент чуть не схватил паническую атаку. Он морщится и фыркает. — Ты тогда так далеко уплыл, я думал, уже не достану до тебя. — Слова Хвана заставляют Чонина почувствовать себя неблагодарным, он не отблагодарил его как надо, только вот как надо он не знает. Завтра, может, угостит чем-то вкусным. А пока Хван будет наслаждаться беззаботной улыбкой в его сторону, сегодня ничего большего он дать не может. За разговорами они просиживают полтора часа. Уже начинает темнеть, а они до сих пор рассказывают истории из детства, предпочтения в еде, свою первую и последнюю любовь, на что Чонин предпочитает молчать, хотя Ликс чуть заикнулся, насколько ему было тяжело во время влюблённости. Но сразу заткнулся, как увидел взгляд друга, не прекращающий пристально смотреть. Он уже понимает: этой ночью он не проснётся. А историю первой любви Хвана он слушает со слишком хмурым и незаинтересованным лицом, хотя заинтересован был ещё как. Закатывает глаза каждый раз, как тот говорит, насколько любил своего парня, как тот добивался его, про их грустную разлуку из-за гомофобных родителей партнёра и переезда. Мысленно Чонин рад, что всё так сложилось. У Чана первая любовь была мама друга, так он сказал сначала, а потом признался, что девушка, которая нравилась ему, была лесбиянкой, совсем не заинтересованной в парнях. А потом понравилась уже её мама. Чан получает подзатыльник от Ликса, блондин с усмешкой говорит, что вообще-то ему нравилась девушка из субкультуры готов. Да, она была лесбиянкой и не интересовалась им. И он молил её быть с ним, бегал и ухаживал, как никто другой. Но его в последний раз отвергли отправленным видео, где она, без ничего, только с одеялом сверху, спала рядом с девушкой, которая снимала, по ходу дела её любимая. Чану как-то фиолетово, что такую историю рассказал не он сам, а другой человек, да ещё и малознакомому ему человеку. Наверное, из-за него Ликс думает, что может рассказывать чужие истории, хотя до приезда сюда Ликс никому не говорил и не напоминал Яну о прошлом. Может, встреча с Чаном вернула его к безответственной жизни. Семья Ли обсуждает, кто пойдёт на тандемный парасейлинг. Все поднимают руки, кроме взрослых, оправдывающихся слабым сердцем. Чонин тоже хочет подняться в воздух с парашютом, за сегодня он видел многих, кто летал, но, делясь на пары, его снова оставляют с Хваном. Кажется, Чан и Ликс делают это специально, ибо не понять Чонину, почему всё и вся пытаются оставить их одних. Они ещё и первые в очереди. Перед стартом сотрудники объясняют правила безопасности, надевают спасательные жилеты и страховочные системы. Их пристёгивают рядом в общей подвесной системе. Они выходят в море на специальном катере. Парашют уже закреплён за тросом. Когда катер набирает скорость, парашют плавно поднимается в воздух. У Чонина перехватывает дыхание. Первые секунды взлёта — обычно самое волнительное. Сердце начинает биться быстрее, появляется лёгкий выброс адреналина. Ян хватается за руку рядом, сжимает её сильно, переглядываясь с Хваном. — Вот сейчас мы действительно поднимаемся! Встречаясь взглядом, он рассматривает удивительно красивые глаза, с искрой, подобной которой раньше никогда не видел. Глаза перемещаются на скреплённые руки, осознавая свои действия, он с опаской отпускает её, будто это кипяток, а не тёплая рука одного из самых красивых людей, которых он встречал. Через минуту приходит удивительное спокойствие. В отличие от банана или дивана, здесь нет ощущения свободного падения. Это как качели с большой высоты. Подъём плавный. Чувство лёгкости и свободы. Под ногами только вода и горизонт, вокруг тишина, шум катера становится далёким. Хван улыбается и берёт руку обратно, пока тот пытается разделить их. — Ты чего, тут так романтично, зачем отпускаешь, после того как сам взял меня за руку? — Действия со стороны Яна прекращаются, и он переводит свой обзор вперёд. И вправду, здесь так романтично, особенно если осознаёшь, что летишь с человеком, который тебе симпатизирует. Но Ян не полностью это осознаёт. Закат отражается в воде, превращая пляж в детский романтический мультик, где всё так розово и слащаво. Небо розово-оранжевое, облака сливаются с фоновым окрасом, это всё выглядит слишком хорошо. — Ага, конечно, прям засосать тебя захотелось. — Саркастичный тон и фырканье. Хван покажет, что за свои слова нужно отвечать. Может, Хёнджин и сам волнуется, как школьник на экзамене без телефона и ответов, но спонтанность — часть его жизни, благодаря ей он добился многого, что важно Хвану, может, и его добьётся. Он берёт его за подбородок, тянет к себе и закрывает глаза. Он чувствует тёплое дыхание, не видит его лица, хотя хотелось бы, мурашки бегут по всему телу, так и хочется вздрогнуть, но это делает Чонин, возможно, у него сейчас такие же чувства. Голова выскакивает из рук, так и не дав попробовать на вкус губы напротив. Глаза распахиваются, на лице напротив страх. — Ты чего? — Голос немного дрожит, он выглядит потерянным, а Хван чувствует себя виноватым. Это было эгоистично с его стороны, он даже не знал, хочет ли тот этого, вообще по парням ли он. Он чувствует, как между ними снова возникает та стена, которая была в самом начале. Они в десяти метрах над водой, другие видят просто точку вместо двух потерянных людей, вынужденных смотреть вперёд. Воздух слишком густой, дышать сложно, мысли такие же, они пытаются отвлечься на вид, который вроде должен завораживать настолько, чтобы забыть обо всём на свете, но они даже рассмотреть не успевают, как уже высаживаются на берегу. Весь полёт они чувствуют только напряжение и вопрос о том, когда же это уже закончится. От таких густых мыслей они совсем забывают про закат, про то, что они сейчас парят высоко над землёй, вместо этого перед глазами слова, эмоции, а последние пять минут крутятся в глазах, не давая подумать о другом. Напряжение между ними чувствуется сильно. Они весь вечер держатся друг от друга на большой дистанции, пока другие катаются и с восторгом рассказывают про красоту и эмоции, эти двое молча сидят, совсем не вникая в разговор. Не говорят друг с другом, боятся смотреть, а в конце даже не прощаются. Оливия и Рэйчел перешёптываются, Чан с Ликсом с неким беспокойством смотрят на них, пытаясь «незаметно» узнать, часто спрашивая, как они покатались, на что Хван отвечает, что нормально, а Ян просто молчит. Перед сном Чонин прокручивает весь день. Голова бушует, столько эмоций за сегодня, столько воспоминаний, а в голове не умещается всё по порядку, каждый элемент всплывает в голове разорванными частями, эмоциями. Но больше всех он прячется под одеялом, когда в голове снова всплывает момент, где Хван собирался его поцеловать. Сердце бешено рвётся куда-то, а мозг не понимает ничего. Моментами Чонину кажется, что это он себе навыдумывал, но, вспоминая тёплые касания, эти места снова жжёт. Яну так не хочется думать об этом, но заснуть он не может, в голову лезет эта тупая мысль. Что не нужно было тогда отступать. Зачем ему думать про это, через два дня они уже разъедутся, может, и в один город, но Сеул точно не маленький, чтобы встречать каждого знакомого. И тогда он забудет о нём, о горящих глазах и об этих мучительных ночах. Эта ночь не обходит его стороной, не давая уснуть уже как два часа. Свет везде выключен, из освещения только луна и далёкий уличный фонарь. Это окно направлено во двор, где растут розы, сбоку дома тротуар, а по краям фонари с жёлтым освещением. Ян не может больше лежать. Он берёт серый свитер, висящий на стуле, как можно тише направляется в кухню, хватает из холодильника бутылку воды и выходит на улицу. На улице прохладно, он накидывает на чёрную майку толстовку, поворачивает к тротуару и идёт, смотря на всё, что окружает его. Шум машин, едущих с большой скоростью, стрекотание сверчков, шуршание листьев, ветерок и свежий воздух. Этого Чонину не хватало, не воздуха пляжа, а обычного, городского, где много людей в обычной одежде, гуляют или спешат по домам. Даже в два часа ночи город живой. Он достаёт наушники, включает «Night before the end» и идёт прямо по тротуару. Строки песни всегда въедаются ему в уши, вызывая мурашки, а схожая атмосфера придаёт песне ещё больше значимости. Только это «Night after the end». Он выпивает воду, одновременно покачиваясь в такт музыке и пританцовывая по пути. Ветер развивает пушистые волосы, которые ласкают лицо, заставляя хозяина поправлять их, качая головой. По пути встречается рабочая лавка, откуда вкусно пахнет, невозможно не пойти на этот запах. В лавке готовят донер-кебаб. Мясо, соус и другие ингредиенты в лаваше, что редко встречается в Корее вкусным, во многих местах они резиновые на вкус, а здесь только по запаху уже хочется съесть. Он покупает его с искрами в глазах, и первый укус просто бесподобный. Мясо с соусом будто тает во рту, листья хрустят, а запивая холодной колой, все проблемы вмиг уходят на второй план, давая тот самый эффект, которого он добивался раньше. Ян уверен, это намного лучше наркотиков, хоть он и не пробовал их, но сомневаться никто не собирается. Песня давно переключилась на «Dreaming girl», людей не меньше, но ему всё равно, он берёт от этой ночи всё, что хочет. Мычит от того, насколько вкусная еда, танцует, иногда подпевая, даже улыбается прохожим, которые совсем не как в Корее. Они улыбаются, искренне смеются и танцуют вместе с ним. Они не игнорируют, так будто тебя не существует, не смотрят косо и не снимают на свои телефоны, как случается в Корее. Уже возвращаясь обратно, он знакомится с чернокожим афроамериканцем по имени Джонатан, который переехал сюда два года назад. Тот подходит к нему, спрашивает, откуда он, по какой причине здесь, так они и разговариваются. Сначала всё идёт на английском, курсы от Ликса по английскому были не зря, а дальше оказывается, что тот до этого жил в Корее и прекрасно владеет им. Чонин не выдерживает и проливает свои проблемы, без слёз, конечно, но в какие-то моменты ему хочется заплакать. От того, как ему сложно на учёбе не по своей специальности, до Хвана, который крутится у него в голове. Он даёт несколько советов: перейти на другую специальность, на этой ты не сможешь проработать и года, ведь прекрасно понимаешь, что это не твоё. Раз родители хорошие, то это не значит, что нужно угождать их хотелкам, они поймут, даже если будут злиться, то неделю или полторы, максимум месяц, но он пройдёт так быстро, что Чонин не поймёт даже. Быть более открытым к себе. «Ты прекрасно понимаешь, что ты чувствуешь, но признавать этого не хочешь». Может, это самое банальное, что мог сказать Джонатан, но услышать это, понимая, что говорят именно тебе, ощущается по-другому. Слышать такие слова не значит, что ты сразу поймёшь свои ошибки и поменяешься, но они влияют на тебя. Каждый раз думать «а не повторяю ли я свои ошибки прямо сейчас?», обдумывать многие моменты под другим углом, совершенно что-то другое. Теперь, когда Ян смог кому-то выговориться, его немного отпускает, он ложится на кровать более свежим и быстро засыпает, не желая тратить ещё пол-ночи на размышления. Как только они пришли на пляж, Чонин заметил это первым. Хван был без настроения. И Ян искренне не знал, можно ли вообще сейчас смотреть в его сторону, не то что пытаться общаться. Купаться было весело, но каждый раз, когда другие с хохотом топили Чонина в солёной воде, Хван либо просто стоял в стороне, глядя куда-то в горизонт, либо плавал сам по себе. Это было совсем не похоже на него. До этого он всегда присоединялся к их играм: с заразительным смехом хлопал в ладоши, а иногда незаметно помогал Чану подкрасться, отвлекая Чонина глупой шуткой. А теперь — тишина и холод на границе их мира. — Прыгай давай уже! — раздался нетерпеливый голос за спиной. Чонин уже минуты три стоял на самом краю пирса, собираясь нырнуть, но что-то держало его на месте. Сердце билось сильно, от высоты внутри всё сжималось, и хотелось развернуться, пойти обратно под большой спасительный зонт, к мягкому пледу, снова лечь и забыться под тихими лучами солнца. Но не сегодня. Небо затянули серые, тяжёлые тучи, ветер с каждой минутой становился всё настойчивее, а чайки летели так низко, будто предупреждали о чём-то. Чан говорил, что после дождя вода — это самое то. Такая тёплая и ласковая, что выходить из неё не захочется. Чонин не знал, правда ли это, но думал, что сегодня вечером они наверняка сюда вернутся, чтобы быстренько искупаться после первых капель, а потом разбрестись по домам. Он вдохнул поглубже и наконец прыгнул, не желая быть позорно столкнутым руками Ликса, чьи пальцы уже угрожающе касались его поясницы. Секунда свободного падения обожгла адреналином. Вход в воду был резким, тело пронзило холодом, а в ушах раздался глухой хлопок, сменившийся тяжёлой пульсацией в висках. Это захватывало дух. Вода под пирсом обволакивала, она и правда была тёплой, обнимала его, и выходить наружу, в пронизывающий ветер, совсем не хотелось. Сразу за ним, с радостным воплем, сиганул Ликс, сделав эффектное сальто вперёд. Выглядело это и правда эпично. Со всех сторон раздались восторженные возгласы и аплодисменты, и Чонин, не сдержавшись, широко улыбнулся, видя, как его друг расцветает от всеобщего внимания. Следом прыгнул Чан и скрылся под толщей воды так надолго, что Чонин успел занервничать. Ликс лишь успокаивающе похлопал его по плечу, велев просто ждать. Чонин подождал. А в следующую секунду взвизгнул от неожиданности: кто-то крепко ухватил его за ноги и резко утянул вниз. Его с головой окунули и тут же достали обратно, заставляя не только испугаться, но и судорожно вдохнуть воду. Она будто застряла в горле, перекрыв воздух, и начался неконтролируемый, надрывный кашель, раздирающий грудь. Организм намекал на скорый рвотный рефлекс, перед глазами поплыли круги. Чонину было плохо, очень плохо, но вбитая гордость твердила, что он прекрасно справится сам. Ликс и Чан тут же оказались рядом, с виноватыми, перепуганными лицами, протягивая руки, пытаясь помочь, но Ян лишь замотал головой, отмахиваясь. Он сдавленно просипел, приказывая им продолжать купаться, а сам поплыл к берегу. Пойду к миссис Ли, там станет легче, — сказа, хотя единственное, чего хотелось сейчас свернуться в клубок и просто нормально вдохнуть. Кашель всё не утихал, сколько бы он ни прочищал горло. Голова начала звенеть от непрекращающихся спазмов, а в животе поселилась неприятная, выматывающая пустота. Забравшись обратно на пирс с помощью скользкой металлической лестницы, он кое-как завернулся в полотенце и, шлёпая шлёпанцами, побрёл по песку. Прохладный ветер сначала обжёг разгорячённое кашлем тело, но уже через пару минут Чонина начал пробирать самый настоящий холод, заставляя дрожать. Вдруг в правой ноге что-то кольнуло, будто заноза. Он обернулся, но у подошвы ничего не было. Чисто. Однако, подняв взгляд чуть выше, он увидел его. Позади стоял Хван, застывший ровно на той же дистанции, на которой, оказывается, и следовал за ним всё это время. Его лицо было виноватым, но в то же время в нём читалось столько беспокойства и стыда, словно его только что застукали за каким-то недозволенным делом. Да, ничего плохого он не совершил, но смотрелось это странно. Тогда, у пирса, он не подошёл, не окружил его суетой, как друзья, но молча последовал за ним, наблюдая, как Чонин идёт к берегу. Звучит жутковато, словно истории о сталкерстве, но у Хвана явно были совсем другие намерения — более нежные и оттого пугающие. Ещё больше неловкости добавил сам Ян. Хёнджин был готов к любым расспросам и обвинениям, он напрягся, но всё ещё держался на расстоянии. А младший просто сделал вид, что ничего не заметил. Он отвернулся и пошёл дальше. Без единого вопроса, без долгого, пробирающего до мурашек зрительного контакта. Но внутри него всё перемешалось, разрываясь от десятка вопросов без ответов. Почему ему было так приятно от этого молчаливого преследования? И в то же время, почему он чувствовал себя так, будто они бывшие, закончившие на ужасной, фальшивой ноте, которым теперь и видеться нельзя, и говорить незаконно? Ощущение наложенного на них запрета давило на грудь похлеще кашля. Чонин не знал, что ему делать с этим. Не знал, что чувствовать. Ни собственное сердце, ни собственный мозг. Они дошли до пледа в тишине, нарушаемой лишь порывами ветра. Никто не осмеливался начать разговор. По пути младшему наконец полегчало: кашель отступил, оставив после себя лишь саднящее горло, а ветер, ласково треплющий его волосы, усилился, немного остужая горящие щёки Чонина. На тёплом пледе они уселись, оба дрожа. На улице стало значительно прохладнее, песок больше не обжигал пятки приятным теплом, а утеплиться было нечем. Вскоре появился Мистер Бан, сходивший на парковку, и в его руках было небольшое одеяло из багажника. Он попытался усадить их вместе, чтобы накрыть двоих одним куском ткани. Но Хван тут же принялся активно отнекиваться, отступая одеяло обратно одному лишь Чонину. Мне не холодно, — соврал он, хотя губы его заметно посинели. Похоже, Хёнджин тоже остро чувствовал эту внезапно выросшую между ними стену и сознательно держал дистанцию, оставаясь ледяным. Это всё же печалило Чонина. Он снова хотел тех язвительных шуток, флирта и неловких моментов, заставляющих сердца обоих бешено стучать. Однако разбить эту стену было сложно, она оказалась слишком толстой, возведённой из невысказанных обид и гордости. Настолько, что они даже не смотрели в сторону друг друга. А про гордость Чонина здесь можно было и не говорить, она стала фундаментом. Ветер тем временем перешёл в настоящий шторм. Некоторые лёгкие зонты уже улетели в порывах, некоторые отдыхающие начали спешно собирать вещи. Им бы тоже пора, но Ликс и Чан всё ещё были далеко, плескаясь где-то у горизонта. Всё вокруг бушевало: мелкий песок сек лицо, волны становились всё тяжелее и больше. Миссис Ли и Джессика укрывались одним одеялом, Мистер Ли старой спортивной кофтой, а Хван только собственными руками. Мистер Бан, видя это, уже спускался к воде, чтобы докричаться до потерявших друзей. Чонин больше не мог этого терпеть. Глупо мёрзнуть по отдельности, когда можно укрыться вместе. Он решительно направился к нему, накрывая плечи Хёнджина своим одеялом, отгораживая их обоих от летящего песка, мусора и пронзительных порывов ветра. Они оказались в маленьком укрытии, где пространство сжалось до одного общего вздоха. Их глаза наконец встретились. Они были одни в этом крошечном мире и взволнованного дыхания, чуть ли не соприкасаясь чёлками. В глазах старшего зажёгся тот самый огонёк, и тела обоих моментально обдало жаром, а лёгкое, едва уловимое касание коленей обожгло. Вскоре все уже были дома. Уставшие, замёрзшие и вымотанные, они по очереди расходились в тёплый душ, старательно смывая с себя въевшуюся за день пыль, песок и солёную испарину. Когда последний вышел из ванной, оставляя за собой облако пара, уже заказали еду, а Чану и Феликсу устроили коллективную выволочку. Вид у обоих был по-настоящему виноватый, даже убитый. Они прекрасно понимали, что из-за их беспечности все уехали домой гораздо позже, чем следовало бы, продрогшие до костей. Теперь каждый рисковал свалиться с простудой. За окном дождь, тяжёлые капли заливали стёкла сплошным потоком, и погода была самой отвратительной. Но это всё снаружи. А внутри, в тепле и уюте, хорошо было уже, что они вне этого Хауса на улице. На этот раз взрослые и молодёжь разделились: родители остались в доме Бан, а в доме Ли обосновались все, кому ещё не исполнилось двадцати семи. В знак извинения за испорченный вечер Чан и Ликс молча оплатили всю выпивку, которую заказали к ужину. — Выпьем за то, что мы всё равно здесь, даже если повеселиться сегодня толком не вышло! — Чан поднял свою рюмку, и остальные потянулись за ним. Раздался дружный звон стекла, и жидкость обожгла горло. Они ещё не были по-настоящему пьяны, но градус уже сделал своё дело: языки начали развязываться, а разговоры свернули в куда более откровенное русло. Заговорили о жизни, о том, какой невыносимо тяжёлой она кажется в последнее время. Чан, который обычно держался бодрячком, вдруг расчувствовался до такой степени, что замолчал, пустым взглядом уставившись в пол и до побелевших костяшек сжимая кулак. Разговор катился в грустную сторону: о трудных временах, о колючем подростковом возрасте и глупых, раздирающих душу ссорах с родителями. Оливия, кажется, выпала из общего настроения, уткнувшись в телефон. Хван и Чан сидели в углу дивана, немного поодаль от всех. Хёнджин выглядел смертельно уставшим, каким-то непривычно уязвимым и чувствительным. Его покрасневшие, слегка намокшие глаза смотрели в пол, и было видно, каких усилий ему стоило просто держать себя в руках, не позволяя эмоциям вырваться наружу. Чан молча положил руку ему на плечо, сам глядя куда-то в потолок и тихо произнося слова поддержки, которые никто, кроме них двоих, не слышал. Напротив них Рэйчел и Ханна, наоборот, взорвались эмоциями. Они с таким энтузиазмом перемывали косточки своим бывшим, размахивали руками, морщились от отвращения и то и дело взрывались громким хохотом, вспоминая самые нелепые моменты. — И ты представляешь, этот придурок с абсолютно серьёзным лицом спросил, может ли он называть меня мам... — начала Рэйчел, но договорить ей не дали. Ханна заверещала так, что задребезжали бокалы, и в ужасе зажала уши руками, отказываясь слушать эту историю дальше. Ликс заметил, что Чонин, сидевший чуть поодаль, совсем рассеян и не включается в общее веселье. Блондин попытался растормошить друга парой шуток, но что-то явно не срабатывало. Тогда он с лёгкой грустинкой во взгляде посмотрел на него и решительно встал. — Ребята, ну чё вы все разнылись. Давайте уже играть! — звонко объявил он и принялся ногой расчищать место на полу, бесцеремонно отпинывая мусор и скомканные салфетки куда-то под диван. Многие посмотрели на него с недоумением, но всё же лениво сползли со своих мест, усаживаясь в круг на том самом пятачке, который Ликс так старательно освобождал. В центр круга легла пустая стеклянная бутылка от соджу. Все сразу всё поняли: правда или действие. Не на поцелуи же играть, в конце концов, в такой-то компании. В комнате повисла вязкая, слегка душноватая тишина, которую нарушал только монотонный шум дождя за окном и редкий шум проезжающих машин. Первым крутил Чан. Горлышко бутылки медленно остановилось, указывая на Рэйчел. Она театрально закатила глаза и, не колеблясь, выбрала правду. Чан с мстительной усмешкой, явно припоминая историю друга, выпалил: — Это ты выкинула трусы Ёнбока в окно? Комнату буквально взорвало хохотом. Ликс подскочил на месте с возмущёнными криками, а на лицах расцвели первые за этот вечер по-настоящему искренние улыбки. — Да, — коротко и без капли раскаяния ответила Рэйчел и сама, с энтузиазмом, принялась крутить бутылку. Выпал Чонин. — Покрутись на месте восемь раз, а потом выпей на брудершафт с человеком справа от тебя. Чонин покорно встал в центр круга, зажмурился и начал крутиться, с каждым оборотом всё сильнее покачиваясь из стороны в сторону. Остановившись, он чуть не рухнул, вытянул руку, пытаясь поймать равновесие. Человеком справа оказался Чан. Они взяли бокалы, скрестили руки в локтях, встретились взглядами и выпили до дна под одобрительный гул и аплодисменты. Кто-то громко смеялся, а кто-то просто молча наблюдал за ними, может быть, даже с невысказанной завистью. Прошло ещё полчаса. Они продолжали играть, но теперь уже каждая правда и каждое действие неизменно сопровождались выпивкой. Казалось, завтрашним утром их головы будут гудеть так же сильно, как сегодня они гудят песнями и криками. Но Чонин и Хван, в отличие от большинства, держались на удивление хорошо. По-настоящему пьяными их назвать было нельзя, они осознавали каждое своё движение, но алкоголь развязал языки, растворив былую скованность. Чонину нужно было проветриться. Он пошел в комнату Ликса, к окну, выходящему во внутренний двор, и распахнул створки. Влажный ночной воздух хлынул в комнату, принося с собой запах мокрой земли. Там, внизу, росли розы, освещаемые только холодным лунным светом. Они были так обворожительны в этом призрачном сиянии, что Чонин не мог оторвать от них глаз, рассматривая каждый лепесток, каждую каплю дождя на листьях. Он не заметил, как рядом пристроился Хван. Они просто стояли плечом к плечу, расслабленные и тихие, слушая дыхание дождя. — Извини за вчерашнее, — голос Хвана нарушил тишину, негромкий и чуть хрипловатый. — Я совсем не подумал о твоих чувствах. Ян округлил глаза и резко обернулся к старшему. Он увидел его нахмуренные брови, виноватый взгляд, устремлённый куда-то вниз, на подоконник. Но Чонин будто ждал этот момент. — Не думаю, что я должен был тогда отступать, — Ян закусил губу и, набравшись смелости, продолжил. Голос его звучал глухо, пробирая до мурашек: — Я очень много думал об этом. Мне посоветовали просто... поддаться своим чувствам. И знаешь, кажется, я в них тону. Их слишком много, но самое сильное это то, что мне по-настоящему хорошо только тогда, когда ты рядом. Старший не до конца ещё осознал смысл услышанного, переваривая эту сбивчивую исповедь. Но Чонин не дал ему времени на раздумья. — Я знаю, что ты не против, — прошептал он, беря его за подбородок и мягко, но настойчиво направляя к себе. Он потянулся и аккуратно, почти невесомо коснулся чужих губ своими. В следующую секунду поцелуй стал нетерпеливым, жадным. Сердце забилось в бешеном ритме, отдавая пульсацией в висках. Это был тот самый момент, которого, кажется, ждали они оба. По телу разлился жар, и чужие руки наконец ожили, окутали Яна, прошлись по рёбрам, крепко обхватили за спину, прижимая к себе ещё сильнее. — Я не хочу, чтобы завтра ты сказал, что это было ошибкой, — тяжело дыша, Хван отстранился и заглянул в тёмные, затуманенные желанием глаза. На лице Яна расцвела ехидная, знакомая ухмылка. — Ладно, тогда скажу это сегодня, — из него вырвался тихий смешок, он сузил глаза в улыбке, заставляя старшего раздражённо фыркнуть. — Это будет не ошибка, а лучшее, что ты когда-либо испытывал, — пообещал Хван и вновь втянул его в долгий, мокрый, глубокий поцелуй. Внутри Чонина будто прорвало плотину: желание, которое он так старательно и долго подавлял, наконец вырвалось на свободу. Оно управляло им, он не до конца понимал, что творит, но остановиться было выше его сил. Хван кусал, облизывал и жадно посасывал его сладкие губы, а затем провёл горячим языком по шее, оставляя на коже влажную, стынущую на сквозняке дорожку. У младшего всё закипало внутри, внизу живота сладко и тяжело заныло, и он почувствовал, как тело предательски намокает. Он слегка потянул старшего за волосы, то ли пытаясь отстранить, то ли давая больше пространства для действий, но его горячее дыхание лишь сильнее обожгло шею. Лицо Чонина залилось румянцем, он, кажется, совсем обмяк в чужих руках, когда пухлые губы накрыли чувствительный изгиб его шеи. А затем, повинуясь инстинкту, он сам послушно наклонил голову в сторону, давая полную свободу. Ему нравилось это острое чувство беззащитности, это осознание того, что с ним сейчас делают всё, что захотят, и он не в силах сопротивляться. Не разрывая зрительного контакта, Хван медленно опустился перед ним на колени. Он смотрел на Чонина снизу вверх тёмным, полным обещания взглядом. От этого зрелища у Чонина всё внутри зашипело, воздух в лёгких стал слишком густым и горячим. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось, пока пальцы старшего неторопливо, даже мучительно медленно, расстёгивали ширинку и оглаживали ткань, разглаживая проступающий бугорок. Ночной холод из открытого окна смешивался с удушающим жаром, и судорожными вздохами. Чонин замер, вцепившись одной рукой в подоконник позади себя. Холодный ночной воздух из открытого окна касался его разгорячённой спины, создавая пьянящий контраст с жаром, что разливался по телу. Хван не спешил. Он провёл ладонью по ткани, оглаживая проступающий бугорок, надавил чуть сильнее, и Ян невольно выдохнул сквозь зубы, прикусывая губу. Каждое прикосновение отдавалось острой, сладкой пульсацией где-то внизу живота, заставляя пальцы на ногах поджиматься от нетерпения. — Не сдерживайся, — прошептал старший, и его горячее дыхание опалило кожу даже сквозь ткань. — Здесь только мы. Он наконец освободил младшего от одежды и на секунду замер, разглядывая его с каким-то почти голодным восхищением. От этого взгляда Чонину стало ещё жарче, он почувствовал, как румянец заливает не только щёки, но и спускается ниже, на шею, на грудь. Первый контакт был осторожным, Почти дразнящим. Хван провёл языком по всей длине — медленно, изучающе, смакуя каждую секунду. Младший всхлипнул и зажал рот ладонью. Этого хватило, чтобы ноги слегка подкосились. Тогда он накрыл его губами полностью, вбирая в себя, и мир вокруг сузился до одной-единственной точки удовольствия. Он чувствовал, как Хёнджин двигается то ускоряясь, то снова замедляясь, то обводя языком самые чувствительные места, то втягивая с лёгким вакуумом, от которого перед глазами вспыхивали белые искры. Одна его рука скользнула под чужую футболку и прошлась по животу, поднимаясь выше, ощупывая дрожащие мышцы, царапая рёбра. Чонин выгнулся навстречу, не в силах больше стоять ровно. — Хён... — выдохнул он, когда тот на мгновение отстранился, лишь для того чтобы снова провести языком по головке, обвести её по кругу, прежде чем вновь погрузиться в движение. Влажные, непристойные звуки смешивались с шумом дождя за окном, и от осознания того, что где-то там, в гостиной, сидят остальные, Яну становилось только острее. Внутри него всё сжалось в тугой узел. Возбуждение накатывало волнами, в такт движениям. Тот то ускорялся, то переходил на мучительно медленный темп, словно нарочно растягивая удовольствие, заставляя младшего умолять, хотя он сам ещё не до конца понимал, о чём именно просит. Он запустил пальцы в чужие волосы, то сжимая их, то поглаживая, а когда Хван издал низкий, вибрирующий звук, вибрация прошла сквозь всё его тело, и тот не сдержал громкого стона. Ладонь он зажал уже не так плотно, и звук разнёсся по комнате. Старший лишь усмехнулся уголком губ, насколько это было возможно в его положении, и продолжил с ещё большим усердием. Он чувствовал, как Чонин дрожит, как его дыхание становится всё более частым и сбитым, и понимал, что развязка близка. — Я сейчас... — прошептал Чонин, предупреждая, но Хёнджин и не думал отстраняться. Наоборот, он лишь прижал его бёдра крепче и ускорился, доводя до самого пика. Мир на мгновение исчез. Он выгнулся дугой, запрокинув голову назад, и перед глазами у него вспыхнули яркие белые пятна. Он содрогнулся всем телом, чувствуя, как напряжение наконец отпускает его горячей, пульсирующей волной. Старший всё так же оставался на месте, пока последние судороги не прошли сквозь тело Чонина, и только потом медленно поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. В комнате было тихо, только дождь за окном продолжал свой монотонный танец, да их собственное тяжёлое, сбившееся дыхание разрывало эту тишину. Он посмотрел на раскрасневшегося, всё ещё не пришедшего в себя Яна и улыбнулся, мягко, без привычной ехидцы, но всё ещё по-лисьи хитро. — Ну что, всё ещё думаешь, что это ошибка? — прошептал он, подтягивая младшего к себе и зарываясь носом в его волосы. Последний не ответил. Он просто уткнулся лицом в чужое плечо, всё ещё дрожа, всё ещё не веря в реальность произошедшего. Но на губах его медленно расцветала усталая, счастливая улыбка.