Железный корсет господина мэра

Пресс-центр гудел, как встревоженный улей. Десятки камер, сотни вспышек, лес микрофонов. Воздух казался удушающе спёртым, наэлектризованным ожиданием крови и зрелищ. Коннор вышел на трибуну. В зале мгновенно воцарилась тишина. Мёртвая. Вакуумная. Как он любил. Раньше. Но он начисто стёр из образа оттенки улыбающегося человека, который ещё утром сиял радостью и насвистывал мелодию из мультфильма по дороге на работу. Ничто в нём больше не выдавало того расслабленного мужчину, который вчера ел торт, пачкая губы в шоколаде, а пару часов назад таял от «ласки» мягкого свитера, касающегося налитого приятной тяжестью живота. Перед журналистами стоял монолит. Статуя, высеченная из чёрного гранита. Пиджак и жилет скрывали под собой тело, скрученное в тугой узел, а тесные брюки зажимали в тиски разбухшую от сахара плоть. Перед выходом к прессе Коннор привычно посмотрел на себя в зеркало. Хотелось светиться не бледностью больного, а белизной мрамора. Но мрамор его тонкой кожи предательски отдавал отвратительным налётом зелени. Зато глаза выглядели именно так, как надо: два ледяных колодца, на дне которых плескалась всепоглощающая тьма. Он положил руки на края трибуны. Костяшки пальцев тоже побелели. Перед ним не лежало никакого листа с речью, все его слова транслировались прямиком из души и отчётливо вставали перед глазами. Коннор смотрел в объектив центральной камеры. Прямо в душу Торна, который сейчас, несомненно, сидел у экрана с бокалом виски, празднуя выгодную «утечку». — Сегодня утром, — заговорил Коннор тихо, но его голос, усиленный динамиками, прорезал тишину, как скальпель, — мой оппонент совершил ошибку. Он сделал паузу. Зал замер и, казалось, не дышал. — В предвыборной гонке есть негласное правило: кандидаты могут сражаться между собой, исходя из своих принципов и морали. Искать грязное бельё, оспаривать мнения, вгрызаться друг другу в глотки за проценты рейтинга. Да, грязно, но это часть пиара. Однако Элиас Торн решил, что политика — игра, в которой можно ворошить могилы. Он обвинил меня в финансовых махинациях и отмывании денег через благотворительный фонд, названный в честь моей покойной жены. Коннор чуть наклонился вперёд. Втянул помнивший ещё сладость и покой живот так, что казалось, позвоночник треснет. Сейчас он хотел трансформировать спазмы в своё главное топливо. Боль делала его не просто злым. Она делала его безжалостным. — Этот фонд, — продолжал он, и в голосе зазвенела сталь, — кормит десятки тысяч сирот и больных детей. Он оплачивает операции, от которых отказались страховые компании. Он — единственное, что осталось от женщины, которая была слишком хороша и чиста для этого мира. Коннор сузил глаза. Не глядя в зеркало, натренировано заставил вспыхнуть в них пугающий огонь. Огонь фанатика, внутренности которого пожирала незаметная никому агония, просвечивающаяся изнутри через зрачки и радужки. — Мистер Торн думал, что нашёл мою уязвимость. Мою ахиллесову пяту. Он решил, что мёртвая женщина — это удобная мишень, потому что она не может ответить. Но он забыл одну деталь: кто находится между её наследием и теми, кто пытается осквернить любое дело, названное светлым именем Элизы Дойл. Коннор говорил медленно, чеканя каждое слово, вбивая их, как гвозди в крышку гроба карьеры противника. — Пресса нарекла меня яростным Цербером, который стоит на страже многомиллионного города. Но я перестаю быть политиком, когда речь заходит о моей жене. Однако остаюсь сторожевым псом, который охраняет вход в храм её памяти. И любой, кто посмеет подойти к этому порогу с грязными ногами… — он сделал паузу, обводя зал страшным взглядом, — …останется без ног. В зале кто-то громко испуганно всхлипнул, а кто-то — восторженно вздохнул. Журналисты забыли про блокноты. Они смотрели прямо на него, на мэра, который превращался в зверя в прямом эфире. — Завтра утром на официальном сайте мэрии в разделе фонда я предоставлю все счета. Каждую квитанцию. До последнего цента, потраченного на товары для детей, бинты и лекарства. Движение средств через фонд станет максимально прозрачным. А потом, — Коннор усмехнулся улыбкой, похожей на оскал, — я займусь счетами мистера Торна. На правах действующего мэра, который баллотируется на второй срок, я инициирую полный аудит всех его активов, фондов и компаний. И если я найду там хотя бы намёк на грязь, я обнародую его не через жёлтую прессу, как он, а через официальные каналы. Боль в животе стала невыносимой, но Коннор всё ещё нуждался в ней, как в холодной энергии уничтожения. — Мистер Торн, вы хотели коснуться моей личной жизни и покопаться в ящике с моим бельём? Тогда добро пожаловать в персональный ад Цербера. — Он почти прошептал это в микрофон, глядя в камеру немигающим взглядом. — И если вы решили объявить мне войну, то вы её получили. Но предупреждаю, это будет не просто война. Это будет зачистка. Коннор резко выпрямился, с трудом вырвав себя из темноты полуобморочного состояния. Поправил манжеты привычным властным жестом, таким окончательным, будто он только что подписал смертный приговор. — Вопросов не будет. Он развернулся и ушёл со сцены под оглушительный стрёкот затворов и рёв голосов. Тяжёлые двойные двери пресс-центра захлопнулись за его спиной, отсекая шум толпы. И в ту же секунду железный стержень, державший его спину прямой, с оглушительным хрустом сломался. Коннор шёл по коридору, чувствуя себя совершенно выпотрошенным. Но теперь к поганому чувству добавилось кое-что похуже. Коннор покачнулся, и ему пришлось опереться рукой о прохладную стену коридора, чтобы не осесть на пол. Тошнота ударила под дых — не та, которая наступает от испорченной еды или переедания. Густая, кислотная, удушающая волна, поднимающаяся из самых тёмных глубин его души. Его физически замутило от самого себя. Цель выполнена. Он защитил Лиз. Покусал врага. Но какой ценой? Внутри, где-то очень глубоко, под слоями брони и боли, маленький, сладкий комочек тепла окончательно растворился, поняв, что волк в этом теле не найдёт места для счастья. Только для зубов. Цербер? Нет. Сейчас он ничем не лучше бешеной псины, которая грызёт кости собственного прошлого на арене цирка. Он ненавидел Торна за то, что тот пересёк черту, но прямо сейчас Коннор ненавидел себя в тысячу раз сильнее. За то, кем он стал. За то, во что превратилась его скорбь — в холодный, расчётливый инструмент устрашения. Его вывернуло бы прямо здесь, на идеальный ковёр мэрии, если бы внутри оставалось хоть что-то, кроме едкого чувства вины и саморазрушения. Он превратился в того самого бездушного монстра, от которых когда-то клялся очистить порочный Чикаго. Но он добился того, чего хотел: его боялись, а не любили. Высокие чувства ничего не значили, когда приходилось управлять многомиллионным городом. Когда он сел в кресло мэра, его красивые сказки о доблести, чести, справедливости быстро рассыпались, а сияющий костюм белого рыцаря замарался от тонн чужой корысти, лживости и алчности. Держать в страхе и подчинении лучше, чем видеть наглую ложь в лицо, слышать лесть и узнавать, как за спиной судачат, что мэр слишком добрый и наивный дурак. Нет больше того светлого мэра, подпитанного силой и любовью своей доброй волшебницы, есть только вот этот — злой, одинокий, больной… И от осознания разросшейся в нём черноты захотелось отчаянно взвыть на полную луну, ярко освещавшую в эту ночь его город…

***

Дом встретил его могильной тишиной, которая давила на уши. Далеко за полночь Коннор вошёл, стараясь не шуметь, хотя его шаги по паркету отдавались глухим эхом в пустом холле. Битва фактами и доказательствами не выиграна, но общественное мнение безжалостно и порой куда более эффективно, чем правовые иски. Торн не знал, куда влез. Сам того не подозревая, он поднял против себя десятки тысяч женщин и матерей, получавших дотации фонда. Кричащие заголовки и хештеги плодились по социальным сетям со скоростью света, и рейтинги Дойла и Торна плясали, как на воскрешающих и погребальных кострах. Иногда людям достаточно просто хаоса эмоций, а не сухих доказательств. Но внутри не мелькало ни тени вялой радости, только пустота, холод и боль. Живот, скрученный в узел от перенапряжения, перестал остро болеть, но продолжал изматывающе ныть. Коннор хотел одного: прокрасться в свою нору, снять проклятый тесный костюм, выпить горсть таблеток и отключиться. Он надеялся, что все спят. Но проходя мимо гостиной, замер. В темноте, освещённая жёлтым светом лампы, на диване сидела Адриана в сильно полюбившемся ему молочном халате. Не прямая, взбалмошная сестра Лиз. Не заботливая тётушка с тортом. Сломленная женщина. Она сидела, поджав ноги, ссутулившись, обхватив себя руками, словно пыталась удержаться от распада на части. Её плечи содрогались в беззвучных рыданиях. На низком столике перед ней стояла бутылка его коллекционного виски. Початая. Сильно початая. И стакан, в котором плескалась янтарная жидкость. Коннор почувствовал, как сердце пропустило удар. И его сейчас мало волновало, как Адриана достала из глобуса-тайника в кабинете виски. Хорошо, что оружие он уже второй день носил при себе. Почему-то от этой мысли захотелось вздрогнуть, но куда важнее казалось другое… Адриана смотрела новости. Конечно. Что она там увидела, на этом экране? Монстра? Бездушную машину, которая готова перегрызть глотку за рейтинг? Циничного ублюдка, который прикрывается трупом жены? Она наверняка рассмотрела, как он обратился в зверя на трибуне. Слышала, как он рычал. Как он использовал имя её мёртвой сестры как дубину, чтобы размозжить голову врага. Как он превратил святое — память о Лиз — в политическое шоу. Для неё не будет важно, кто начал этот фарс, главное, что по имени Лиз прошлись десятки тысяч грязных ног. И его две в том числе. Он сделал шаг назад, в тень. Инстинкт кричал: «Беги! Не попадайся ей на глаза!» Он боялся её слез. Слёзы были водой, а вода заставляет железо ржаветь. Иногда моментально. Но ещё больше боялся её взгляда. Теперь она его точно ненавидит. И Красавица будет видеть перед собой отныне только Чудовище, которое сожрало и переварило останки непутёвого принца из её юности. Вдруг накрыло настоящим страхом. Не привычным страхом потерять кресло мэра, не справиться с грузом ответственности и совершить какую-нибудь фатальную ошибку в управлении. А липким, удушающим ужасом от осознания одной простой вещи: ему не всё равно. Плевать на переменчивое мнение миллионов избирателей. Плевать на статьи в газетах. Плевать на шёпот за спиной. Но мысль о том, что эта женщина с заплаканными глазами считает его монстром, причиняла физическую боль. Острую, как нож в ребро. Её презрение казалось чем-то более страшным, чем импичмент. А её слёзы моментально оказались в рейтинге того, что он не мог выносить, на втором месте. На первом там значилась боль, своя и близких людей. На втором — слёзы женщин, которых он… Коннор осёкся в мыслях и лязгнул зубами. Он стоял в темноте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его идеальный мир, где он жил одиноким волком, рушился. Потому что волку стало важно, чтобы его не презирала одна конкретная овца. Адриана подняла голову, будто почувствовала его молчаливое присутствие. Её глаза, красные, припухшие, влажные, нашли его фигуру в тени дверного проёма. Она не испугалась. Не отшатнулась. Она просто смотрела на него сквозь пелену слёз и алкоголя. И в её взгляде была такая бездонная боль, такая оголённая, кровоточащая рана, что Коннора мелко затрясло. Но он не мог сдвинуться с места, парализованный собственным страхом быть отвергнутым. — Спасибо… Слово, вылетевшее из её рта, прошелестело в темноте, как сухой лист по асфальту. Коннор замер. Его рука, уже потянувшаяся к узлу галстука, чтобы ослабить удавку, повисла в воздухе. Он моргнул, уверенный, что ослышался. Что это галлюцинация перенапряжённого мозга. Что на самом деле она сказала «Ненавижу» или «Убирайся». Просто допустила слишком много ошибок в слове из-за алкоголя… Но Адриана смотрела на него, и в её мутных, блестящих глазах не виделось ненависти. Там дрожала какая-то пьяная, отчаянная, почти детская благодарность. «Спасибо» ударило в грудь сильнее, чем любой компромат Торна. Оно пробило его броню, сшибло все настройки, перепутало все карты. Таран. Настоящий таран, разнёсший ворота крепости в щепки. — Что? — выдохнул он, делая шаг из тени в полосу света. Адриана криво улыбнулась. Улыбка вышла жалкой, смазанной, но настоящей. Она подняла стакан, салютуя ему, и плеснула виски на дорогой ковёр. — Спасибо, — повторила она громче, и теперь он отчётливо услышал, как вязнет её язык в густом алкогольном тумане. — За то, что… что ты их сожрал. Она икнула и прижала свободную руку к губам, хихикнув сквозь слезы. — Ты был… вау. Ты был как дракон. Нет, как этот… Цербер. Да. Цербер. Тебе подходит… Злой, страшный, цепной пёс, охраняющий свои мёртвые со-кро-ви-ща. Но… живой. Коннор осторожно приблизился к дивану. От Адрианы пахло его коллекционным односолодовым виски и горем. — Адриана, ты пьяна, — констатировал он очевидное, чувствуя себя странно беспомощным. Он привык иметь дело с пьяными оппонентами, но не с пьяной свояченицей в своей гостиной. Обычно нетрезвые люди вызывали у него глухое раздражение, но сейчас её алкогольная уязвимость била по нему точнее любого снайпера. Его несокрушимый мышечный «корсет» вдруг показался бумажным. — О-о-очень, — протянула она, мотая головой так, что волосы упали на лицо. — Я выпила… много. За Лиз. И за тебя. Прости, она… мы… воровали как-то твой виски из глобуса, Лиз показала, как крышка открывается. Мне… нужно было. О-о-очень. Она попыталась поправить волосы, но промахнулась и ткнула себя пальцем в щеку. — Знаешь… — Она вдруг подалась вперёд, едва не свалившись с дивана. Стакан опасно накренился. — Все они… они забыли. Все забыли, какая она была. Для них она просто… фото. Имя фонда. Просто… повод для сплетен. Её голос дрогнул, сорвавшись на шёпот. — А ты… ты не забыл. Я видела. В телевизоре. У тебя глаза были… страш… ик… Коннор напрягся. Вот оно. Сейчас она скажет «страшные, как у монстра». — …красивые, — закончила она, шмыгнув носом. — Стра-а-а-ашно красивые. Ты их всех порвал за неё. Ты никому не дал её трогать. Ты… ты настоящий. Не умер. Просто… озлобился. Она сделала большой глоток, поморщилась и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Я думала, ты ледышкой стал. Роботом, у которого плата питания перегорела. Что ты просто… прид… Ай, не… тссс, — она приложила палец к губам, — мэр в костюме. Но ты… ты любишь её. До сих пор. Так сильно, что готов кусаться. Коннор стоял над ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он ожидал суда. Ожидал приговора. А получил… отпущение грехов? От женщины, которую сам трусливо вписал в список своих главных личных угроз. Её слова скользнули внутрь, прямо в его пульсирующий, воспалённый центр, успокаивая спазмы лучше, чем проклятая ромашка. И эта эмоциональная анестезия из её уст пугала до чёртиков. Безумно самому сейчас захотелось опрокинуть стопку, лучше — две. Но для начала надо отобрать стакан у неё. — Адриана, хватит, — хрипло сказал он и протянул руку. — Отдай. — Не-а, — она прижала стакан к груди, как драгоценность. — Ска-а-ажи. Ты хранишь виски в глобусе, чтобы каждый раз дра-аматично открывать Америку, когда тебе гру-у-устно? И вообще, мог бы прятать в своём глобусе что-то повкуснее. Коннор устало потёр переносицу, бросив страдальческий взгляд на наполовину пустую бутылку. — Это называется встроенный бар. — Не-а-а, это называется: «Я очень богат и очень одинок, посмотрите на мой элитарный алкоголизм с географией». — Она передразнила его манеру говорить и даже ни разу не запнулась на этой фразе. Коннор прижал ладонь ко лбу. — Адриана, это двадцатилетний «Pappy Van Winkle». Он стоит дороже, чем твои дизайнерские домашние «халаты». Его не пьют стаканами, а смакуют. А ты глушишь его, как дешёвый яблочный сок. — Ой, да брось! — Она пренебрежительно махнула рукой, едва не выплеснув янтарные остатки на ковёр. — Знаю я, как ты его смаковал после смерти Лиз… Одним глотком. А на вкус он как старая дубовая доска, на которой кто-то забыл ванильный кекс. Ужас. Ромашки в детской кружке куда приятнее, господин мэр. Коннор закрыл глаза, чувствуя, как внутри возмущённо скрежещет не только измотанный вдовец, в самом деле заливавший своё горе залпом, но и уязвлённый коллекционер-сноб. Но откуда она знает про его возлияния? На понт берёт? Он же всегда делал это в одиночестве и за закрытыми на замок дверями кабинета. Николь не видела его пьяным ни разу и тёте сказать не могла. Так откуда? Но спросить, значит, сознаться. Лучше проигнорировать. Пока. — Вот и успокаивалась бы своей ромашкой, почему нет? — зло фыркнул он. — Переводить элитный алкоголь, критикуя его вкусовые ноты — кощунство. Дай сюда стакан, я сказал! — А я не успокаиваюсь. — Адриана мстительно прижала стекло обратно к груди и шмыгнула носом. — Я праздную… И знаешь, Коннор, я поняла, в чём главная п-р-р-облема любого элитного по-ойла. Коннор скрестил руки на груди, готовясь к очередной порции пьяной критики. — И в чём же? — Сма-атри, — с видом знатока пьяно продекламировала она, — виски выдерживалось в дубе двадцать лет, чтобы стать таким кре-е-пким, дорогим и… жела-а-а-а-анным, — сладко протянула она, глядя на него с внезапной, затуманенной тоской. — А я вот тоже двадцать лет выдерживалась рядом с одним абсолютным, непробиваемым дубом. Ты по-о-нял, нет? Вряд ли. — Она сощурилась и осуждающе поцокала языком. — Это от твоих корней всегда попахивало родством с дубом, из… вини. Но единственное, что я получила за свою выдержку, — нервный тик и больное сердце! И, заметь, я этот дуб даже на вкус ни разу не попробовала! Она обиженно шмыгнула носом и сделала ещё один показательный глоток. Коннор медленно моргнул. Его блестящий мозг, привыкший виртуозно разбирать сложные муниципальные контракты, сейчас намертво забуксовал на метафоре. — Во-первых, я не дуб, — уязвлённо процедил он, ухватившись за самое понятное из её бессвязного потока слов. — А во-вторых, что ты там собралась пробовать на вкус? Моё терпение? Ты его уже выпила до дна, Адриана. Адриана замерла со стаканом у губ. Она посмотрела на него так, словно перед ней стояло восьмое чудо света в номинации «Непроходимая тупость». — Го-о-о-споди, Дойл… — простонала она, бессильно откидывая голову на спинку дивана. — Ты не просто дуб. Да ты целый лесопарк. Она снова прижала стакан к груди и всхлипнула. Как на поминках. Но потом победоносно подняла его вверх и гордо закинула голову назад. — Стоп, я же это… праздную. Победу Цер-бе-ра. Над ними… и надо мн… — Она резко замотала головой. — Вот дура! Нет, нельзя. Но ты… победил, Кон…нор! Ты же победил опять! — Она рассмеялась, но смех тут же перешёл в рыдание. Слёзы покатились по щекам, смывая тушь. — Только за-а-ачем? И почему так больно? — Я тебя вообще не понимаю! — обречённо пробурчал Коннор и раздражённо повёл плечами. Вот точно придурок — в самом деле собрался понять эту пьяную женщину?! Её трезвую поди расшифруй без вспомогательного словаря… И у него не получается не потому, что он — дуб, а потому что она — вычурный роман на незнакомом языке! Придумала тоже… Дуб. Только если в контексте могучий и крепкий, но точно не тупой! — Я сама себя не понимаю, куда тебе… Но почему до тебя так туго доходит всё, что связано с чу-у-у-в…ствами? Ты же… такой… Какой? — Она изобразила сложный мыслительный процесс, но вышло откровенно плохо. — Ну такой… Такой… — Адриана одобрительно мотнула головой и чуть не зарылась в подушку носом. — Я понял. Такой. Отлично. Сойдёмся на этом, ладно? — мрачно подвёл он итог, надеясь, что других лестных «титулов» сегодня больше не получит. — О, сензя…пти… Не, ажди… сен-зи-ти-вный! — Она жутко расхохоталась. — Я молодец, ска-а-азала! Ага. Вот этот вот, такой. Ну ты понял. Лю-бишь вкусы, касания, картины эти идиот…ские… Так почему такой дубовый, когда надо понять чужие ч…хуй…ства? — Я сейчас не уверен, что оно мне надо. — Он с опаской посмотрел на неё, остро ощущая свою просыпающуюся сензитивность: внутри всё сильнее ворочались предвестники нервных спазмов. То, что сначала показалось успокаивающей анестезией, теперь начинало тревожить всё сильнее. Она сейчас наговорит на пьяную голову то, о чём утром не вспомнит. А он не забудет… И сегодня вряд ли уснёт. Вот и чего встал тогда, как пень дубовый, посреди гостиной и уши развесил, будто она ему пресс-релиз на выборы пишет? Но вообще… что-то правдивое в её характеристике улавливалось. — Господи, как мне её не хватает, Коннор… — простонала Адриана, сворачиваясь в комок. — Как же бо-о-ольно… Почему ты такой сильный? А я… — Я не сильный, — прошептал он, глядя на её трясущиеся плечи. — Я просто умею притворяться. Но она его не услышала. Её мысли, спутанные алкоголем, уже унеслись куда-то в другое русло. — А торт… — вдруг пробормотала она, глядя в пустоту расфокусированным взглядом. — Ты съел торт. Такой смешной. С шоколадом на губе. Не мэр. Тот Коннор из прошлого… А, нет. Уже просто папа, который смотрит на дочь, как на самую восх… хи… а, чёрт, ты понял… женщину в мире. И я поняла… Я поняла. — Адриана покачала пальцем. — Ты жив… Я рано тебя похоронила. Про-о-ости. Я не должна была. Я просто… Она подняла на него глаза, полные пьяной, обезоруживающей нежности и слёз. — Нет… Ты — хороший, Коннор. Ты… ты не мудак. Иногда… мудак. Но… Ты всё ещё живой… И хороший. О-о-очень. Это было лучшее признание, которое он слышал за всю свою блистательную карьеру по-отбитому честного мудака. Иногда хорошего мудака, иногда — не очень. Зато почти всегда честного. Лукавил он только в ответ на вопросы, связанные с питанием и здоровьем. Получается, в последнее время слишком часто. Особенно ей. Проклятье, даже стало немного стыдно… — Так, ну всё, теперь точно хватит! Отдай мне этот клятый стакан! — Пшёл ты к чёрту… — Она спрятала стекло под халат, и Коннор, наклонившись к ней слишком близко, вылупил глаза, когда Адриана так легко распахнула полы и под ними мелькнуло кружево ночнушки. — Боже, даже напиться в твоём доме нормально нельзя, — пробормотала она. — Давай… жги… составь мне график ры-д… аний. С десяти до десяти пят…адцати — ско-о-орбь. С один…а… до один…а два-ти — истерика. Потом пе-ре-рыв на полировку до-сто-ин.ства. — И на восстановление моей нервной системы… Ладно, всё. Тебе надо поспать, — сказал он уже мягко, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. — Ты уже наговорила лишнего, завтра будешь жалеть. — Не буду, — упрямо мотнула головой она. — А может, и буду, но только из-за своего по…ражения. Грёбаный Торн. Я думала… есть надежда, а ты… лю… Лиз… — Она всхлипнула. — Но… Всё равно… спаси-ибо. Её веки начали слипаться. Стакан выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о ковёр, расплёскивая остатки жидкости. Коннор смотрел на это пятно, расползающееся по ворсу. Пятно на его идеальном ковре. Пятно на его идеальной репутации. Как же плевать… На ковёр, виски, ромашки… Не плевать только на Адриану сейчас. Да и… только сейчас ли? Он осторожно поднял пустой стакан и поставил его на стол. — Пожалуйста, — тихо ответил он в пустоту, потому что Адриана уже уронила голову на подушку и, кажется, отключилась. Коннор снова наклонился к ней. Скупыми, точными, лишёнными даже намёка на двусмысленность движениями он подхватил её одной рукой под колени, другой — за спину, и поднял легко, словно она ничего не весила. Она была мягкой, податливой и безвольной, как сломанная кукла. Её голова тут же упала ему на плечо. Горячее, влажное дыхание, пропитанное алкоголем, обожгло шею над воротником рубашки. Волосы, пахнущие так знакомо и так чуждо одновременно, щекотали подбородок. Коннор напрягся, превращаясь в камень. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он нёс её не как женщину. Он нёс её как ценный, хрупкий груз, который нужно доставить из точки А в точку Б без повреждений. Он поднимался по лестнице, глядя строго перед собой. Каждый шаг отдавался глухим ударом сердца. «Ты настоящий…» Её бормотание затихло. Она спала, доверчиво прижавшись щекой к ткани «ритуального» пиджака, который он надевал, чтобы уничтожать людей, а теперь использовал как подушку для пьяной свояченицы. В её спальне было прохладно. Коннор подошёл к кровати. Медленно, стараясь не разбудить, опустил Адриану на покрывало. Её руки, до этого бессознательно цеплявшиеся за его лацканы, соскользнули. Он выпрямился, чувствуя, как ноют конечности. Не от тяжести. От напряжения сдерживания. Он не стал снимать с неё халат, даже зная, что под ним ночная сорочка с кружевным верхом такого же молочного цвета. Это было бы нарушением его грёбаных внутренних протоколов. Нарушением границ. Он просто натянул одеяло до самого подбородка, укрывая её от холода, от мира и от горя. Никаких поглаживаний по голове. Никаких поцелуев в лоб. Но взгляд безвольно соскользнул на её щеку. Пальцы предательски задрожали от острого, почти саднящего желания коснуться лица и стереть влажный след чёрной туши. В холодном свете луны кожа Адрианы казалась тончайшим, просвечивающим фарфором, а тёмный подтёк — глубокой, непоправимой трещиной на живой скульптуре. Коннор до хруста сцепил зубы и с силой вбил руки в карманы брюк, пряча их от самого себя. Это не его трещины. И не ему их склеивать. Сегодня Адриана сама сделала выбор: она позволила себе расколоться, позволила внутреннему напряжению вырваться наружу горячей влагой, смыла фасад неуязвимой женщины. А он нависал над ней в полумраке, тяжело дыша и пульсируя, как готовый к извержению вулкан. Под его наглухо застёгнутой бронёй, в самом центре стянутого спазмом живота, клокотала раскалённая магма. Гремучая смесь из подавленной нежности, дикого желания и животного страха плавила его изнутри, подступая к самому горлу удушливым жаром. Но природа настоящего вулкана прямолинейна и неумолима: он не умеет сдерживать давление, не способен загнать смертоносный огонь обратно в недра земли, развернуться и тихо уйти в темноту. А Коннор — мог. В этом заключалась его абсолютная власть над собой. И его самое страшное проклятие. — Спокойной ночи, — беззвучно произнёс он в темноту. И вышел, плотно закрыв за собой дверь.

***

Но его собственная ночь стала полем битвы. Сдержать в себе кипящее извержение под покровом сонной вуали оказалось крайне сложной задачей… Стоило закрыть глаза, как мозг, перегруженный стрессом и её словами, сдетонировал. Сон поглотил не как привычная спасительная бездна, где всё отключается, а как погружение в густую, тёплую смолу. В искривлённом пространстве стёрлись границы его собственного «я». Ему виделась темнота гостиной. Но в этом сне она была не холодной, а вязкой, горячей, живой. Адриана была повсюду. Всё вокруг стало ею. Она не просто снилась — она стала бархатной тканью сновидения. Он вдыхал, чувствуя, как терпкий, дурманящий шлейф её запаха оседает глубоко в лёгких. Воздух имел её вкус — сладковатый, фантомный, от которого язык немел, а по венам растекалось жаркое электричество. Под закрытыми веками пульсировала не тьма, а переливы её присутствия. Коннор растворялся в сенсорной лавине, полностью капитулируя перед ней. Во сне он снова и снова чувствовал вес Адрианы на своих руках. Её дыхание на шее. Но теперь, без контроля рассудка, это прикосновение перестало быть «грузом». Оно стало обещанием. И тогда сквозь эту плотную, обволакивающую толщу прорвался голос Адрианы. Он звучал не извне, а словно рождался прямо в черепной коробке, интимный и обжигающий. — У тебя страшно красивые глаза… Фраза упала в него, как тяжёлый камень в тихую воду. Во сне её лицо возникло совсем близко. Она смотрела на него так пронзительно и чисто, словно видела сквозь всю ту ржавчину, которой он оброс. — Ты не мудак, — шепнула она, и этот шелест оказался сильнее крика. — Слышишь? Ты не мудак. Ты мой Цербер… Эти слова, это абсолютное, тотальное принятие лились в него непрерывным потоком, но организм Коннора не приспособился к такой пище. Уродился же чёртовым эмоциональным диспептиком, совершенно не умеющим переваривать чужие чувства. И прямо там, внутри сна, он ощутил, как на слова Адрианы его нутро отзывается нарастающей, тянущей болью. В солнечном сплетении, а затем ниже закрутился тугой, раскалённый узел. Желудок сводило жёстким спазмом — тело отказывалось усваивать эту гигантскую, пугающую дозу любви. Она назвала его Цербером, но в её устах это звучало не как издёвка, а как титул. Как признание его силы. Она видела зверя, и она не убежала. Она протянула зверю руку. А он… не укусил. Но глухо застонал, инстинктивно сжимаясь. Ему стало тесно не в костюме, а в собственном голом теле. Мерцающая повсюду Адриана визуализировалась перед ним чёткой фигурой и заметила перемену в его состоянии моментально. Пронзительность в её взгляде тут же сменилась глубокой, почти материнской тревогой. Она придвинулась вплотную, окутывая его своим теплом, и её прохладные, мягкие ладони легли прямо на его живот. — Тшш, мой хороший… я здесь, я с тобой, — заворковала Адриана, и её голос стал похож на бархат. Она начала гладить его — медленно, ритмично, с такой безграничной нежностью и заботой, с какой касаются только самого дорогого на свете. Каждый круг её ладони по напряжённому животу сопровождался ласковым, успокаивающим шёпотом, который проникал прямо под кожу. — Отпусти, Коннор… — Её дыхание согревало его щеку. — Пожалуйста, милый, отпусти напряжение. Тебе больше не нужно быть железным. Не нужно защищаться от меня. Я не враг… Он судорожно выдохнул, дрожа под её руками, а она только усилила свою ласку. Её пальцы мягко перебирали по его коже, словно физически распутывая туго стянутые нервы. — Я знаю, как тебе страшно, мой хороший. Знаю, как тяжело в это поверить, — шептала она, невесомо целуя его в висок, пока её руки продолжали свою целительную работу. — Но это просто любовь. Она не ранит тебя. Дыши со мной… вот так. Всё хорошо. Ты заслуживаешь того, чтобы о тебе заботились. Ты хороший… Страшно хороший. Она баюкала его боль, растворяла. И Коннор сдался. Он буквально плавился в её руках, теряя последние остатки воли и защиты. В эти секунды для него перестало существовать всё на свете: его гордость, его страхи, его прошлое. Осталось лишь одно отчаянное, почти животное желание — получить избавление от боли, раствориться в успокаивающих поглаживаниях, позволить ей исцелить его. Но исцеления не произошло. Сон потемнел, сдулся и лопнул, как радужный мыльный пузырь. Коннор резко открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, а на коже всё ещё горели фантомные отпечатки изящных ладоней. Он попытался сесть и тут же со свистом выдохнул, согнувшись пополам на смятых простынях. Живот опять раздуло, и теперь распирание не имело ничего общего со сладкой, ленивой тяжестью после торта, когда желудок успокаивающе урчал, словно сытый, свернувшийся клубком кот. Сейчас оно ощущалось агрессивным, чужеродным и почти враждебным. Словно он проглотил не слова любви, а кусок сухого льда или горсть карбида, который теперь с яростным шипением вступал в реакцию с его внутренностями, выделяя едкий, обжигающий газ. Кожа на животе натянулась до глянцевого, болезненного блеска, давление росло с каждой секундой, как в наглухо закупоренной бутылке с молодым вином, забытой на солнцепёке — ещё немного, и разорвёт стеклянной шрапнелью. Тело физически бунтовало против пережитого катарсиса. Коннор тяжело дышал, обхватив живот руками, и жестокая реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он не переварил. Ни её слова, ни её нежности, ни иллюзорную заботу. Терпеть холодность и отстранённость Адрианы, оказывается, было куда проще. А её горячие признания застревали в нём ядовитым, невыносимым комом, потому что мозг прекрасно понимал то, что пыталось игнорировать сердце. В реальности Адриана не гладила его живот и не шептала успокаивающих слов. В реальности между ними по-прежнему сияла инеем стена, возведённая из его клятв, обетов, принципов и понимания, что полумёртвый железный мэр в проклятых латах не нужен чувственной, пугающе живой Адриане. И граница между ними грозила своими острыми шипами холода разрезать его изнутри и окончательно умертвить.