Железный корсет господина мэра

С того вечера, когда на листе бумаги появился набросок будущего, прошло четыре дня. Коннор с головой ушёл в работу, методично загружая график до предела, лишь бы не оставалось времени на размышления. Любые, даже мимолётные мысли о чувствах и об Адриане, попали под тотальный запрет. До годовщины смерти Лиз точно. А лучше — до конца предвыборной кампании. До весны… В первой половине дня в среду Коннор сидел в своём кабинете в мэрии, когда дверь открылась и на пороге появился Виктор с кислой миной на лице. — Сэр, вот итоги финансовой проверки счетов Торна. — Он протянул внушительного размера папку. — Итог: всё чисто, ни к чему не подкопаешься. Коннор взял из рук Виктора дело, прошил скептическим взглядом. — Здесь отчёты всех заказанных служб? Частных в том числе? — Да. — Изучу позже. — Коннор откинул папку в сторону. — Ну, тогда или я ошибся, подозревая его, как и многих политиков, в махинациях, или Торн в самом деле не так глуп. Он знал, где будут копать, тщательно готовился к предвыборной гонке. — Он снисходительно повёл плечами. — Ладно, схватка продолжается. Скорее всего, Торн в ответ на отсутствие компромата развоняется в прессе, припишет мне ложные обвинения. Скажи юристам, пусть заранее подготовят проект документа с полномочиями действующего мэра и статьями закона, указывающими легальность действий. — Хорошо, сэр. Но есть кое-что ещё. — Виктор закусил щеку и выдержал паузу. — Не связанное напрямую с Торном. Журналисты решили покопаться в грязном белье. Вам не понравится. Коннор раздражённо свёл брови. — Что опять? Он никогда не читал газеты и социальные сети, чтобы узнать общественное мнение о себе. Но однажды его пиар-менеджер, запинаясь от нервного напряжения, долго выдавливал из себя мысль: может, нанять в администрацию хотя бы одну женщину от тридцати до сорока пяти лет? Как тогда выяснилось, в социальных сетях запустили опрос: мэр любит мальчиков или… бабушек? И всё почему? Потому что ни в его администрации, ни в окружении не было ни одной молодой женщины. Только мужчины и зрелые, очень зрелые дамы, на которых чисто из уважения к возрасту мудрости не встанет. А он с первых дней после смерти Лиз особо тщательно принялся контролировать плоть. Но осечки иногда случались помимо воли. Коннора тошнило от соблазняющих взглядов женщин, но хуже — от себя, если член напрягался от вида женского тела в красивой одежде. Естественная реакция здорового мужчины. Но абсолютно недопустимая реакция вдовца. Виктор переступил с ноги на ногу, словно готовясь к удару, и осторожно подбирая слова, произнёс: — Город желает знать, болен ли их нынешний лидер. Чтобы понимать, можно ли ему доверить статус будущего… Коннор замер, медленно поднимая ошалевший взгляд на помощника. Мэр Дойл великодушно простил бы прессе любую подлость. Пусть судачат о его ориентации, строят нелепые теории о том, что он предпочитает мальчиков, или называют бесчувственной машиной. Плевать. Полоскание грязного белья в прессе никак не влияло на способность управлять Чикаго и не вредило репутации, разве что колебало процент рейтинга в разных социальных слоях и меньшинствах. А вот здоровье — это ресурс, власть и сила. Спекуляции на тему физической уязвимости бесили до скрежета зубов. Они били в самую хрупкую, болезненную точку выстроенной брони и в ту реально существовавшую сейчас проблему, о которой никто не должен был догадаться. Он мог стерпеть ненависть, но не мог вынести даже мысль, что кто-то считал его слабым, сломанным или недееспособным. Больной политик — мёртвый политик. А он и так провёл в склепе последние три года. Теперь, когда благодаря одной невыносимо упрямой молодой женщине в нём только-только начала пульсировать жизнь, позволить прессе похоронить себя заживо? Чёрта с два. — У репортёров есть несколько снимков, сделанных в разные дни. Вас сняли на выходе из «Gray House», когда вы держались за живот, явно думая, что никто не смотрит. И… — Виктор побледнел ещё сильнее, — сфотографировали, когда вас тошнило в мусорный… — Хватит! — гаркнул Коннор. — Город хочет знать, здоров ли лидер? Значит, лидер сегодня выступит на WGN-TV в вечерних новостях в прямом эфире и скажет, что он в полном порядке! — Вы думаете, это хорошая идея? — Виктор нервно сглотнул, в глазах заплескалось сомнение. Коннор поднялся из-за стола, нависая над своим тревожным главой аппарата. В голосе звенел металл: — Это прекрасная идея! Город увидит своего мэра. Железного и контролирующего ситуацию, но живого. Возражения не принимаются, Пирс. — Но я всё равно буду возражать, простите… — упрямо заявил Виктор. — Сэр, прямой эфир не прощает ошибок. Если у вас снова случится… спазм прямо перед камерами, мы не сможем это вырезать. Это будет катастрофа для кампании. Вы… вроде получше себя чувствуете в последние дни, но вы бледный… Коннор обогнул стол. Каждый шаг давался с абсолютной уверенностью, несмотря на то, что желудок, словно услышав слова Виктора, предупреждающе стянулся от воспоминаний о спазмах. — Я бледный потому, что работаю по восемнадцать часов в сутки последние дни, Виктор, а не потому, что умираю, — ледяным тоном отчеканил он. — Забронируй прайм-тайм. Я надену свой лучший костюм, встану перед камерой и лично докажу каждому избирателю, что моя выдержка крепче, чем их сомнительные сплетни. Иди готовь студию.

***

Утром доказать Чикаго, кто в городе хозяин в прямом эфире, казалось действительно прекрасной идеей. И из-за чистого доказательного упрямства Коннор решил публично пообедать в «Gray House». Ума хватило не демонстрировать наигранно посетителям чересчур хороший аппетит, но не хватило, чтобы в такой день не делать заказ самостоятельно. И Коннор заказал стейк, а не вакуумное мясо, и азиатский салат с горошком. Через пару часов этот сраный горошек с восточным характером до чёртиков больно принялся рикошетить по стенкам кишечника и раздувать живот, как ринг, под свои манёвры. И «полный порядок», в котором Коннор собирался уверять прессу и избирателей, снова начал стремительно становиться полным, но без порядка внутри. Вечером, когда до выхода к прессе оставалось всего пятнадцать минут, Коннор стоял перед зеркалом в комнате отдыха при своём кабинете, вцепившись побелевшими пальцами в край мраморной раковины. — Ну, доволен? — спросил он у своего испуганного отражения. — Доказал? Ну и что теперь делать будешь, господин железный мэр? Внезапно грудную клетку дёрнуло. — Ик! — Коннор выпучил глаза. — Вот… Чёрт… Звук получился жалким, громким и совершенно неподходящим для статуса сильного и здорового правителя Чикаго. Коннор зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает обжигающий ком воздуха. Судорожно сглотнул, пытаясь подавить подступающую отрыжку, но давление внутри только росло. — Твою мать, только не сейчас, — прошипел и жалобно взвыл. — Дерьмо… За дверью раздался робкий стук, и голос Виктора просочился сквозь красное дерево: — Господин мэр? Журналисты уже выставили свет в конференц-зале. Прямой эфир через десять минут. Вы готовы? Коннор открыл рот, чтобы ответить фирменным ледяным тоном, замораживающим пространство, но вместо этого тело снова жестоко подставило. — Ик! — вырвалось, сопровождаясь глухим, клокочущим звуком сдавленной отрыжки. Коннор едва успел зажать рот кулаком. В горле мерзко отдало кислотой и фантомным привкусом съеденного. — Сука… — прошептал он сквозь зубы, хватаясь за живот. Боль моментально стала распирающей. Казалось, если сейчас не ослабить давление, то просто разорвёт на части прямо перед камерами. Коннор попытался сделать дозированный вдох, но опустившаяся диафрагма больно упёрлась во взбунтовавшийся следом за верным другом — желудком — кишечник. — Сэр? Всё в порядке? — Голос Виктора стал взволнованным. — Да! — рявкнул Коннор, но тут же согнулся пополам от нового спазма. Длинная, вибрирующая отрыжка всё-таки прорвала оборону сжатых челюстей. Он поднял взгляд на зеркало. Идеально симметричный треугольник узла Виндзор, совершенно скроенный костюм, причёска волосок к волоску… — Ик!.. Да блядь! Схватив стакан, Коннор сделал крошечный глоток ледяной воды, задерживая дыхание. Не помогло. Следом в слепом отчаянии он выпотрошил аптечку, насыпал на ладонь из разных банок несколько таблеток, которые раньше поодиночке помогали от изжоги и спазмов. Разбираться и вчитываться в инструкции не находилось времени. Главное, чтобы среди пилюль не оказалось слабительного, хотя… оно на него никогда быстро не действовало, если действовало вообще… «Только продержись двадцать минут, — мысленно приказал он бессовестно подводившему телу. — Двадцать минут, а потом можешь разорваться на куски, сволочь такая». — Я иду, Виктор, — хрипло бросил он. Распахнул дверь комнаты отдыха. Виктор, увидев его, едва заметно побледнел, но, хвала Богу, промолчал. Хорошо, что помощник чётко понимал, где даже сказанные междометия уже несут прямую угрозу личной безопасности. Путь до конференц-зала показался Коннору бесконечным марафоном по минному полю. Каждый шаг отдавался тупым толчком внутри. Когда они с Виктором вошли, софиты ударили по глазам, безжалостно высвечивая явно не тот вид политика, который он хотел создать. Журналисты мгновенно затихли, направив на него объективы камер, словно дула винтовок. — Добрый вечер. — Коннор уверенно произнёс приветствие и, привычно вытянувшись, встал за трибуну. Внутри всё сжалось в ожидании предательского спазма. Он на секунду задержал дыхание, вцепившись пальцами в края трибуны. Пришлось сделать паузу, чтобы проглотить подкативший ком. Репортёр в первом ряду, кажется, учуяв профессиональным духом слабость жертвы, сразу перешёл в наступление: — Господин мэр, слухи о вашем стремительном ухудшении состояния здоровья не слышали разве что бродячие чикагские псы. Вы готовы подтвердить или опровергнуть информацию о том, что вам физически сложно продолжать предвыборную кампанию? Диафрагма Коннора дёрнулась. Он титаническим усилием воли сомкнул челюсти, подавляя рвущееся наружу обжигающее «Ик!» Вместо этого из него вырвался лишь тяжёлый, сдавленный выдох через нос. — Моё здоровье, — начал Коннор, тщательно дозируя воздух на каждом слове, — находится в полном порядке. Он замолчал, чувствуя, как внутри нарастает новое, невыносимое давление. Восточный горошек и западный стейк устроили настоящую революцию за свои гражданские права в животе. Коннору казалось, что он сейчас просто взорвётся на части на глазах у миллионов зрителей прощальным «фейерверком» из зелёных шариков. — Предвыборная гонка — это колоссальный стресс, — продолжил он, выдавливая из себя жёсткую усмешку, которая больше походила на оскал. — Бессонные ночи. Сумасшедшее напряжение. Да, возможно, сегодня я выгляжу уставшим и бледным. Потому что я работаю на благо этого города по восемнадцать часов в сутки, а не отсиживаюсь в спа-салонах, чтобы радовать вас загаром или румянцем. Где-то в глубине груди снова зародился клокочущий звук. Коннор прикрыл глаза на долю секунды, до боли напрягая пресс под тканью пиджака. — Я жив, — отчеканил он, открывая глаза и вперив свой фирменный, замораживающий взгляд прямо в объектив центральной камеры. — Я здоров. Намерен довести эту кампанию до победного конца. Любые спекуляции на тему моей недееспособности… Лишь жалкая попытка оппонентов выдать желаемое за действительное. Он говорил короткими, рублеными фразами. На длинные тирады ему не хватало ни дыхания, ни контроля над собственным непокорным телом. Виктор, стоящий за кадром, смотрел на него с выражением абсолютного ужаса. Если бы его глаза выдавали субтитры, Коннор бы ясно прочитал: «Это конец!» — Это конец! — преждевременно вслух сказал он, сократив речь на несколько минут, и внутренне опешил. Хорошо, что успел поймать рвущееся своё шокированное «Блядь!» следом. — Спасибо за внимание! Не дожидаясь новых вопросов и вспышек, он с королевской осанкой быстро развернулся. Но желание держать выправку идеально ровной стало ошибкой. Резкое движение сместило центр тяжести, и из горла всё-таки вырвался глухой, вибрирующий рык пополам с икотой. Коннор прижал кулак ко рту, мысленно порадовавшись только одному: микрофон оказался уже далеко, и в гуле зала, возможно, мерзкий звук никто не услышал. Гордо расправив плечи и поправив манжеты, Коннор зашагал к выходу, оставляя за спиной ослеплённых софитами журналистов и сохраняя свой монолитный фасад ценой почти нечеловеческих усилий.

***

В кабинете он с трудом выдержал новую серию истерики Виктора из «любимого» сериала «Шеф, всё пропало!» и даже ни разу не послал помощника дальше кабинета. Только попросил к завтрашнему утру составить список из десяти пунктов, за какие заслуги и ценные профессиональные качества Пирс до сих пор занимает пост главы аппарата управления. И почему не уволен за непрофессиональные приступы паники и комментарии, за которые другие бы уже вылетели в окно. Женщину в команду надо? Виктор прекрасно справлялся с ролью, виртуозно совмещая в себе маскулинное и феминное начала. А другую женщину вынести было бы куда сложнее… Другая ждала дома, и Коннор очень надеялся, что уже спала. Дверь дома закрылась так, будто бы обладала позвоночником, и Коннор захотел его сломать. Он привалился спиной к холодной стене прихожей. Развязал галстук и расстегнул пиджак с облегчением, граничащим со стоном, ослабил ремень брюк. — Ик! — снова вырвалось из горла, сопровождаясь кислым привкусом. — Да уймись, сука! Он закрыл глаза, мечтая просто раствориться. Но из гостиной донёсся звук, который заставил стиснуть зубы: голос ведущего новостей. И Коннор моментально понял: зря не сорвался на Виктора. Адриана со своим восточно-западным темпераментом, похлеще революционеров в желудке, ждала дома. Боже, дай терпения… Коннор медленно вошёл в комнату. Адриана сидела на диване в розовой свободной блузке и длинной шёлковой юбке шоколадного цвета. Перед ней светился огромный экран плазмы, на котором раз за разом крутили повтор: его побледневшее лицо, испарина на лбу, судорожно сжатые челюсти и тот самый момент с прощальным утробным рыком. Коннор на секунду выдохнул — окончательно угробившее бы его репутацию звуковое сопровождение всё-таки отсутствовало. Бегущая строка внизу кричала: «Приступ или паника? Так ли честен мэр Дойл в вопросах своего здоровья? Что он скрывает?» — Я их урою завтра, — зло отозвался он. — Ты уже урыл. Только не их, а себя. Адриана нажала на кнопку выключения на пульте и медленно повернулась к нему. В её взгляде не виделось ни ярости, ни издёвки. Только профессиональная, пугающе спокойная оценка. — Что скрывает господин мэр? — Она передразнила интонацию диктора. — Мэр скрывает страшные диагнозы под пиджаком за тысячи долларов: несварение и метеоризм. Слова прозвучали настолько хлёстко и унизительно, что Коннор подавился распираемым воздухом. В политических дебатах никто бы не посмел произнести такое вслух, но этот оппонент бил аргументами ниже пояса. — Замолчи, — прохрипел он, хватаясь рукой за дверной косяк. Очередной спазм скрутил внутренности, и он непроизвольно наклонился. — Я не в настроении. — Естественно, у тебя болит живот, поэтому ты не просто не в настроении, сейчас ты будешь совершенно невыносим для себя и для окружения. — Адриана встала с дивана и подошла ближе. — У меня всё под контролем. Окружение может идти спать, — отчеканил он своим идеально поставленным мэрским голосом. — Ик! — Но тело снова предательски дёрнулось, разбив иллюзию. — Я не житель Чикаго, можешь свои указания приберечь для горожан. А на твой контроль и порядок я уже достаточно насмотрелась. — Голос стал жёстче. — Ты стал управленцем для своего организма. Думал, что твоя психопатическая дисциплина отменит физиологию. Решил, что можешь просто приказать своим органам переварить стресс, как подчинённым. — Хватит, я сказал! Я не нуждаюсь в твоих умозаключениях… Да нет, просто заключениях, без приставки «умо». — Он отпугивающе ухмыльнулся, развернулся и сделал шаг к лестнице, но Адриана быстро обошла его и перегородила путь. — А знаешь в чём больше не нуждаюсь я? — Она заговорила громче, скрестила руки на груди и сверкнула глазами. — Мне надоело играть в игру, в которой ты делаешь вид, что с тобой всё хорошо, а я тебе подыгрываю. Меня достало прыгать вокруг твоих гребных границ в попытке не задеть гордость! — Ткнула ему в грудь пальцем и сморщила нос. — Я поняла, у тебя железная воля и такая же бетонная тупость. Ты, как осел, идёшь под камеры, зная, что тебе плохо! И это уже или крайняя степень самоуверенности, или идиотизм! — Прекрати орать! — цыкнул он негромко, но внушительно. — Разбудишь Николь. — В отличие от тебя, у меня не железные нервы! — Она перешла на разъярённый полушёпот. — Ох, ты про Николь вспомнил, папочка? Прекрасно, значит, чтобы в очередной раз не испугать дочь стонами из ванной, ты прямо сейчас ляжешь на диван и дашь себя осмотреть. А если сам не позволишь — уложу тебя прямо на лестнице! — Я сплю? — Он оттянул уголок рта в сторону, хмыкнул и сунул руки в карманы. Встал в позицию глухой обороны. — Ты что, мне угрожаешь? Мне? Ты?! — Я, Коннор, я. — Адриана тоже вытянулась в струну, напряглась всем телом, как будто перед дракой. — Давай мы не будем проверять ни тебя, ни меня на прочность. Потому что скоро ты упадёшь от газов в обморок, а я всё равно окажусь сверху и примусь пальпировать твой живот. — Она выплёвывала слова ему в лицо, будто гной из старого и болезненного нарыва. — Чтобы завтра твердолобый диктатор вышел на работу, а не украсил своим раздутым, но всё ещё крепостным фасадом прозекторскую городского морга! Коннор открыл рот, но оттуда вырвалось очередное громкое икание. А следом слишком красноречиво ответил желудок. Оглушительное, влажное урчание разнеслось по холлу. Коннор застонал сквозь стиснутые зубы от резкого спазма, машинально прижимая обе руки к животу. Именно за этот дурацкий машинальный жест из детства, который никак не удавалось искоренить, он расплачивался перед прессой. И теперь ему в холле собственного дома без камер папарацци выставят новый счёт. Адриана тяжело вздохнула. Вся её враждебность вдруг испарилась, уступив место усталости. — Иди на диван, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений, и протянула к нему руку. — Не трогай меня… — Он отступил на шаг назад. — Так, хорошо. — Адриана примирительно развернула ладонь. — Сменим тактику. Воспринимай меня сейчас как врача. Я всего лишь хочу осмотреть твой живот и удостовериться, что нет угрозы для жизни. Он вспомнил, что говорил Вагнер. Мурашки побежали по спине. Страшно. Чёрт его знает, насколько снова всё серьёзно. Уступка Адриане, с одной стороны, казалась меньшей из зол. Это не больница, не унизительные обследования. С другой, выход на новый уровень стыда перед женщиной. Завтра его уязвлённой гордости осмотр доктора Де Марко может показаться куда худшим вариантом, чем даже скальпель. Нет, какой нахер скальпель перед выборами? Лучше этот нож — зелёно-карих глаз. И он был бы последним лицемером, если бы не признался хотя бы себе в другом: предательски сильно хотелось ощутить её руки на животе. Болело уже адски. Одиночество с чудовищными спазмами слишком пугало. А спасительница стояла так близко и сама предлагала помощь. И он до одури желал её получить… — Живо на диван! — Видимо, устав ждать его реакцию и видя замешательство, рявкнула Адриана. — Не смей мне приказывать! — Ярость выцедилась сквозь зубы на автомате. — Я говорю на твоём языке. Ты только такой и понимаешь. И я приказываю, как врач! — Ты ветеринар! — гавкнул он. — Ладно. — Она снова подняла ладони в примиряющем жесте и шагнула назад. — Выбор за тобой. Если ты сейчас не выберешь помощь ветеринара, утром тебе, возможно, понадобится осмотр. Не факт, что хирурга. Хотя, если хочешь, я могу отвезти тебя прямо сейчас в больницу… Ветеринар или хирург, патологоанатом или ветеринар. Ты же любишь выборы. Ну? Она скрестила руки на груди и сдула прядь с лица. Такая красивая… И совершенно невыносимая. — Да иди ты к чёрту! — Он застонал от безысходности выбора и потащился к дивану, глотая жалкие постанывания. — Там и встретимся, господин чёрт! — хмыкнула Адриана и пошла следом. — Завтра подпишешь договор, и я пришлю тебе счёт за оказание медицинских услуг. Всё официально. По документам. Чтобы ты не дай Бог не подумал, что тебя касалась женщина. — И что ты напишешь в ветеринарном договоре? Что осматривала брюхо породистого сенбернара? — Он плюхнулся на диван, едва не завыв от боли. — Ик. Бл… — Не твоя забота, что я напишу. — Она остановилась в шаге от него. — Видала я представителей разных пород. И когда у них раздувались животы, это не умаляло их достоинство и благородство крови. Хотя они тоже огрызались от боли… Несколько секунд они смотрели друг на друга. Он лёжа, она — стоя над ним с всё так же скрещёнными руками. — И? — не выдержал Коннор. — Почему не начинаете осмотр, доктор? — Ты предлагаешь мне расстегнуть тебе рубашку, ремень и брюки? — Она приподняла бровь и ухмыльнулась. — Или сам это сделаешь? Он чертыхнулся. Громко. Дёрнул рубашку высоко вверх. Разомкнул пряжку. Брюки расстёгивать не стал, только приспустил. Адриана осторожно присела рядом. Коннор прикрыл глаза, предвкушая касание. Он помнил заботливые поглаживания жены, её бережные ладони… — Ай! — вырвалось непроизвольно, когда Адриана точным, хирургическим движением вдавила пальцы под рёбра. Резкая вспышка спазма заставила втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Её пальцы впились глубоко, нащупав под кожей тугой, словно скрученный из проволоки ком, который мгновенно отозвался горячей пульсацией, простреливающей куда-то в поясницу. Не о таких поглаживаниях болящего живота он мечтал. Заботой тут и не пахло, разило чистым медицинским обследованием. А чего он хотел? Вроде ж именно на него и подписался. — Ауч! — Он снова подпрыгнул и зло нахмурился. — Да осторожнее! Ты же не с конём работаешь. Больно. — Лошади гораздо умнее. Они не надевают галстук и не затягивают ремень на боевую дырку, когда у них колики, — парировала Адриана. — Конечно, больно. Твой живот выглядит так, будто переваривает автомобильную шину. А ты что, мечтаешь об осиной талии, затягивая ремень потуже? — Мы вроде договорились провести этот великолепный осмотр на условиях «врач — пациент», без лишних комментариев, — недовольно буркнул он. — Великодушно извините, господин мэр. Тогда подтверждаю диагноз: у вас выраженный метеоризм на фоне острой дисфункции моторики. Так лучше? — В каком смысле? — непонимающе отозвался он. Лучше пока не стало, а вот больнее — да. — Понятнее стало, что с тобой? — Ты издеваешься? — Он поднял брови. — Нет, я беспокоюсь. Исключительно как врач. Мне не нравится, что живот слишком твёрдый. — Адриана прощупывала дальше и всё больше хмурилась. — Не из-за вздутия, а вообще. Непонятно. Это не перитонит. — Это норма. Он уже два года такой… Её ладони снова остановились, складка между бровей распрямилась, рот открылся. — Ты что, качал пресс 24/7? — Что-то вроде этого. — Он пожал плечами. — Только ментальными усилиями. — И как мне теперь под результатом твоих ментальных усилий прощупать что-то и понять? — В её глазах мерцала высокая концентрация волнения, которую никогда не демонстрировали врачи на осмотрах. — Расслабься. — Я расслабился. — Ни черта! Он увидел, как на её лбу выступила испарина. — Адриана, я расслабился. Максимально. Как смог… в этой ситуации. — Ты ненормальный?! — воскликнула она, положив руку на пупок. — Как ты умудрился довести свой живот до такого состояния? — Я слишком целеустремлённый… — огрызнулся Коннор. — А теперь он весьма целеустремлённо доводит тебя до больницы, да? Мстит… — Давай ещё и без громких выводов, сделанных от лица частей моего тела. Лучше в медицинских терминах, так мне больше нравится. — Он махнул рукой и прикрыл глаза. — Окей, слушай следующее заключение: генерализованный спазм как гладкой мускулатуры кишечника, так и скелетных мышц брюшного пресса. — Похоже на правду, — согласился он с каменным выражением лица. — Похоже на диагноз, который вполне себе можно назвать твоим именем. — И как же? — Коннор хрипло усмехнулся, не открывая глаз. — «Синдром железного мэра»? — «Острый спастический синдром Коннора Дойла», — отчеканила Адриана с безжалостной клинической интонацией. — Характеризуется патологическим упрямством, параноидальным мышечным панцирем и полной неспособностью переваривать собственные эмоции. — Звучит неизлечимо, — процедил он сквозь сжатые челюсти, когда её пальцы снова нащупали пульсирующий узел напряжения. — В запущенных стадиях — да. Но острая фаза поддаётся терапии. — Чем? Фармакологией? — Исключительно полным и безоговорочным расслаблением пациента и передачей власти своему лечащему врачу. Она чуть смягчила нажим, переходя к медленным, разогревающим поглаживаниям, от которых по коже пробежала предательская дрожь. Её ладони, поначалу казавшиеся пугающе прохладными, начали излучать глубокое, проникающее тепло. Коннор физически чувствовал, как под их мерным, тяжёлым скольжением бетонный панцирь пресса начинает крошиться и сдаваться. Кожа загорелась, а каждое круговое движение словно расшатывало сдавленные внутренности, вызывая тягучую, ноющую ломоту, которая парадоксально приносила облегчение. На коже выступила влага от того, как сильно перестраивалось напряжение внутри. — Так что отключай свою ментальную оборону, Дойл. Иначе мне придётся прописать тебе клизму. Для усмирения эго в том числе. — Доктор, не забывайтесь! — грозно рыкнул Коннор и сверкнул глазами. — Всё, всё, давай помолчим… — сказала она мягко. — Расслабься максимально, пожалуйста. У тебя всё так зажато, что если мы не заставим это двигаться, ты до утра не уснёшь. Дыши. Внезапно спазм отпустил кардию желудка. Коннор широко открыл рот, и из него вырвалась глубокая, долгая отрыжка. Она отдавала горечью таблеток и ужином, но вместе с ней из груди ушла огромная часть распирающего давления. — Извини… — хрипло выдохнул он. — За что? За физиологию? — Адриана продолжала ритмично, с силой разминать его горячий, болезненно округлившийся живот. — Ты не на трибуне, Коннор. Здесь нет избирателей. Здесь только ты, я и твой несчастный желудок, который пытается выжить. — Ик… — ответила ей утроба, но уже гораздо тише. — Дыши-дыши. Ртом, — снова приказала Адриана. Коннор удобнее растянулся на кожаном диване, откинув голову на подлокотник. Про самобичевание, стыд и прочие неприятные чувства он подумает завтра, когда будет устраивать себе казнь за слабость. Сегодня он всё-таки получил то, о чём запрещал себе даже мечтать: Адриана гладила живот. Прохладные пальцы уверенно и методично продолжали скользить по горячей коже, круговыми движениями разгоняя тугой, пульсирующий спазм. Там, где изящные ладони с силой вминались в каменные узлы кишечника, растекалась обжигающая волна. Тело рефлекторно пыталось сжаться в ответ на вторжение, защититься от давления, но её уверенная хватка буквально вдавливала это сопротивление обратно в диван. Внутренности глухо и протяжно заурчали, когда плотно зажатый воздух начал неохотно, с болезненным бульканьем смещаться под её настойчивыми руками. Теперь прикосновения приносили почти одурманивающее облегчение. С трудом приоткрыв отяжелевшие веки, Коннор посмотрел на лицо Адрианы и вдруг уловил на её губах тень улыбки. Не сочувственной, не жалостливой. В ней скользило что-то тёплое, уверенное и до одури собственническое. Эта едва заметная ухмылка обожгла больнее, чем спазм. Гордость, задетая за живое, заставила ощетиниться. — Ну признайся, тебе нравится видеть меня в таком унизительном состоянии, — прохрипел он, попытавшись вложить в голос привычный металл, но вышло лишь глухо и надломлено. Адриана не сбилась с ритма. Её руки продолжали мягко, но настойчиво разминать каменные узлы под его кожей. — Вы допустили очень много ошибок в слове «живом», господин мэр, — ровным, почти лекторским тоном парировала она. — Для вашего уровня грамотности это недопустимо. Коннор нервно сглотнул. Её спокойствие раздражало и манило одновременно. Он попытался приподняться на локтях, защищаясь привычным сарказмом. — Да ладно тебе, я же вижу… Будь ты врачом, обязательно бы внесла в своё резюме отдельной строкой, что массировала живот мэру Чикаго. Глаза Адрианы насмешливо сверкнули. Она чуть сильнее надавила на напряжённый участок, выбив из Коннора короткий, сдавленный стон, и осадила с безупречной хладнокровностью: — Раздутое эго я мэру Чикаго массировала! Лежите ровно, пациент, и перестаньте напрягать свой стальной пресс… Вы не впечатлите врача своей выправкой. — А чем впечатлите? — вдруг ляпнул Коннор заинтересованно. — Ого! — изумилась Адриана. — Вас интересует, как впечатлить врача или всё же… даму? Ну давай рискнём. Удиви меня… Он буквально почувствовал, как его глаза загорелись в предвкушении. — Что ты ел сегодня? — Отстань! — Он обиженно надулся. Лицом. — Ты ветеринар, который оказывает медицинскую помощь, но уж точно не человек, которому я позволю разбирать моё меню. Оно написано профессиональным диетологом. — А ощущение, что патологоанатомом. Вон и видно, как чей-то профессионализм на тебе сказывается. Одни профессионалы кругом, я не могу… — Она закатила глаза. — А, нет, могу. Отстать. Но завтра пристану снова, если увижу, что тебя раздуло. И послезавтра. Я больше не собираюсь молчать и изобретать новые способы, как тебе помочь так, чтоб ты не понял! Закончили это упражнение. — Я всё давно понял. Ты меня совсем за дурака принимаешь? — Почему принимаю? — Она пожала плечами. — Ты и есть дурак! Умный бы давно к врачу сходил. — Я сходил! — Хоть где-то молодец, господин мэр. А к психотерапевту ты ходил? — спросила она, понизив высоту голоса. — Адриана, прекрати! — яростно зарычал он. — Что, больно здесь? — Она надавила сильнее. Стало больно так, что он взвился, закрыв глаза и прикусив губу. До одури захотел скинуть руки, пытающие то лаской, то жестокостью так изощрённо. Но спазм под ребром растворился, и стало легко настолько, что получилось наконец-то вдохнуть полной грудью. — С-с… пасибо. — Пожалуйста. Я ещё не закончила. — Она слегка похлопала по всё ещё вздутому низу живота и аккуратно принялась разминать там. — А я думаю, хватит, — неуверенно просипел Коннор, прислушиваясь к ощущениям. — Врача не просят остановиться, врач сам знает, когда пациента можно оставить в покое. Особенно во время антикризисной терапии. Так чем сегодня питались, пациент? — Иди ты… — Коннор тяжело сглотнул, заметив её ехидную улыбку. О да, она уже у чёрта. Злого, уязвлённого, раздавленного газами чёрта, — со своей терапией! Я усердно ем завтрак, обед и ужин в своём ресторане, по своему меню! У меня выборы на носу. Дисциплина. Это всё из-за… И тут он похолодел. Стыд горячей волной подкрался с другой стороны, спина моментально взмокла. «Это всё» внутри него уже стремилось к выходу. В моменте он хотел только поучить облегчение от боли. Получил. И организм выставил не только ещё один счёт, но и выписал путёвку в ад. Теперь ледяные мурашки больно жалили пониманием: идиот, ты чего ждал? Что её волшебные руки растворят воздух внутри живота бесследно? По всем законам физики ему нужно выйти… Через верх или… Нет-нет, только не через низ при Адриане! Иначе в самом деле придётся очень долго ходить на антикризисную терапию и поднимать из руин самооценку. Но физиология с его статусом не советовалась и продолжала предавать. Ловушка захлопнулась. Воздух протолкнулся к самому финалу своего маршрута. Давление на сфинктер стало невыносимым, требуя немедленного разрешения. Коннор до дрожи в бёдрах сжал ягодицы. — Пусти… — прохрипел он, пытаясь сбросить её руки и скатиться с дивана. — Мне надо… выйти. Сейчас же. Он дёрнулся в сторону, но резкая смена положения спровоцировала новый, чудовищный спазм. Кишечник скрутило так, что потемнело в глазах. Коннор со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и со стоном рухнул обратно на подушки, выгнувшись дугой. Встать оказалось физически невозможно — боль парализовала. — Лежать! — Адриана вдавила его плечи в диван. — Если решишь скрыться в туалете только ради того, чтобы там совершить канонады, я выбью дверь. — За что-о-о мне… ты? И почему остаёшься… со мной… — Его кишечник прокручивало, будто через мясорубку, и волны спазмов сотрясали тело. — Потому что тебя шатает и трясёт, боюсь, свалишься под звуки фанфар и разобьёшь голову. Лучше пусть твоя проклятая гордость треснет, а не череп. — А я… не уверен. Адри…ана, отпусти, — взвыл он, корчась. — Нет! Ну же! Не смей зажиматься! — Голос прозвучал резко, как щелчок хлыста, разрезая слишком интимный полумрак гостиной. — На бок, ноги прижми к животу. Нельзя. При ней. Глупое табу. Но последний рубеж, пройти который означало окончательно уронить себя и признать, насколько лицемерно он убеждал её в своём безупречном здоровье. — Да выйди… вон… — выдавил он, зажмурившись до цветных пятен. По лицу и телу катился пот. Удерживать давление становилось пыткой. — Прошу тебя… Умоляю… Ада, уйди! — Любопытно, с каких пор ты решил так меня называть? — не без интереса спросила она. «С тех самых, когда ты стала моим персональным кругом ада на земле! — громыхнул внутренний голос. — Моей ведьмой, моей…» — Кхм, ай, боже… — он вгрызся зубами в подушку и зажмурился до слёз, — тебя сейчас только это волнует?! — Ну, так… Но назови меня даже сукой, никуда не уйду. Она придвинулась ещё ближе, и прохладная ладонь снова легла на его пульсирующий низ живота, слегка надавливая. Каждое её движение теперь ощущалось как пытка натянутой до предела струной. Бурлящее давление под прохладной ладонью достигло критической массы, распирая изнутри так, что кожа казалась натянутой до треска. Мышцы ходили ходуном, перекатываясь под пальцами Адрианы мелкими, неконтролируемыми судорогами. Измученный кишечник горел, требуя немедленного сброса чудовищного напора. — Адриана, пож…жалуйста. — Пот тёк градом, спазмы не давали говорить ровно. — Я не могу… при тебе. — Да отпусти чёртову броню, ненормальный! — Она прорычала, как львица. — Это естественная физиологическая потребность! В отличие от твоей приобретённой — быть культурным мудаком. — Я не… животное… — простонал он, продолжая отчаянно бороться с собственным телом и пытаясь встать. — Ты — идиот! — абсолютно ровным, лишённым всякой насмешки голосом произнесла Адриана. И начала поглаживать живот мягкими, успокаивающими кругами. — Перестань зажимать свою мэрскую задницу. Давай уже. Очередной нажим её ладони совпал с новой волной спазма. Кишечник сократился с такой свирепой силой, что контроль, выстраиваемый годами, лопнул, как мыльный пузырь. Сфинктер предательски расслабился, не выдержав внутреннего напора. В тишине элитной гостиной раздался громкий, раскатистый и невероятно долгий звук. Секунды, пока воздух покидал его тело, показались Коннору вечностью. Это было самое долгое, самое громкое и самое постыдное падение в жизни. Словно из него со свистом и треском выходила вся та искусственная идеальность, которой он пичкал себя с момента смерти жены. Как только звук стих, Коннор взял диванную подушку и накрыл ей голову, прячась, как нашкодивший ребёнок. Хотел провалиться сквозь землю. Сгореть от стыда прямо здесь, на диване. Но животу вдруг стало невероятно, одуряюще легко. Острый кол под рёбрами исчез, сменившись блаженным чувством пустоты и освобождения. Адриана не засмеялась и не отшатнулась. Вместо этого её рука скользнула выше по его груди. Она мягко потянула подушку вниз, заставляя его открыть лицо. Коннор сопротивлялся, крепко зажмурив глаза и сжав челюсти. — Вот и всё, — тихо и невероятно ласково сказала Адриана. — Конец света не наступил, правда? — И нежно провела кончиками пальцев по его влажному лбу. Она снова положила руки на смягчившийся живот. — Там ещё немного осталось, — деловито констатировала она, продолжая лёгкий массаж. — Так что не вздумай снова строить из себя скалу, если почувствуешь позыв. Я не уйду и не отпущу тебя, пока твой живот не станет мягким, как тесто. Коннор наконец приоткрыл глаза. В них застыли слёзы перенесённой боли и сломленной гордости, но глядя на абсолютно спокойное лицо Адрианы, он вдруг почувствовал, как остатки внутреннего сопротивления рассыпаются в прах. — Ненавижу тебя, Адриана, — хрипло и устало выдохнул он. Изо рта больше не вылетала крошка льда вместе с голосом, не слышалась мэрская интонация. Только безмерная усталость человека, которому наконец-то разрешили слабость. — Знаю, Коннор. — Она улыбнулась уголками губ и слегка надавила на живот, провоцируя новый, уже куда более короткий и тихий выход газов, который Коннор даже не попытался сдержать. — Я тебя тоже. Теперь он изучал её выражение лица очень внимательно. Адриана не скривилась от неизбежной вони, которая начала расползаться по комнате. Она смотрела тоже с облегчением, как будто сама только что избавилась от боли. Коннор снова натянул подушку на голову, отчаянно желая сдохнуть не от испорченного воздуха, а от разрыва чувства собственного достоинства. И когда подумал, что ничего уже хуже быть не может, до него донеслось с той стороны подушки: — Угу, а вот и ответ на мой вопрос пожаловал… Улавливается дикая концентрация белка, — со знанием дела констатировала она. — И что же у нас было в меню? Мясо? Бобовые? Ах, дай угадаю, ты умудрился смешать и то, и другое? — О Господи, ради всего святого… — Отчаянный стон вырвался с едва уловимыми нотками рыка. — Можно без комментариев? Пожалуйста, заткнись… — Это очередное медицинское заключение. Я собираю анамнез. — Покорно благодарю, что не анализы, — буркнул он. — Ты сейчас договоришься, шутник! — предупредительно заявила Адриана. — Это… По рациону было. — Он тщетно попытался оправдаться. Потом вспомнил уровень своей самостоятельности в ресторане. — Ну почти… — Убойный микс белка и клетчатки — почти всегда идеальный рецепт для катастрофы. Позволь узнать, твой диетолог точно знает, что у тебя и так повышенное газообразование? — Мы не будем это обсуждать! — Коннор резко и грубо рявкнул, откидывая в сторону подушку. — Твой бедный кишечник сам решил поделиться этим, — сказала она совершенно спокойно. Коннор чуть громко не застонал. Совершенно несносная женщина. — Прошу, Адриана, не говори больше ничего! Дай мне хоть остатки гордости сохранить! — И снова прижал подушку к лицу. — Коннор? — Она отобрала у него нелепый плюшевый щит и откинула его подальше. — Да что?! — Он готов был уже взвыть. То ли от радости, что боль ушла, то ли от унижения, то ли от того, что его пытали заботой, и ему это извращённо нравилось. — Ну что ты ещё хочешь от меня? — Ты помнишь, что я всё ещё в роли врача, да? — Её вопрос, сказанный очень серьёзно, заставил напрячься. — Сколько у тебя дефекации не было? — Что-о?.. — вырвалось жалким всхлипом, переходящим в икание. Эта спасительница, не мать его, решила вколотить финальный гвоздь в его честь. Хотя о чём он? Память об этом качестве покинула тело вместе с призраками бобовых. — Сколько ты не х… — Да знаю я, что это значит! — заорал он. — Не унижай хотя бы мою грамотность. С меня хватит! Спасибо, доктор, но всё остальное я буду обсуждать со своим настоящим врачом! — Тогда будь так любезен, съезди к нему прямо завтра. У тебя кишечник забит, как старый трубопровод. Пусть врач тебе порекомендует слабительное, если сейчас твоя гордость сильнее жмёт, чем запор. Желательно с мягким воздействием, чтобы спазмы не усугубить. — Адриана, я сказал, стоп! Ты понимаешь это слово? Хватит. J'en ai marre! Lass das! Гав-гав, блядь! — вырвалось отчаянным, сиплым рыком. — Как тебе ещё сказать? Всё это… Ошибка. Я зря согласился. Я не просил… — Боже мой, какой же ты дурак… — Она запрокинула голову и заломила руки. — Не просил что? Помочь твоему несчастному животу выпустить газы? Неужели ты не понимаешь, что ты в самом деле скоро доиграешься до госпитализации? — В каждом её движении, взгляде ловилось непритворное беспокойство. — Коннор, ну мы же не твои эротические фантазии и сексуальные проблемы обсуждаем. Ты… — Адриана задумалась и смерила его оценивающим взглядом. — Нет, я, конечно, всегда знала, что ты слишком стеснительный в плане своих проблем с желудком и кишечником. Но даже не предполагала, что настолько, а Лиз не говорила… — Ещё чего не хватало! — ворчливо перебил он. — Чтобы Лиз с тобой мои проблемы обсуждала. — Обсуждала, Коннор. Другие в том числе. Поэтому мне и странно, что ты так реагируешь. Особенно в моменте, когда я — врач. Он побагровел и захлопал ртом, как рыба на берегу. Не могла… Лиз не могла рассказать ей о том, что происходило с его потенцией в те месяцы, когда они ждали Николь. Когда он так боялся навредить плоду и Лиз, что физически не мог… Нет! Лиз бы не осмелилась рассказать об этом сестре. — Успокойся. — Взгляд Адрианы наглядно подтвердил: могла. Близнецы же с их неповторимой связью, чтоб её. — А то сейчас ещё гипертонический криз схватишь. Его массажем не вылечишь. — Я сказал, довольно, — опасно и страшно зарычал он. — Ты переходишь все границы! — Твои границы рвут тебя изнутри, упрямый кретин! — Она не менее яростно зашипела. — Не хочешь, чтобы я тебе неудобные вопросы задавала и рекомендовала препараты, пожалуйста, сходи к врачу завтра! После её слов в гостиной повисло долгое молчание. — Коннор? Дай мне надежду… — вдруг очень по-женски взмолилась она, почти как Лиз, когда аргументы и доводы заканчивались. — Ты сходишь? — Я схожу, — его голос дрогнул, — прямо сейчас и схожу. Только не к врачу, а по назначению. Твою мать. — Он прижал ладони к животу и подорвался с дивана. — Ауч… Надеюсь, вы довольны, доктор! Согнувшись в три погибели, засеменил к санузлу на первом этаже. На одной гордости он бы точно не взлетел к себе в комнату, а без воздуха его уже оставили. — Очень. Не благодари, что сэкономила тебе время, деньги и нервы. — Да пошла ты… — цыкнул он громко уже из-за поворота и похолодел от указания. Резко затормозил, обернулся. — Адриана, не смей за мной идти! Я приказываю. — Да сижу я, сижу. Иди уже сам скорее, диагноз по имени Коннор Дойл. Ну какая же она невыносимая… Ей обязательно оставить последнее слово за собой. Но через минут десять он уже не помнил ни одного едкого слова, а ещё через пятнадцать готов был выписать ей чек на миллион долларов и назвать какую-нибудь клинику в честь Адрианы Де Марко. Он просидел на унитазе полчаса и, когда вышел в холл, надеялся, что Адриана поднялась к себе. Но она ждала его с дымящейся чашкой. — Порядок? — мягко спросила она. — Мгм, — пробормотал он неловко. — Спасибо… — Обращайся. — Адриана сделала пару шагов к нему, протянула чашку и посмотрела с такой нежностью, что у него снова заныло под ребром — на этот раз приятно. — Мне надо в душ… — Выпей чай, пока он тёплый, Коннор, а потом иди в свой душ. — Прости, что накричал… — спокойно начал он, собираясь с мыслями и словами. — Это теперь так называется? Накричал? — Она широко улыбнулась, и он впал в лёгкий ступор. — Ну точно слишком культурный! — Да я… — До него, как до дуба, с трудом дошло, что её так развеселило, но она же просто не дала договорить. — Да я не про это, Адриана! Но за это тоже прости… — Он потупил взгляд и уставился в чашку. Да, культурный, чёрт возьми, и до сих пор стыдно. — Я имел в виду вчерашний вечер. — Забудь, — сказала Адриана с тёплой интонацией, положила ладонь поверх его руки, державшей чашку, и посмотрела в глаза — снова пронзительно. — Твои мэрские приказы и… газы меня не пугают. Запомним только светлую сторону: ты наконец-то вспомнил, как быть живым человеком. Людям свойственно пукать, когда их пучит, а вот памятникам — нет. — Забудь, — ледяным тоном вернул он ей слово, укладывая сверху её руки свою вторую ладонь. — Ни за что, — сказала она без иронии, с почти интимно-супружеской интонацией. — Но не волнуйся, я гарантирую, что не допущу утечку газов в интернет. И никому не позволю загадить твою репутацию. Даже тебе самому. — А знаешь, — задумчиво протянул он, — если бы ты была политиком, я бы за тебя проголосовал… Она вытащила руку из его захвата и отошла на несколько шагов. — Пей уже чай. Ты меня уже избрал сегодня на другой пост. Завтра утром я приготовлю тебе овсянку. И если ты её не съешь перед работой, я лично приду в мэрию и устрою тебе кормление с ложечки в конференц-зале. Исключительно на правах твоего личного врача. — Не получится. — Он мерзко ухмыльнулся, отпив глоток. — Договор был на разовую медицинскую помощь. — Ты ещё ничего не подписал, а я его не составила со своими пунктами… — Адриана ответила прищуром и надменным изгибом губ. — Я и не подпишу на других условиях. — Губы растянулись шире. — Значит, я буду действовать в рамках экстренной медицинской помощи — без подписи. И радуйся, что клизма тебе уже не нужна… Ты меня знаешь. Он её знал. В самом деле на секунду порадовался, что резиновое пыточное орудие для кишечника не понадобится, зато другой «клизмой» высшие силы щедро наградили за все деяния. И её речь звучала как самая страшная угроза, которую таким агрессивно-заботливым тоном могла выдать только мать или жена. Но ни одна, ни вторая в его жизни не проявляли чудеса такой безрассудной настойчивости. Только Виктор, который шёл к успеху и стремился быть награждённым посмертно за отбитую храбрость… Но Адриана переплюнула всех вместе. Чёрт, и почему ему сейчас это так нравилось? Она нагло про овсянку в конференц-зале и клизму вещает, а ему в ответ хочется совершенно дебильно улыбаться и вяло перегавкиваться, а не загрызать за дерзость. Точно кретин! — Если бы не одинаковая внешность, я бы ни за что не поверил, что вы с Элизой были сёстрами, — пробормотал он, прикрыв один глаз. — Она даже спустя пятнадцать лет брака делала всегда то, что я просил. Никогда не давила так… — Да-да, и покорно выходила за дверь, чтобы её деликатный муж после ужина могуче пропе… — Адриана! — гаркнул он с такой силой, что звякнуло стекло в рамах на стене. — Ох, Коннор… — Она сокрушённо покачала головой. — Кажется, тебе в детстве прочитали слишком много сказок про принцесс и рыцарей. Теперь ты их читаешь дочери, потому что сам веришь в идеальные образы. Как и Лиз, которую тянуло к высокому искусству и духовности. Он только громко фыркнул в ответ. — А я — ветеринар. Моя работа копаться в кишках и дерьме, не бояться зубов и чхать на родословное достоинство, когда нужно спасать жизнь. Это плохо вяжется с романтикой в отношениях с мужчинами, зато очень помогает в житейских ситуациях. Правда, не всем культурным кавалерам подходит такой уровень интимности, когда девушка может клизму всандалить или желудок промыть. — Она пожала плечами, и во взгляде отразилась вся степень её усталости. — Поэтому ты до сих пор одна? — Вопрос вырвался сам собой, и Коннор прикусил кончик языка. — Мы в чём-то похожи, Коннор. Ты двадцать лет хранишь верность одной женщине, а я — мужчине. Я готова принять его любым, лишь бы только живым… Но есть одна проблема. — Какая? Адриана посмотрела так странно, так выразительно… Замерла и чуть приоткрыла рот. А он глядел на неё и никак не мог понять, что значит её чувственное выражение лица. Неужели нельзя сказать словами о проблеме, а не играть в загадки? — Спокойной ночи, Коннор. — Она вдруг быстро развернулась и пошла наверх. Он сначала смотрел ей вслед с полным непониманием. Видимо, затронул что-то болезненное, о чём она не захотела говорить. А потом закатил глаза и обречённо вдохнул запах трав в надежде, что они успокоят нервы, погасят стыд и заставят отступить волну жгучей страсти к этой несносной госпоже живота его…