Обещание у моря

Тоге отчётливо помнит день, когда его жизнь разделилась на «до» и «после», разломившись с огромным треском. Между его прошлым и будущим оказалась огромная пропасть, в которую он непременно готов был шагнуть, если бы не клокочущее на подкорке его сознания: «Они верят в тебя». Верят. Мама с самого рождения говорила ему, что он обязательно станет таким же хорошим, как его отец. Будет смелым и сильным, отправится покорять моря и океаны, преодолевая бунтующие волны или морскую тишину. Мама говорила ему, что он очень похож на отца: такие же платиновые волосы, сиреневый оттенок глаз и характер — тихий, но отважный. Вот только Инумаки совсем не помнит, когда в последний раз видел человека, так похожего на него. Перед Тоге всю жизнь мелькали незнакомые лица, но ни одно не напомнило ему себя самого. Мама говорила, что он помогает людям, которые живут очень далеко. Это, наверное, самая глупая вещь на свете, как думается Тоге сейчас. Но тогда он чувствовал гордость и непоколебимо восхищался чужим образом, желая однажды встретиться. Вот только жизнь расставила все точки над «и», мгновенно лишив его самого главного — шанса.

***

День всегда начинался с тихого и размеренного шума волн за окном. Солнечные лучи прятались в платиновых волосах мальчика и играючи сбегали на лицо, заставляя его щуриться от проступающего света, перебираясь на спокойно вздымающуюся грудную клетку. Где-то вдалеке кричали чайки — резко, протяжно, словно перекликаясь между собой над берегом. В открытое окно вместе с теплом проникал ветер, приносивший с собой морской запах и двигающий занавески, касавшиеся рамы окна с приятным шелестом. Открывать глаза совсем не хотелось; шум убаюкивал, даря ощущение комфорта и безопасности. На кухне громко свистел чайник, раздавались мамины шаги, а вслед за ними стучали столовые приборы. Домашние звуки смешивались с ритмом прибоя и спокойствием внутри. Запах вкусной еды пробирался через приоткрытую дверь комнаты, заставляя желудок скулить и болеть, что и послужило резкому пробуждению подростка, тепло ютящегося в своей постели. Сон и без того был достаточно тревожным — до этого он пару раз поднимался, чтобы попить воды, — поэтому всё снилось обрывками и непонятным сгустком эмоций. Тоге это не нравилось. Открыв глаза и сразу же зажмурившись от яркого солнца, парень растянул губы в улыбке, сладко потянувшись. — Тоге! — громко позвала с кухни мама, заставив мальчика оторваться от разглядывания неба через открытое окно и тут же вернув в реальность. — Ты уже проснулся? Как ей удавалось угадывать, открыл ли парень свои глаза, он не знал. Называл это «материнской интуицией». — Спускайся скорее, я сделала чай. — Голос матери звучал заботливо. Даже несмотря на громкость, мягкие нотки добавляли ему приятного шелеста. Кое-как выпорхнув из гнезда, он направился прямиком вниз, сонно потирая глаза и зевая. Там его встретили тёплой цветущей улыбкой и мягким поцелуем в лоб — она всегда делала так перед сном, забирая плохие сны. Утром — чтобы забрать плохие мысли. Инумаки привык, пускай уже давно не чувствовал в этом какой-либо надобности, но в ответ только кивал. — Голоден? — чутко интересуется она и тут же добавляет: — Мегуми сегодня забегал. Заметив, как при звучании чужого имени встрепенулся сын, она продолжила: — Они с Годжо катались в город. Привезли нам пирог, — она указала взглядом на прикрытую чистой тканью тарелку, где и вправду лежал небольшой пирог. — Сказали, что выбирали лучший. Специально для тебя. — Заскочу к ним, скажу спасибо. — Верно, — одобрительно качнула Това головой, поставив перед парнем кружку с ароматным чаем. Внезапно, словно что-то поняв, она упёрлась руками в бока. — Ты бы себя в порядок привёл, птенец. На голове чёрт-те что. — Нормально всё на голове… — пробурчал Тоге, попытавшись пригладить взъерошенные после сна волосы. Женский смешок слегка смутил его и мгновенно заставил скрыться за дверью небольшой ванной комнаты. Самая ленивая и нелюбимая часть дня у Тоге всегда будто стиралась из памяти — он предпочитал сразу переходить к самому хорошему: завтрак, море, встреча с друзьями. Това говорила, что это плохая привычка, и постоянно ругала сына. Самому Тоге казалось, что с его проблемой это было меньшим, на что он хотел бы тратить свою жизнь. Только разглядев себя в зеркале, он убедился в справедливости чужих слов. Привести себя в порядок стоило бы: лохматые волосы, раскинувшиеся в разные стороны, заспанный вид и следы то ли подушки, то ли одеяла на лице явно не вызывали восхищения. Он задумчиво держал в руках щётку, разглядывая её так внимательно, словно за время его сна она могла измениться. Но на деле, ещё не до конца проснувшись, он едва понимал, что именно должен был сделать. Белый шум в голове сопровождал его ещё несколько минут, и только оклик матери заставил его окончательно очнуться. Прошедший рядом пушистый хвост неприятно щекотнул ногу, привлекая внимание. — Шио, — Тоге улыбнулся, уловив в ответ недовольное «мяу». — Мама тебя не кормила? Словно понимая, о чём его спрашивают (он всегда этим удивлял), рыжий комок важно запрыгнул на стиральную машинку рядом и попытался напакостить — лапой придвигая ближе к краю крышку от зубной пасты, которую Тоге там оставил. Этот кот был вредным и недовольным только по утрам, когда накормить его ни у кого не было времени: мама куда-то торопилась, Тоге вечно убегал вслед за ней, и никому не было дела до пушистого и якобы одинокого кота, умирающего от голода. Хотя в миске всегда оставался сухой корм. Тоге недовольно шикнул на него. Шио жил у них уже шесть лет. Вернее сказать — контролировал, как протекает их скучная жизнь у моря. Они нашли его совсем маленьким котёнком. Его шерсть была мягкого песочного оттенка, но после небольшого путешествия по морю промокла и пропахла рыбой из корзинки, которую тот благополучно слопал. Мокрая шерстка липла у худощавому и дрожащему тельцу, а глаза казались слишком большими для такой маленькой морды. Тогда он смотрел на них так жалостливо, заставляя сердце юного Оккоцу оттаять и уговорить Тоге на небольшую авантюру — приуютить «рыбака в белых носочках». Дело оставалось за малым, но Това, даже не думая приложить усилия для отказа, спокойно согласилась. «— Вы большие молодцы, но нужно быть аккуратнее, — женщина мягко вздохнула, потрепав их по мокрым макушкам, — Не суйтесь в море, когда оно ругается. — Юта крутой! — восхищенно пролепетал Тоге, чуть ли не сияя и игнорируя причитания матери. Друг на это заявление неловко почесал затылок, улыбаясь. — Я знаю, дорогой, — она по-доброму усмехнулась. — Он ведь наш друг.» Воспоминания били сильнее, чем волны, бьющиеся о пирс во время шторма. Замерев с щеткой во рту и маленькой крышкой в руке, Тоге почувствовал себя пусто. С сожалением посмотрев на кота, который будто бы уловил эту нотку тоски вместе с другом, тут же смягчив свой гневный взгляд на милостливый и мяукнувший что-то понимающее, Инумаки склонился над раковиной. Глаза неприятно защипало. Казалось, что прошло не так мало времени с того самого момента, чтобы Тоге позволял себе грустить о давно прожитом, но каждое упоминание отзывалось треском в груди. Нельзя. Ему и вправду было нельзя думать об этом так критично. Наверное, Юта бы не хотел, чтобы он чувствовал себя настолько плохо от прошлого, которое они построили вместе. Поэтому брызнув холодной водой себе в лицо и взяв себя в руки, Тоге направился на кухню в достаточно хорошем расположении духа, несмотря на то, что на душе скребло.

***

Тоге было 7 лет, когда он только начал осознавать, что всё-таки стало основной проблемой его жизни. В 8 он покинул белые стены больничной палаты и мог не оборачиваться, чтобы сказать даже банальное «прощай» месту, что стало ему вторым домом на определенный период времени. Тогда он ещё совсем ребенком, маленьким, скованным, совсем не понимающим, что же гласит ему «Хронический лейкоз». Когда ему в первые объясняют значение он чувствует, что сердце не на месте, ком в горле и, кажется, Тоге мечтает оглохнуть. Лейкоз становится клеймом на всю оставшуюся жизнь. Там все казалось достаточно жутким — там он был не один. Осознание того, что жизнь хрупкая и дана целой не каждому, разрывало его на куски. Он всматривался в лица тех, с кем лежал, с кем встречался в коридорах, заглядывал в чужие палаты и даже видел, как долго люди мучаются, чтобы быстро умереть. Мучительно. Люди сражаются, чтобы ощутить, как с каждым новым днём счетчик не стоит на месте и время медленно утекает восвояси, забирая все жизненные силы. Тоге видел и тех, что дожили до пенсионного возраста. Видел и молодых ребят. Видел и детей. Он видел, как они забавно играли в казаки-разбойники по всей больнице, звали его с собой, слышал истории чужой бурной молодости, слушал их планы на будущее, видел их улыбки и даже говорил, что всё обязательно получится. Говорил это какому-то мальчику, который в тот день понуро сидел на стуле и болтал ногами. Мальчик улыбался. А потом Тоге видел, как он умирает. И это было очень страшно. В том месте он понимал, что, кажется, стал взрослее. Страшно. Тоге чувствовал, как страх смерти крадется у него по позвоночнику и холодит кожу, морозит кончики пальцев. Словно сама Смерть вот-вот дышит ему в затылок. И он знает, что почти каждому здесь выставлен свой срок. — А вот я мечтаю в будущем стать капитаном своего судна, — заявил мальчишка, и уголки его губ потянулись выше. — Только не знаю, успею ли. Представляешь? Тоге смотрит на него, слегка потупив взгляд. В ту минуту он совсем не представлял, что имел в виду этот бодрый мальчишка. Точнее, не хотел. — Так страшно умирать, не став тем, кем ты хочешь, — его детский наивный голос собирает в себе осколки чего-то взрослого. — А ты? У тебя есть то, что заставляет тебя хотеть жить? Несмотря на свой возраст, мальчик был взрослым. Задавал такие вопросы, на которые порой даже взрослому человеку было тяжело дать верный ответ. Умирать — это так страшно. Понимать, что все потеряно, даже не начавшись, — ещё страшнее. Его глаза, кажется, блестят, но уже не от рассказа об океане и огромном судне, что будет разрезать огромные волны. Тоге задумывается над его вопросом. С детства он жил на берегу моря в небольшом двухэтажном доме. Рядом была только мама. Отец, по рассказам Товы на тот момент, был моряком (На этом моменте глаза мальчика зажглись). Путешествовал, помогал людям на материках и являлся самым настоящим кумиром юношеского детства. Недалеко от них всегда находилась маленькая деревушка, куда сунуться Тоге очень боялся. Не только потому, что мама рассказывала о злых и невежественных людях, пугающих одним своим взглядом. Но и потому, что это являлось правдой. Их не особо приветствовали в своем поселении, чаще всего не показывая открытой неприязни, но даже в самом маленьком жесте, наподобие завышенной суммы на продукты, оправданной тем, что «цены старые, забываем менять», проявлялась знобящая нелюбовь к семье у моря. Стремился ли он к чему-то? Пока было рано говорить, а до этого он жил свою беззаботную жизнь, посещал тот же детский садик в деревне, но мало общался со сверстниками, совсем не чувствовал теплоты от окружения, но видел примеры. Мама говорила, что на таких смотреть не надо. У него был отец, ставший символом чести и смелости. Наверное, он мечтал о том же. Тоге думает, но так и не понимает. А мальчика… Мальчика звали Хикару. Ему было уже 12 лет на момент, когда он, будучи хрупким ребенком, боролся с этим кошмаром и не падал духом. Да и, если говорить честно, то все дети здесь настроены крайне положительно. И дело не в том, что они чего-то не понимали, — вовсе нет. Они как раз всё понимали. И Тоге в том числе. Хикару рассказывал, что до диагноза у него были рыжие волосы. Когда мальчик показывал ему свои фотографии из детства, то Инумаки с восхищением подметил, что его рыжие волосы были не просто медными — они горели, как осенняя листва, пойманная в ловушку закатного солнца. По всему лицу, от скул до переносицы, рассыпались золотистые веснушки, словно кто-то щедрой рукой тронул его кистью, обмакнутой в солнечный свет. А сквозь это живое золото смотрели глаза — два огромных осколка чистого неба, яркие, почти нереальные. В них плескалась бездонная глубина, смешливая и наивная одновременно. Они часто с родителями покидали страну и находились где-то за границей, путешествуя. Мальчик повидал красивые места и позже даже рассказал Тоге, что море, оказывается, светится! И его мечтой было увидеть это явление своими глазами. Он рассказывает об этом, не затыкаясь. Жалуется, что за всё время путешествий так ни разу и не увидел даже мельком. Разочарованно. А потом говорит: «Но обязательно увижу!» — и его глаза снова сияют. Веснушки, кстати, Тоге замечает во всей красе на, теперь уже, бледном исхудалом лице парнишки. Даже как-то пытается сосчитать каждую, но из-за оживленности со стороны мальчишки и постоянной жестикуляции Инумаки сбивался. Хикару был спокойным, мечтательным и достаточно общительным. Почему-то именно этот парень периодически скрашивал его мелкое одиночество, и Тоге даже казалось, что он начинает мечтать вместе с ним. Жить чужими мечтами ведь казалось гораздо проще? Хикару говорил много. Рассказывал о морских обитателях, однажды притащил даже огромную книгу и показывал, говоря об особенностях каждого. Говорил так уверенно и со знанием дела, что Тоге ни разу того не перебил и не возразил, а если бы это и сделал, то мальчишка бы только фыркнул, назвав его глупым и продолжил рассказывать ещё красочно. Хикару этим жил, и Тоге начинал разделять с ним все эмоции. У Хикару были голубые глаза. Яркие, словно стеклянные, голубые глаза. Их он разглядел ещё в первый раз. Мальчик любил море. До бесконечной глубины изучил его, кажется, и делился этим с Тоге на постоянной основе, пересказывая каждый параграф новой энциклопедии, что привозили ему родители. Говоря о той неимоверной загадочности океана и его тайнах, глаза Хикару казались ему ещё более похожими на то, чем он так горит. Он был ходячим напоминанием о лете. — Свечение же в августе обычно, да? — спрашивал Тоге неразборчиво, пережевывая вкусный кекс, принесенный родителями Хикару. — Ага, — кивает Хикару, — чаще всего. — Тут до августа осталось немного времени, ещё успеешь. И мне фотографии обязательно присылай! Тот день он знаменует как свой последний. Спины чужих родителей он буравит взглядом, наверное, часа три. Неотрывно. Наблюдает чужие слёзы на женском молодом лице и как мужчина жмурит глаза, не желая показывать свою слабость здесь и сейчас. Он обнимает свою жену, что-то шепчет ей на ухо и пытается быть для неё опорой в эту отчаянную минуту. Зайти в палату он не решается. Видит, как безжизненно лежит детская рука, что ещё вчера активно указывала ему на красивую цветную рыбку. Не решается. Но в тот вечер он, кажется, всё-таки считает каждую веснушку. Океан наполнял Хикару жизнью. Мальчик и море были связаны какой-то невидимой нитью. Они словно были семьей, и мальчик так дорожил их связью, что даже не ощущал, как она рвется с каждой минутой. В конечном итоге она оборвалась так внезапно, что Тоге не успел и подумать, как почувствовал эту же нить. Только её легкость и летящий вниз оборванный конец. В ту ночь он не спал совсем. В ту ночь он надеялся, что сейчас где-то берег омывают светящиеся волны и Хикару это видит.

***

— Ты в порядке? — словно невзначай интересуется женщина, с беспокойством разглядывая унылое лицо сына. Резкая смена настроения отразилась на его слабом аппетите, на что кусочки пирога оставались неприкосновенны. Он скучающе ковырял его вилкой. — Если тебя что-то заставляет переживать, можем поговорить. — Всё в порядке. — парень пожимает плечами. Он не особо и врёт, так что думать о совести не было смысла. Пускай это всего лишь попытки подавить внутренний раздрай, ему не стоило зацикливаться на том, что давно прошло. Мама была другого мнения. Считала, что прошлое нужно и важно вспоминать, не замыкаясь и не пряча кусочки глубоко внутри. Инумаки ведь и не спорит — для него это так же важно. Но изредка это приносит ему невыносимую тоску, которую не смывают даже волны на дальнем берегу, где он прячется. Дело может и в том, что то место напрочь пропитано детскими эмоциями и чувствами. Тоге предпочитает чувствовать морской запах, не думая ни о чем. Но внутри словно прятался маяк, что в океане поможет найти потерявшийся корабль — так и чувства. Глубоко внутри он находит поглощающую тяжесть, что нарастает с каждой новой минутой. Мама всё равно считает, что всё, что не делается — к лучшему. Так и Тоге мирится с тем, что рядом у него от счастливого прошлого только Шио, мурчащий и вредничающий. Пирог он не доедает. Говорит Тове, что ему нужно срочно бежать, хотя из дел у него исключительно посидеть с Мегуми и немного прогуляться с Шио, но чтобы не мучить и без того бедный кусок, быстренько исчезает из чужого поля зрения. Това только тяжело вздыхает, но ничего не говорит. На берег они выходят с Мегуми и Шио вместе. Как ни странно, но сам Фушигуро предлагает совместить дела и по дороге зайти в деревню за лекарствами. Сугур простудился, а Годжо предпочитает слегка нетрадиционные методы лечения, от которых дай бог живым останешься. — Сугуру постоянно заряженный ходит, — жалуется Фушигуро. — С ним в комнате находиться невозможно: то лук в носках, то чеснок везде. Единственное, что было нормальным, это мёд. Но и его они мешали черт знает с чем. — Пробовали заговорить воду? — в шутку предлагает и такой вариант событий Тоге. — Над картошкой сидели. Все вместе. — Ну, тоже хорошо. — Сомнительно тянет Инумаки, а Шио, словно подслушивая разговор, согласна мяукает. Минут пять они ещё идут молча. Говорить желания нет. Тропинка в деревню вызывает у него смутное чувство опасности и неприязни ещё с самого рождения. И каждый раз, стоит ему переступить её порог, как голова начинает кружиться. Такие странные ощущения он мог связать только с людьми, которые здесь находятся, никак ни с чем другим — все осуждающие взгляды прикованы к нему, а он не удивлен, что его могут проклинать, потому для собственной же безопасности ближе держится к Мегуми. Тот даже руку подставляет, чтобы физически ощущать его присутствие. — А ты как себя чувствуешь вообще? — они проходят какой-то смутный ларёк уже с полным пакетом лекарств, когда Мегуми этим интересуется. — Лучше. Недавно были на обследовании, там сказали, что всё в порядке. В самом деле он чувствовал себя лучше. Диагностировав ему хронический лейкоз, врачи с самого начала предполагали мгновенное ухудшение состояния, но уже через год его выписали и отправили восвояси, периодически просили приезжать на обследования, чтобы в случае чего попытаться стабилизировать. — Това не сильно переживает? — Не сказал бы. Возможно, делает вид, что нет, — пожимает плечами Тоге. — Боится навязываться. Мегуми неопределенно покосился в его сторону. Пришлось сделать вид, что он не обратил внимания на этот жест со стороны друга, пускай в груди что-то кольнуло. «Това заботится». Она ведь и вправду отдаёт ему всё своё лучшее время, пусть и выбора в жизни у них особо и нет — они едва в город выбраться могут. Всё, что у них осталось — это место, сотканное совместными усилиями прошлого. — Твоя мама замечательная, — считает нужным произнести Фушигуро, но в его голосе нет места осуждению. — Поэтому и говорю: она боится навязываться. — Тоге пинает маленький камень у себя под ногами. Уголки губ слегка ползут вверх. — Но ошибается, даже не представляя, что для меня это правда важно. Так что я рад, что не одинок. Мегуми согласна кивает. Они идут в тишине, периодически вглядываясь вдаль, где простиралось тихое море. В такую тёплую погоду оно всегда было кристально чистым и даже издалека можно было обратить внимание на блеск воды. Спуск к морю находился на склоне и состоял из раздробленной лестницы, скрытой за деревьями, на которых уже во всю распустилась сирень. Словно заметив скользящий взгляд по веткам, Мегуми коснулся одной и произнёс: — В этом году цветение как-то поздно. Наверное и отцветет раньше… Тоге, успевший сорвать небольшую ветку, уже задумчиво крутил её в своих руках. Ощущения внутри смешивались с приятным запахом, что проникал внутрь и будоражил запрятанные воспоминания, вместе с тем сдирая засохшую корочку с ранки — стало в разы больнее. В таком состоянии Тоге чувствовал себя уязвимым и ему это не нравилось. Летний период всегда в целом состоял из его попыток не дать слабину и почувствовать свои переживания в разы сильнее. Словно все эмоции вмиг обострялись и он чувствовал, как не выдерживает их силы, постепенно прогинаясь. И сейчас, снова сталкиваясь напрямую с этим, он старается не оступиться лишний раз на раздробленной под ногами ступенькой, сглатывая ставший в горле ком. Мегуми ещё говорит что-то про то, как ему жаль не видеть эту красоту ещё долгое время, а у Тоге в голове самые тёплые в его жизни воспоминания; Как в первые Юта подарил ему целый букет из только-только цветущей сетчатой сирени. Белоснежной. Как его волосы.

***

Лето в этом году ощущалось крайне жарким и тяжелым, чтобы пережить его с одним лишь мороженым и холодными напитками. Приходилось ежедневно находиться в воде и резвиться, чтобы не схлопотать слишком сильный загар и умирать от горящих участков кожи. В отличие от Тоге, Оккоцу мало об этом переживал. Его кожа и без того всегда была слегка загорелой и очень хорошо выглядела, иногда привлекая изучающий взгляд Инумаки. Время от времени приходилось пользоваться специальным кремом, но иногда гуляющий к их дома Сугуру предлагал мазаться сметаной, чем всегда смешил ребят. Гето, на удивление, всегда говорил, что это работает. Сегодня пекло было ещё сильнее, чем обычно. Тоге готов был выть даже с открытым окном, через которое за час не проникло ни единого дуновенья ветра. Ему хотелось уже биться головой о раму, когда обычный вид за окном сменился, приковывая взгляд к одной ожидаемой фигуре. Юта стоял уже босой по щиколотки в воде и широко улыбаясь, махал Тоге рукой, призывая спуститься. — Вода сегодня ещё теплее, Тоге! — кричал он довольно, но Инумаки уже этих слов не слышал. Успевал только перепрыгивать ступеньки и нестись вниз — к Оккоцу. Тот, видя друга спустя мгновенье, засиял ещё больше и раскинул руки в стороны, призывая к объятиям. Едва удалось словить Тоге, прежде чем очутиться в воде уже полностью под чужим весом. — Ну ты даёшь, Тоге, — проворковал Юта смущённо, наблюдая перед собой точно такое же довольное юношеское лицо. — Быстро вылетел. — Ну так! Юта рассмеялся, а потом зашипел, когда накатившая волна заставила их прокатиться чуть вперёд — маленькие камни и без того неприятно впивались в ладони, а теперь он по ним проехался. Инумаки взволнованно обратил внимание на их положение: сам не заметил сначала, как оказался между чужих ног, полностью навалившись на Оккоцу своим весом. Хотелось спихнуть все на задорное поведение, но щёки уже крыл проступивший румянец, когда Юта заправил мокрую прядь за ухо и посмотрел в сторону. Его губы снова растянулись в добродушной улыбке. Тоге до сих пор предпочитает думать, что этот момент неловкости навсегда вылетел из чужой головы и больше никогда к Юте не возвращался. Только сам парень не может. Каждый раз вспоминает, как сердце глухо ударилось о рёбра вместе с осознанием, что он так близко к нему. К человеку, который на тот момент являлся эпицентром всех его волнений и желаний. Он сам не может дать объяснения тому сдвигу, который почувствовал при одной лишь мысли быть ближе к Оккоцу. Сейчас он понимает только одно — Юта был ему близок, будучи единственным принимающим его человеком на тот момент. Оккоцу стал тем самым периодом его жизни, который подарил ему гораздо больше, чем кто-либо ещё. Теперь у него был Шио, Мегуми и воспоминания, в которых он наблюдает счастливое лицо своего самого близкого друга. Новая ступень застала их совсем позже. Их основной маршрут Тоге помнит, как свои пять пальцев. Он начинался от его дома и продолжался до небольшого ларька с всякими аксессуарами, сделанными своими руками. Самым трепетным местом оставался эта лестница, застланная деревьями и ветками цветущей сирени, которая щекотала лицо каждый раз, стоило ветру немного подуть. — Тоге, смотри, — Юта заинтересовано разглядывал маленькие цветочки, аккуратно касаясь пальцами и проверяя, какие они на ощупь. Он негромко восхитился, издав протяжное «вау». — Она так красиво распустилась в этом году, да? Тоге залипал на сияющие глаза друга и склонив голову, наконец обратил внимание на невысокое дерево. — Ага, — он согласно кивнул. — Мама мне рассказывала, что здесь сирень растёт иначе. У моря. — Как это «иначе»? — поинтересовался парень, срывая веточку и подходя ближе к Инумаки, присел на ступень, показывая, что готов слушать. — Её цветы похожи на тонкую сетку, потому что когда-то она пыталась удержать слова. — Он сел рядом и коснулся чужих рук своими, чтобы указать на один из цветков, — Видишь? Юта склонил голову, подмечая чужую правду в словах, и кивнул. Тоге продолжил: — Обещания, сказанные у воды, растворяются слишком быстро — волны уносят их, и сирень ловит их в свои лепестки, чтобы они не исчезли. Юта ещё некоторое время рассматривал цветок в чужих руках, внимательно слушая. В голове крутились шестеренки. — Но если обещание нарушают, цветы начинают вянуть раньше времени. — заканчивает Тоге и возвращает веточку другу, складывая руки на коленях. Он слегка сжимает ткань шорт, не совсем понимая свою реакцию. Что-то в груди трусливо заставляет парня думать о том, что однажды Юта уйдёт. Тот в свою очередь продолжает крутить несчастный цветок в своих руках и о чем-то думать. Тоге до сих пор не знает, что было у него в голове. Смотря на его выражение лица, он не мог понять ничего. Незаметно даже для себя Тоге вздрогнул, когда Юта воодушевленно вскочил со своего места и оказался рядом с деревом, начиная аккуратно срывать ветки и таким образом собирать небольшой букет. Что у того было в голове, Тоге снова не может понять. Он просто наблюдает, как тот жмурится, когда приходится прилагать небольшое количество сил, чтобы сорвать ветку. Он сосредоточено бегает глазами по каждой из них и старается что-то выбрать для себя, найти это «особенное». И когда букет оказывается в руках Тоге, он недоуменно пялит то на цветы, то на все ещё слишком серьезного Юту, который при столкновении с чужим взглядом начинает чуть ли не сиять. — Пусть они будут у тебя, Тоге, — его голос кажется слишком странным, ненормально тёплым и приятным, словно шум волн, — Всё смотрю и думаю — белоснежные. Как твои волосы. Красиво. Тоге смущается, но навсегда запоминает этот приятный запах сирени, до сих пор ненавязчиво крутящийся в его лёгких.

***

— Тоге? Инумаки не сразу понимает, что вот-вот споткнется и упадет. Он успевает только поднять взгляд на обеспокоенного Фушигуро, прежде чем почувствовать, как нога заканчивает свой путь прямо на месте, не встречаясь с той ступенькой, которую он ожидал. И слегка проваливается вниз, успевая только ухватиться за вскочившего за ним вслед Мегуми. — Тоге, нормально? Ему остаётся только благодарно кивнуть, тем самым отвечая «да» сразу на два вопроса парня. Фушигуро помогает ему слегка подняться и, убедившись, что тот стоит на своих двух ровно, наконец отпускает его. — Задумался просто, прости пожалуйста, — извиняется Тоге и прикрывает глаза от лёгкой усталости, окутавшей его в один момент. — Если тебя что-то беспокоит, то я рядом, — напоминает ему Мегуми, на что у Тоге снова не находится нужных слов. Остается только посмотреть прямо в лицо и приподнять уголки губ, чтобы точно дать понять, что всё в порядке. Мегуми не считает нужным говорить что-то ещё. Тоге и не думал, что мог нуждаться в чём-то таком. Ему казалось, что быть сильнее важно не только для себя, но и для других. Последний раз именно Юта научил его этому. Но каждый раз слыша эти слова от мамы, от Мегуми и остальных людей, что хоть раз наблюдали его покачанное состояние, он задумывался: Стоит ли оно того? Он оглядывался назад и каждый раз замечал что-то странное, каждый раз ловил себя на сожалении и мыслях о том, что это неправильно. Когда он проходил лечение, то не совсем понимал, чем оно ему поможет, если в конечно итоге они все придут к одному, — к смерти. К спокойной, лёгкой. Свою смерть он связывал с тихой волной, что заберёт ещё не одну жизнь таких же людей, что так крепко любили море. Отец, Хикару… Казалось, что море забрало у него ещё и Юту, который в один момент даже не оповестил его о скором прощании. Никто из них не успевал прощаться. Домой он вернулся едва ли чувствуя себя спокойно. День не задался с самого начала, а под вечер поднялись и волны. Словно чувствуя его состояние, море полностью копировало чужое поведение — неспокойное, сильно бьющее. Тяжело было только дышать. Уткнувшись лицом в подушку, перед этим ухватившись за нее как за единственное спасение и сжав до побеления костяшек, он смело позволил слезе скатиться. И ещё одной. И ещё. Пока те безостановочно покидали его тело вместе с мыслями, он успевал только просить их перестать это делать. Не скатываться. Не делать так, чтобы было плохо. Каждый вдох давался с трудом. На губах оставалась соленая влага. Дорожки от слёз не пропадали, даже когда он тёр своё лицо о белую ткань и умолял, умолял, умолял. умолял.