Lo siento, si puedes

***

Свисток чайника на кухне нарастал постепенно, заполняя маленькую, залитую мягким светом гостиную уютным домашним шумом. На улице бушевала гроза — тяжелые, крупные капли дождя с силой барабанили по стеклу, а порывы ветра гнули ветки старого клена во дворе. Тэхен любил такую погоду. В такие вечера они с Чонгуком обычно забирались с ногами на диван, укутывались в один огромный шерстяной плед и пили горячий чай, тихо переговариваясь под раскаты грома. Часы показывали 20:15. Чонгук должен был вернуться домой еще пятнадцать минут назад. Он уехал в соседний район, чтобы забрать какие-то документы для своей новой тату-студии, и обещал не задерживаться. Тэхен улыбнулся своим мыслям, поправляя рукава объемного черного свитера — разумеется, стянутого из гардероба мужа. Он уже тянулся к плите, чтобы выключить чайник, когда в кармане брюк завибрировал телефон. Экран высветил незнакомый номер. Тэхен ответил, ожидая услышать веселый, чуть хриплый голос Чонгука, звонящего с чужого телефона из-за севшей батарейки: — Да, Гу, я как раз завариваю… — Здравствуйте. Это Ким Тэхен? Супруг Чон Чонгука? — голос на том конце провода был слишком чужим, слишком вежливым, монотонным и стерильным. Так говорят люди, чья работа — каждый день приносить в чужие дома катастрофы. У Тэхена внутри что-то оборвалось. Свист чайника вдруг показался оглушительным, закладывающим уши. — Да, это я. Что-то случилось? Чонгук… он попал в аварию? Что с ним? — Мне очень жаль, Ким Тэхен-ши. На перекрестке шоссе произошла крупная авария. Внедорожник вылетел на встречную полосу. Чон Чонгук скончался на месте до приезда скорой помощи от травм, несовместимых с жизнью. Мы просим вас приехать на опознание… Дальше мужчина что-то говорил. Называл адрес больницы, какие-то кабинеты, фамилии дежурных врачей, но Тэхен больше не слышал ни единого слова. Телефон медленно выскользнул из его онемевших пальцев, с глухим стуком ударился о ламинат и отлетел к кухонному гарнитуру. Чайник продолжал кричать на плите, выпуская клубы белого пара. Истошный, непрерывный свист сверлил мозг, но Тэхен не мог пошевелиться. Как описать то, что происходит с человеком в секунду, когда его мир уничтожают? Это не физическая боль. Физическая боль понятна — она локализована, у нее есть источник и предел. То, что почувствовал Тэхен, было мгновенным, абсолютным вакуумом. Словно из его грудной клетки одним резким движением выкачали весь кислород, оставив легкие беспомощно сжиматься в пустой, холодной бездне. Его зрение расфокусировалось. Стены родной квартиры, которые еще секунду назад дышали уютом и безопасностью, вдруг стали серыми, чужими и угрожающими. Его ноги подкосились. Тэхен медленно, словно в замедленной съемке, опустился на колени прямо посреди кухни. Он уперся ладонями в холодный пол, тяжело, хрипло дыша, но воздух не приносил облегчения. В голове билась одна-единственная, дикая, абсурдная мысль: «Этого не может быть. Чонгук сильный. У него широкие плечи, у него теплые руки, он обещал приехать к восьми. Он не мог оставить меня здесь одного». Омега зажмурился, сжимая пальцами ткань свитера на своей груди, пытаясь удержать сердце, которое, казалось, буквально разрывалось на части от дикого, первобытного ужаса. Он закричал. Но из горла вырвался лишь глухой, задушенный хрип, перешедший в тихий, жалобный скулеж. Весь мир, вся его вселенная, сосредоточенная в одном человеке, прекратила свое существование за одну короткую телефонную секунду.

***

Похороны прошли для Тэхена как в полузабытьи. Он помнил лишь бесконечные серые лица, чьи-то фальшивые или искренние слезы, тяжелый запах ладана и сырой земли. Чимин практически держал его под руки, потому что Тэхен не мог стоять самостоятельно — его тело отказывалось подчиняться разуму. Когда гроб опускали в могилу, Тэхен не проронил ни слезинки. Он просто смотрел на темное дерево, понимая, что под ним хоронят его собственное сердце. Когда они вернулись в пустую квартиру, Чимин попытался помочь ему раздеться, но Тэхен лишь мягко отстранил его руку. — Иди домой, Чимини. Пожалуйста. Мне нужно побыть с ним. — Тэ, ты не должен оставаться один… — Чимин плакал, его глаза были красными от слез. — Пожалуйста, — тихо, но так непреклонно повторил Тэхен, что другу пришлось подчиниться. Оставшись в одиночестве, Тэхен прошел в спальню. Он подошел к шкафу, открыл его и уткнулся лицом в вещи Чонгука. Они всё еще пахли им — кожей, сигаретами, мятой и тем самым мужским, терпким парфюмом, от которого у Тэхена всегда кружилась голова. Омега сполз по дверце шкафа на пол, прижимая к себе любимую кожаную куртку мужа, и впервые за всё время разрыдался — громко, навзрыд, царапая ногтями жесткую кожу, умоляя пустоту вернуть ему его альфу. День 10-й. Время потеряло свой ход. Тэхен перестал различать дни недели, ориентируясь лишь по смене света за окном. Он почти не спал. Каждая попытка закрыть глаза приводила к тому, что в темноте перед ним возникал образ Чонгука. Живого, смеющегося, тянущего к нему свои татуированные руки. Во сне Тэхен бежал к нему, но стоило протянуть ладонь в ответ, как Чонгук рассыпался серым пеплом, и омега просыпался в холодном поту, крича от ужаса. Еда потеряла вкус. Тэхен заставлял себя съесть ложку каши или бульона, которые приносил Чимин, но желудок бунтовал, отказываясь принимать пищу. Тэхен стремительно худел. Его некогда идеальная, изящная фигура теперь выглядела истощенной. Ключицы остро выпирали под тканью одежды, скулы стали резкими, а глаза — огромными, тусклыми и бездонными, окруженными темными тенями бессонницы. День 30-й. Тэхен перестал выходить на улицу. Он задернул шторы во всей квартире, погружая её в вечный полумрак. Свет причинял ему физическую боль. Всё в этом доме напоминало о Чонгуке: дубовый обеденный стол, за которым они спорили о глупостях; диван, на котором они засыпали в обнимку; даже чашка с отбитым краем, из которой альфа любил пить кофе. Иногда Тэхен часами сидел на полу в ванной, глядя на зубную щетку Чонгука, которая так и осталась стоять в стаканчике. Он не мог заставить себя выбросить её. Выбросить вещи Чонгука означало признать, что его больше нет. А Тэхен не хотел этого признавать. Он жил в своей иллюзии, где Чонгук просто уехал в очень долгую командировку и скоро должен был постучать в дверь.

***

Когда человек уходит навсегда, тяжелее всего смириться с исчезновением его голоса. Сначала ты помнишь его интонации до мельчайших подробностей, но со временем память начинает стирать нюансы, сглаживать хриплые нотки и смех, заменяя их плоским воспоминанием. Тэхен боялся этого больше всего на свете. Он панически, до дрожи в истощенных пальцах, боялся забыть, как именно Чонгук произносил его имя. Поэтому каждую ночь, когда темнота за окном становилась абсолютно черной и безжалостной, Тэхен открывал их переписку. Свечение экрана больно резало сухие, воспаленные от бессонницы глаза, выхватывая из полумрака спальни его бледные, заострившиеся скулы. Чат с Чонгуком, подписанный когда-то лаконичным «Ma douce» или «Мой Гу», теперь казался священным склепом. Тэхен прокручивал переписку далеко вверх, туда, где они еще были живы, и замирал над серыми полосками голосовых сообщений. Он нажимал «Play». «Тэ, солнце, я в магазине. Нам нужно что-то, кроме того безумного количества мармелада, которое ты просил? А, стой, я вижу то самое какао в жестяной банке, которое ты любишь. Беру три. Жди меня, скоро буду, люблю тебя!» — динамик телефона оживал, наполняя холодную, застывшую комнату низким, невероятно живым голосом Чонгука. На заднем плане слышался шорох пакетов и писк кассового аппарата. Тэхен прижимал телефон к уху так сильно, что пластик впивался в кожу. Из его груди вырывался рваный, судорожный вздох. Он закрывал глаза, и на долю секунды ему казалось, что Чонгук просто стоит в коридоре, разувается и сейчас войдет в спальню, шурша теми самыми пакетами. Он включал следующее сообщение. «Эй, прелесть, ты там еще не уснул в моих безразмерных худи? Я задерживаюсь на работе, тут эскиз сложный, клиент капризный попался. Не скучай без меня, ладно? И даже не думай запирать дверь изнутри, у меня есть ключи. Приеду — зацелую до смерти, предупреждаю». Тэхен судорожно хмыкал, а по его щекам, оставляя мокрые дорожки, катились слезы. Он целовал экран телефона, прямо туда, где проигрывалась звуковая дорожка. Он переслушивал это сообщение по десять, двадцать, тридцать раз подряд. Откидывался на подушку, клал телефон себе на грудь — прямо туда, где под ребрами медленно и болезненно сокращалось разбитое сердце — и позволял вибрации чужого голоса проникать сквозь кожу. Ему казалось, что если он будет слушать достаточно долго, звуковые волны смогут физически запустить его собственное умирающее тело, вдохнуть в него жизнь. Но самым страшным было последнее голосовое сообщение, отправленное Чонгуком за неделю до той проклятой аварии, когда он уезжал в короткую командировку: «Тэ-Тэ… тут так поздно, а я не могу уснуть. Кровать в этом отеле огромная, но такая холодная без тебя. Я привык утыкаться носом в твои ключицы, понимаешь? Без твоего запаха я как будто не дома. Послушай меня… я так сильно тебя люблю. Пожалуйста, никогда об этом не забывай. Ты — мой единственный дом, моя вселенная. Спи сладко, мой котен». Голос Чонгука в этой записи был сонный, мягкий, лишенный его привычной защитной дерзости. Это была чистая, обнаженная нежность. Тэхен слушал её до тех пор, пока батарея телефона не садилась окончательно.

***

Он засыпал с разряженным мобильным в руках, чувствуя себя самым одиноким существом в этой вселенной, погребенным под лавиной фантомных слов. Сны стали для Тэхена единственным порталом в реальность, где Чонгук еще существовал. Но эти сны не приносили облегчения — они были болезненными, осязаемыми и слишком настоящими. Около пятнадцатого дня после катастрофы Тэхену приснился их дом. Всё было так, как раньше. Солнечное, яркое утро. На подоконнике цвели цветы, которые в реальной жизни уже давно засохли без ухода. Из кухни доносился умопомрачительный запах свежесваренного какао с корицей. Тэхен вошел в кухню, щурясь от яркого света, и замер. У плиты, повернувшись к нему спиной, стоял Чонгук. На нем были домашние серые штаны, волосы были забавно растрепаны, а на плечах сидело золотистое утреннее солнце. — Гу?.. — тихо позвал Тэхен, боясь пошевелиться. Чонгук обернулся. Его лицо озарила та самая, невероятно теплая улыбка, а пирсинг в губе поймал солнечный блик. — Ну наконец-то ты проснулся, соня, — весело сказал он, отставляя турку в сторону. — Твое какао почти остыло. Иди сюда. Тэхен сорвался с места. Он преодолел расстояние между ними в один миг, с разбегу врезаясь в широкую грудь альфы. Чонгук охнул, но крепко поймал его в свои объятия, прижимая к себе так сильно, что у Тэхена перехватило дыхание. Он чувствовал реальное, твердое тепло его тела, слышал, как бьется его сердце. — Чонгук… Боже, Чонгук, — Тэхен судорожно целовал его шею, плечи, утыкался носом в изгиб ключиц. — Мне приснился такой страшный сон. Мне приснилось, что тебя больше нет. Что была авария, и я остался совсем один. Это было так больно, Гу… Мое сердце… оно разрывалось. Чонгук ласково гладил его по спине, перебирая пальцами отросшие волосы омеги. Его объятия были надежными, как скала. — Тише, прелесть, тише. Я здесь. Смотри на меня, — Чонгук мягко взял его за подбородок, заставляя поднять глаза. Но в его взгляде Тэхен вдруг заметил странную, глубокую грусть. — Я всегда буду здесь. Но ты должен понять… — Что? Что я должен понять? — запаниковал Тэхен, замечая, как края солнечной кухни начинают медленно бледнеть, покрываясь серым, безжизненным туманом. Какао на плите превратилось в холодный пепел. — Тебе нужно просыпаться, Тэ-Тэ, — тихо, со слезами на глазах произнес Чонгук. — Нет! Не отпускай меня! — закричал Тэхен, мертвой хваткой вцепляясь в его мокрую от слез рубашку. — Я не хочу туда! Там холодно! Там тебя нет! — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, и его фигура начала растворяться в серой дымке. Тэхен проснулся от собственного крика. Он сидел на кровати, хрипло хватая ртом холодный воздух спальни, а его пальцы всё еще судорожно сжимали одеяло. На губах остался фантомный привкус корицы и горького пепла. Тэхен начал писать, это нельзя было назвать стихами, это всего лишь голос его боли. «Моё сердце остановилось не от болезни. Оно просто устало биться впустую, из ночи в ночь пытаясь докричаться до тебя сквозь тишину пустой спальни и бесконечное эхо твоих голосовых сообщений». «Самая страшная пытка на свете — это когда твой живой голос всё еще можно включить одной кнопкой в телефоне, но твоё сердце уже не запустить ни одной молитвой во вселенной. Я не умер сразу после тебя, Чонгук. Я просто медленно, день за днем, стирал себя из этого мира, потому что дышать без твоего тепла оказалось слишком больно». «Твоя куртка пахла тобой всё слабее, а твои голосовые сообщения с каждым днём казались всё более далёким эхом. Я закрыл глаза и позволил своему пульсу угаснуть не потому, что я сдался. Я просто пошёл на этот затихающий звук, зная, что на другом конце этой тишины ты снова держишь меня за руку». «Любовь — это когда один за секунду улетает в небо, а второй месяца заживо сгорает от холода на его половине кровати. Прости, Гу, я пытался дышать. Но воздух, в котором больше нет твоего тепла, оказался для меня ядом». «Врачи искали болезнь в моей груди, глупые… Они не понимали, что человеческое сердце физически не способно качать кровь, если его вторую половину навсегда засыпали сырой землёй. Мне было совсем не страшно умирать. Мне было невыносимо, смертельно больно каждое утро просыпаться». «Ты остался вечно живым в секундных записях на экране моего телефона, а я стал мертвецом в нашей некогда тёплой постели. Моя смерть не была мгновенной, Чонгук. Я просто три месяца медленно стирал себя из жизни, заменяя каждый свой выдох твоим записанным голосом, пока у моего сердца не закончились причины делать следующий удар».

***

Это случилось на пятидесятый день. Тэхен к тому времени уже почти не вставал, его тело медленно угасало, отказываясь принимать пищу. Ему приснился бескрайний, безжизненный берег. Вместо обычного песка под ногами была черная, холодная пыль, похожая на вулканический пепел. Серое, свинцовое небо низко висело над головой, а впереди шумел темный, пугающий океан, чьи волны с тихим шорохом набегали на берег. — Я так устал быть здесь без тебя. Забери меня. Чонгук наклонился и нежно, невесомо коснулся своими губами лба Тэхена. В эту секунду Тэхен почувствовал, как по его телу разливается невероятное, божественное тепло. Ему больше не нужно было бороться. Не нужно было делать эти мучительные, тяжелые вдохи. Тэхен протянул свою слабую, исхудавшую руку навстречу мужу. Его тонкие пальцы коснулись теплой ладони Чонгука, переплетаясь с его пальцами в их любимом, привычном жесте. Его бледные губы застыли в легкой, счастливой улыбке. В этот самый миг измученное, разбитое сердце Кима Тэхена сделало свой последний, тихий и бесконечно спокойный удар. И навсегда остановилось. Физическое тело омеги осталось лежать на кровати, укутанное в черную футболку Чонгука, с умиротворенным лицом, с которого навсегда исчезли следы страданий. А его душа, свободная и невесомая, наконец сделала свой первый полноценный вдох в объятиях любимого альфы, улетая далеко вверх, за пределы этого холодного, серого мира. …Любовь не заканчивается там, где останавливается пульс. Она не зарывается в холодную землю и не рассыпается пеплом под надгробными плитами. Истинная любовь — это вечный свет, который горит вопреки законам физики и времени. Тэхен не умер. Он просто закрыл глаза здесь, чтобы открыть их там, где его Чонгук уже держал для него горячую кружку самого лучшего в мире какао, укутывая их общие души в тепло, которое больше никогда, ни на одну секунду, не посмеет остыть.