Через ненависть

      Школьный коридор. Большая перемена. Гул голосов, смех, топот ног — всё сливается в единый сплошной шум, который бьёт по ушам. Пахнет столовой — жареным хлебом и котлетами, — потом, влажным воздухом от только что пришедших с улицы. Длинный коридор тянется от входа до лестницы, вдоль стен — краска облупилась, окна запотели от мороза, на подоконниках — горшки с чахлыми цветами. Свет ламп жёлтый, тусклый, одна из них моргает. За окнами — декабрьское небо, серое, тяжёлое, низкое. Снег идёт, медленно, лениво. Давит на стекло. Парадеев стоит у стены, ближе к выходу. Волосы у него белые — крашеные, неестественные, как бумага. Они падают на уши, закрывают их, доходят почти до середины шеи. Он смотрит в пол, бледное лицо застыло. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза скрыты за прядями волос. Руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Старшеклассник подходит ближе, дёргает его за прядь. Парадеев дёргается, но не поднимает головы. Волосы падают на лицо, закрывая его полностью. — О, смотрите. Белобрысый пидор. Саша молчит. Челюсть сжимается ещё сильнее, скулы напрягаются. Он не двигается. — Слышали? У него отец-уголовник, — говорит старшеклассник громко. Парадеев вздрагивает, поднимает голову. Волосы разлетаются в стороны, открывая лицо — бледное, почти серое. Глаза широко распахнуты, в них — ужас, смешанный с неверием. Он медленно, очень медленно поворачивает голову к Лёше. Губы приоткрыты, но ни звука не вырывается наружу. Деревяшкин стоит в трёх метрах у окна, спиной к запотевшему стеклу. Короткие тёмные волосы, руки в карманах брюк. Смотрит в пол. Лицо напряжено, брови сведены к переносице. Саша смотрит на него. Ждёт, надеется. В глазах — мольба, отчаяние. Он не понимает, что происходит. Не знает про фото. Не знает про шантаж. Не знает про разговор. Просто смотрит на друга. Лёша поднимает голову. Их взгляды встречаются. В глазах темноволосого — холод. Твёрдый, жестокий холод. Зрачки сужены, взгляд колючий, режущий. Брови нахмурены, губы скривлены в полоске. Он смотрит на Сашу, как на чужого. — У него папаша — зек, понятно? — голос Лёхи громкий, жёсткий, режущий. — Сидит за разбой. Позор ебаный. — кажется он сам себя не слышит. Слова падают в коридор, как камни. Несколько человек замирают, оборачиваются. Кто-то хихикает. Парадеев смотрит в глаза Деревяшкина. В его глазах — пустота. — И волосы белые, как у старой бабки, — добавляет старшеклассник. — Ты че, педик? Он не отвечает. Стоит, глядя в глаза другу, хотя уже вряд ли можно его так называть. Лицо каменное, неподвижное. Старшеклассник хлопает Деревяшкина по плечу: — Молодой, а уже правильный. Второй достаёт из кармана джинс пачку сигарет, протягивает. Лёша смотрит на неё, берёт. Саша медленно отводит взгляд, опускает голову. Волосы падают на лицо. Грудная клетка тяжелеет, будто туда положили горячий камень. Дышать становится трудно, появляется пустота в солнечном сплетении. В горле будто застревает ком, который невозможно проглотить. Парадеев разворачивается и идёт к гардеробу. Берёт свою куртку, натягивает. Руки дрожат, молния не слушается. Он дёргает её, застёгивает кое-как. Надевает шапку, наматывает шарф. Выходит на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Снег падает, медленный, липкий. Он идёт по школьному двору, не разбирая дороги. Снег хрустит под ногами. Холодно. Саша идёт, глядя перед собой пустыми глазами. Он не чувствует холода. Не чувствует ничего, кроме тяжести в груди. И вдруг по щеке скатывается первая слеза. Горячая. Вторая. Третья. Они катятся по щекам, смешиваясь со снегом, падают на куртку, на шарф. Он не вытирает их. Он просто идёт. Белые волосы намокают от снега, падают на лицо, но он не убирает их. Плечи дрожат. Доходит до старого панельного дома. Поднимается по лестнице. Заходит в квартиру. Тихо. Мать на работе. Он закрывает дверь, прислоняется к ней спиной, медленно сползает на пол. Сидит на полу, обхватив колени руками, и не вытирает слёз. Они катятся по щекам, падают на джинсы. Напоминают о том, что произошло несколько минут назад. Он не плачет — просто слёзы текут сами. Вспоминает лицо Лёши. Холодное. Чужое. И не понимает — за что.

***

Пустая квартира. Глубокий вечер после ссоры. Лёша сидит на полу. Холодно. За окном — снег, фонари горят жёлтым светом. Пачка сигарет в руке — та самая. Он смотрит на неё, вспоминает, как Саша смотрел на него в коридоре. Как он сломался. Хорошо, он заслужил это. Заслужил за то, что хотел уехать один. За то, что не сказал ему, за то, что вычеркнул его из совместной поездки, даже не спросив. Лёша злился. Он всё ещё злой. Думает о том, как Саша говорил своему знакомому: «Я уезжаю один, я передумал.» Как он не сказал ему ни слова и просто решил за них обоих. Значит, Саша не считал его важным. Значит, он ему никто. Он достаёт сигарету, зажигает. Первая затяжка приятно обжигает горло. Дым заполняет лёгкие, и на мгновение все мысли исчезают — остаётся только горечь на языке и тепло внутри. Он выдыхает медленно, следя за тем, как дым растворяется в воздухе. С каждой следующей затяжкой становится легче внутри — пустота заполняется привычным, почти успокаивающим чувством. Курит, не торопясь, смакуя каждый вдох. И вдруг он вспоминает, как сидел на стройке месяц назад. Саша сидел с Лешей рядом, уставший, потерянный. Он говорил: «Иногда мне кажется, что я не справлюсь.» Лёха обнял его, поцеловал в макушку, просто чтобы поддержать. Тогда ему казалось, что это правильно. А потом узнаётся, что кто-то снял это на камеру. На следующий день старшеклассник показал ему фото. Лёха видел чётко: экран телефона, их лица, объятие. И слышал голос старшеклассника: «Мы покажем это всем. Всей школе. Твоей маме. Или ты скажешь правду про его отца.» Лёха сжимает зубы. Он видит это снова. Свои руки, сжимающие телефон. Слышит свой голос: «Хорошо.» Тогда он не колебался. Он был пиздец, как зол, думал: «Саша хотел уехать без меня. Он предал меня первым. Значит, я имею право.» Но теперь, сидя здесь, с пустой пачкой в руках, он чувствует, как злость начинает смешиваться с чем-то другим. Он не даёт этому подняться. Он снова затягивается. Дым горький, но расслабляет. Лёша сжимает теперь пустую пачку. Комкает её. Бросает на пол. Он всё ещё злится на Сашу, который хотел уехать один. На старшеклассников, которые шантажировали его. На себя. Но внутри, под слоем злости, что-то шевелится. Деревяшкин встаёт, идёт к двери. Надевает куртку и выходит на улицу. Он не думает, куда идёт. Просто идёт. Ноги сами несут его вперёд. Мороз щипает лицо, снег хрустит под ногами. Лёша идёт и не замечает дороги. Он останавливается только тогда, когда поднимает голову и видит знакомый старый панельный дом. Дом Саши. Шатен смотрит на окно третьего этажа, свет горит. Жёлтый, тусклый. В этом свете он видит силуэт. Саша стоит у окна. Белые волосы падают на уши, скрывают половину лица. Но глаза смотрит вниз, прямо на Лёшу. Деревяшкин замирает на мгновение. Внутри — пустота, но что-то колит в груди. Он не хочет объяснять, не хочет мириться, не хочет видеть его глаза, которые смотрели на него в коридоре. Он не хочет связываться с ним, совсем. Темноволосый парень разворачивается и уходит быстрым шагом. Снег хрустит громче. Он не оборачивается. Он идёт вперёд, не разбирая дороги. Подальше, подальше от этого окна. От этого света. От этого человека. Блондин стоит у окна. Видит, как Лёша разворачивается и уходит. Быстро, не глядя. Как будто убегает, как будто ему противно здесь стоять. Саша сжимает штору, пальцы белеют. Закрывает окно ей. Свет гаснет. Лёша идёт по пустым дворам. Шаги быстрые, сбивчивые. Снег хрустит под ногами. Он не оглядывается. Он всё ещё зол, не осознал, не понял. Думает, что отомстил. Но внутри — пустота и злость. Он больше не хочет связываться с ним, он хочет забыть все моменты. Он хочет, чтобы всё это исчезло, но злость и пустота накатывают с новой волной.

***

Следующее утро. Школа. Лёша сидел на последней парте, смотрел в одну точку перед собой и не слышал ни слова из того, что говорила учительница. Голос у неё был ровный, монотонный, как гул электричества в проводах, и он плыл куда-то мимо, не задевая сознания. Вчерашний день всё ещё сидел в нём, но Лёша не хотел его вспоминать. Он сделал всё правильно, и точка. Саша сам виноват. Он оглянулся по сторонам, сам не зная зачем, и только тогда заметил, что Саши нет. Место рядом было пустым, стул стоял ровно, как будто на него никто никогда не садился. «Не пришёл», — промелькнуло в голове. Лёша пожал плечами и снова уставился в доску. Его это не касалось. Если Саша не хочет приходить — его проблемы. Но внутри что-то кольнуло, какая-то мелочь, которую он тут же задавил. Он вспомнил, как Саша смотрел на него в коридоре — растерянно, не понимающе. Как будто Лёша был виноват. Как будто это он предал, а не Саша, который хотел уехать на два месяца один, который не сказал ему ни слова. А ведь они договаривались вместе. Лёша помнил тот вечер на стройке, когда Саша смотрел на огни города и говорил: «Мы уедем на два месяца. Найдём работу, снимем комнату». И Лёша верил ему, кивал, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое от одной мысли, что они смогут прожить два месяца, будто начиная жизнь с чистого листа. Вдвоём. Целых два месяца. Только они. А потом этот разговор в коридоре, который Лёша услышал случайно, проходя мимо. Голос Саши, такой спокойный, будто речь шла о чём-то незначительном: «Я уезжаю на два месяца. Один». Последовал вопрос: «А Лёша?» И снова голос Саши: «Я передумал. Так будет лучше». Лёша тогда замер за углом, чувствуя, как внутри обрывается что-то важное. Два месяца. Они должны были провести их вместе. Саша сам придумал эту поездку, сам предложил, сам говорил о том, как они будут жить, работать, гулять по незнакомому городу. А потом просто взял и вычеркнул его из этих планов, даже не спросив. Даже не посмотрев в глаза. Решил, что Лёша не впишется в его новую, временную жизнь. Лёша не пошёл выяснять, не стал спрашивать, не стал требовать объяснений. Просто развернулся и ушёл, заталкивая обиду внутрь, в самую глубину, где она начала копиться и превращаться в злость. И когда старшеклассники прижали его с фото, эта злость оказалась как нельзя кстати. «Правильно сделал», — сказал он себе снова, отгоняя воспоминания. — «Он должен знать, как это больно. Он должен почувствовать то же, что и я. Два месяца, блять. Мы должны были уехать на два месяца. Он сам это придумал. А потом просто взял и решил, что я ему не нужен в его новой жизни. Что я — лишний. Что я — пустое место, которое можно просто стереть из планов». Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в окно. Снег за стеклом падал медленно, лениво, и это успокаивало. Он не хотел ни о чём думать. Просто ждал, когда закончатся уроки, чтобы уйти домой и забыться.

***

Дом Саши. Утро. Темнота в комнате была густой, непроницаемой. Шторы задёрнуты с вечера, свет не проникал даже в щели, и Саша лежал на кровати, глядя в потолок, которого не видел. Он слышал, как мать собирается на работу — шаги, звон посуды, шум воды, — но не пошевелился. Не мог. Тело будто налилось свинцом, руки и ноги отказывались слушаться, а внутри, под рёбрами, тяжелело от вчерашнего дня. Он не спал всю ночь. Пытался закрыть глаза, но перед ними снова и снова вставало лицо Лёши — холодное, чужое, жестокое. Тот взгляд, который он никогда не видел раньше, та усмешка, те слова, которые звучали в голове бесконечной пластинкой: «У него папаша — зек, понятно? Позор ебаный.» Саша сжимал одеяло в кулаках, стискивал зубы, но слёзы всё равно текли сами, без его воли, и он не вытирал их, потому что не видел смысла. Они катились по щекам, падали на подушку, оставляли мокрые следы, и он думал о том, как они сидели на стройке всего месяц назад, как Лёша обнимал его, как целовал, как говорил: «Всё будет нормально. Я рядом.» А потом Лёша стоит и смотрит на него как на чужого. Как на врага. И сказал то, что знал только он один. То, что было страшнее любой обиды. «Почему?» — этот вопрос пульсировал в висках, не давал успокоиться, но ответа не было. Саша не знал, что сделал не так. Он просто лежал в темноте и не мог заставить себя встать. Мать заглянула в комнату, спросила что-то, он не расслышал, просто покачал головой и отвернулся к стене. Слышал, как она вздохнула, закрыла дверь и ушла. Он не пошёл в школу. Не мог.

***

После занятий Лёша выскользнул из школы, засунул руки в карманы и направился домой. Снег хрустел под ногами, воздух был морозный, и это помогало. Он шёл и думал о том, что всё правильно. Саша не пришёл? Ну и пусть. Он сам выбрал такую судьбу, когда решил уехать на два месяца один. Когда не сказал ему. Когда просто ушёл вперёд, даже не посмотрев назад, как будто Лёша был пустым местом, которое можно просто стереть из планов. Два месяца. Они могли бы провести их вместе. А теперь пусть проводит их один. Как и хотел. Лёша остановился, поднял голову и увидел знакомый дом. Он смотрел на тёмное окно третьего этажа и чувствовал только глухую злость, которая согревала изнутри. «Ты хотел один? — мысленно обратился он к Саше. — Ты решил, что я не впишусь в твои планы? Что я буду мешать? Что я — лишний? Что эти два месяца тебе нужны без меня? Получай. Теперь ты совсем один. На все два месяца. Навсегда». Он развернулся и пошёл дальше, быстрым шагом, не оглядываясь. Снег хрустел под ногами, ветер дул в лицо, и Лёша повторял про себя: «Правильно. Всё правильно. Он заслужил». И злость внутри крепла, не давая думать о том, что на месте этой злости могло быть что-то другое.