Silver threads of fate

Солнце плавилось в чистом майском небе над Сеулом, словно кусок масла на раскалённой сковороде. Город гудел, дышал, жил своей обычной жизнью, совершенно не подозревая, что именно сегодня, в этот самый момент, судьба решила сыграть в одну из своих самых жестоких и одновременно прекрасных игр. Рэйни шла по тротуару в районе Мапхо, и её походка была невесомой, почти танцующей. Тяжёлые, густые волосы цвета расплавленного серебра, спускающиеся до самой поясницы, переливались при каждом шаге, словно шёлк под лунным светом. Это было её главное сокровище, её грива, её броня и её украшение одновременно. Идеально гладкие, холодного арктического оттенка без единого намёка на желтизну, они притягивали взгляды прохожих, но Рэйни этого даже не замечала. В её ушах играл любимый трек, тот самый, который она могла слушать на репите часами. Губы, мягкого пудрово-розового цвета, чуть приоткрылись, и она начала тихонько напевать, почти шёпотом. Её глаза, цвета тёмного янтаря, были полуприкрыты, а длинные ресницы, светлые у корней и темнеющие к кончикам, бросали на скулы лёгкую тень, создавая тот самый эффект «инея», который так поражал всех, кто осмеливался заглянуть ей в лицо. Она выглядела как ожившая иллюстрация к фэнтези-роману: высокая, тонкая, с очень нежными, «эльфийскими» чертами лица. Даже уши у неё были чуть заострёнными, не сильно, самую малость, но этого хватало, чтобы выделяться из толпы. Высокие, аккуратные скулы, узкий подбородок и ровный алебастровый оттенок кожи, который, казалось, светился изнутри, делали её похожей на дорогую фарфоровую куклу. И, как и подобает такой кукле, она выглядела невероятно хрупкой. Её движения, плавные и текучие, как вода, только усиливали это впечатление. Но внешность обманчива. Внутри этой фарфоровой статуэтки скрывался стержень из закалённой стали, выкованный годами боли и одиночества. Она родилась в России, в дождливом Санкт-Петербурге, но уже в пятнадцать лет судьба, а точнее — отчаянное желание сбежать, забросила её в Сеул. Мать-кореянка передала ей свою внешность, благодаря которой Рэйни совершенно не выделялась в корейской толпе. Единственное, что выдавало в ней иностранку, — это крошечный, почти незаметный акцент, который проскальзывал только в некоторых словах, делая её речь чуть мягче, чуть певучей. Она тщательно его скрывала, как и всё своё прошлое. Тяжёлое детство, родители, которым на неё было плевать с высокой колокольни, — всё это осталось там, за тысячи километров, в городе, где всегда идёт дождь. За восемь лет они ни разу не побеспокоились о ней по-настоящему. А если и звонили, то разговор неизменно заканчивался ссорой, оставляя после себя только горечь и пустоту. Эту пустоту она и заглушала музыкой, кофе и редкими, но тёплыми встречами с друзьями. Её целью было маленькое, уютное кафе, спрятавшееся в переулке. Оно было из тех мест, которые находишь случайно и потом возвращаешься туда снова и снова, чувствуя себя в безопасности. Рэйни толкнула дверь, и мелодичный звон колокольчика смешался с басами в её наушниках. Внутри пахло свежемолотым кофе и ванилью. Она подошла к стойке, сняла наушники и, чуть улыбнувшись, сделала заказ. Девушка-бариста, уже знавшая её, понимающе кивнула. Рэйни отошла в сторону, прислонившись к стене и наблюдая за тем, как готовится её напиток. Её длинные, изящные пальцы с идеальным маникюром цвета слоновой кости легонько отбивали ритм по бедру. Наконец, стакан с ледяным американо оказался в её руке. Она поднесла его к губам и сделала первый, самый долгожданный глоток. Крепкий, горьковатый, с приятной кислинкой вкус разлился по языку, и она от удовольствия зажмурила свои янтарные глаза, на секунду полностью отключаясь от реальности. Весь мир сузился до этого божественного вкуса. Именно в этот момент мир решил, что она достаточно расслабилась. С закрытыми глазами, всё ещё смакуя кофе, она сделала шаг вперёд, одновременно поворачиваясь, чтобы направиться к своему любимому столику у окна. Удар был внезапным и ощутимым. Она впечаталась лицом и грудью во что-то очень упругое и невероятно твёрдое. Стакан в её руке предательски дёрнулся, и тёмная, ледяная жидкость выплеснулась, заливая и её руку, и то самое препятствие, в которое она врезалась. Ледяной американо на ледяной воде. Классика. — Блять! — вырвалось у неё на русском, с той самой интонацией досады, которую поймёт любой человек, независимо от языка. Она резко распахнула глаза и уставилась на результат своей неуклюжести. И замерла. От неожиданности, от досады, от того, что увидела. Перед ней стоял не просто парень. Это была скала. Высокая, широкая, с рельефом мышц, который угадывался даже под свободной одеждой. Её взгляд заскользил вверх, минуя мокрую ткань, под которой явственно проступали очертания грудных мышц, минуя широкую шею и острый кадык, пока не уперся в лицо незнакомца. Светлые, коротко стриженные волосы, аккуратная, но мужественная линия челюсти. Прямой нос. Но главное — глаза. Темные, глубокие, с тяжелым, задумчивым взглядом, который сейчас был устремлен прямо на неё. В них не было злости или раздражения, скорее, что-то похожее на растерянность. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не от страха. От странного, щемящего чувства узнавания, хотя она была готова поклясться, что видит этого человека впервые в жизни. Парень стоял, замерев, и смотрел на расплывающееся по его белой футболке кофейное пятно. Он как раз собирался сделать шаг в сторону, чтобы пропустить кого-то, и совершенно не ожидал, что стройная сереброволосая девушка с закрытыми глазами на полной скорости влетит прямо в его грудь. — Ох, простите! — выдохнул он, и его голос оказался именно таким, каким она его себе уже представила: низким, спокойным, с мягким тембром. Он отступил на полшага назад, глядя то на неё, то на свою безнадёжно испорченную футболку. — Ради Бога, простите. Я не заметил вас. — Нет-нет, это я виновата! — быстро заговорила Рэйни уже на корейском, чувствуя, как к щекам приливает краска. Она стряхнула капли кофе с руки. — Я… я шла с закрытыми глазами, как дура. Ваша футболка… Мне так жаль. Она начала лихорадочно рыться в своей маленькой сумочке в поисках салфеток. Её длинные пальцы дрожали. Не от страха, а от странного, внезапного смущения, которое затопило её с головой. Чан, а это был именно он, смотрел на эту суету и чувствовал себя полным идиотом. Он стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд от её волос. Они были невероятные. Он никогда не видел такого оттенка — настоящего, живого серебра, струящегося и переливающегося. А когда она подняла на него свои глаза, огромные, янтарные, с этой потрясающей бахромой ресниц, он забыл, как дышать. Эльфийка. Самая настоящая эльфийка из сказок, которые ему читала мама в далёком Сиднее. Он сам родился в Австралии, в солнечном Сиднее, в семье чистокровных корейцев. Переезд в Сеул в тринадцать лет стал для него серьёзным испытанием, но он справился. Его корейский был идеален, без малейшего акцента, а воспитание, привитое родителями, сделало его тем, кем он был сейчас: человеком с безупречными манерами. И сейчас, глядя на эту хрупкую, расстроенную девушку, он чувствовал себя последним неуклюжим медведем, который посмел стоять у неё на пути. — Да перестаньте, это пустяки, — наконец выдавил он, когда она всё-таки нашла пачку салфеток и начала беспомощно промокать пятно на его груди. Её прикосновения, даже через влажную ткань и салфетку, были лёгкими, словно дуновение ветра. Он аккуратно перехватил её запястье, останавливая. Её кожа была прохладной и невероятно нежной. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Это всего лишь футболка. Рэйни замерла. Его рука на её запястье была тёплой и большой. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами. Время будто застыло. В кафе, полном людей, в центре шумного Сеула, в самый обычный солнечный день, они стояли друг напротив друга, и между ними происходило что-то, чему не было названия. В его тёмных глазах она увидела не раздражение или досаду, а… заботу? Искреннее беспокойство. Он переживал не из-за испорченной вещи, а из-за неё, из-за того, что она расстроилась. Эта простая, человеческая реакция была для неё как удар под дых. Она не привыкла к такому. Совсем не привыкла. — Но… — прошептала она. — Никаких «но», — мягко, но настойчиво сказал он и улыбнулся. Его улыбка преобразила его серьёзное лицо, сделав его ещё более привлекательным. — Это моя вина. Я должен был смотреть, куда иду. Вы не обожглись? Кофе был горячий? — Ледяной, — выдохнула она, чувствуя себя полной дурой. — Уже хорошо, — он отпустил её руку, и Рэйни сразу же ощутила острую потерю этого тепла. — Позвольте, я куплю вам новый кофе. В качестве извинений. — Что? Нет! — запротестовала она. — Это я должна купить вам новую футболку, а не вы мне кофе! Они оба замолчали на секунду, а потом одновременно издали смешок — нервный, неловкий, но уже гораздо более лёгкий. — Меня зовут… — начал было он, делая шаг чуть ближе, как раз в тот момент, когда у неё в сумочке зазвонил телефон. Резкая трель вернула их в реальность. Рэйни вздрогнула и, бросив на него извиняющийся взгляд, полезла за телефоном. Это была Ханна. — Да, Ханна, подожди секунду, — ответила она, и в её голосе прорезался тот самый мягкий, певучий акцент, который она так тщательно скрывала. Она прижала трубку к плечу и снова повернулась к Крису. — Извините, мне нужно идти. Простите меня ещё раз! — Подождите! Ваш кофе! — крикнул он ей вслед, но она уже спешила к выходу, всё ещё прижимая телефон к уху. Она услышала его, но лишь махнула на прощание рукой, сжимая в другой бесполезные, мокрые салфетки. Чан остался стоять посреди кафе, глядя на закрывшуюся за ней дверь. На его футболке расплывалось уродливое коричневое пятно, а в голове была звенящая пустота. Он даже не успел спросить её имя. Блять. Он вышел из кафе на автомате, засунув руки в карманы. Солнце светило всё так же ярко, город шумел всё так же громко, но всё это было каким-то ненастоящим, как декорация. Внутри него поселилось странное, тянущее чувство, какого он не испытывал никогда раньше. Он пытался анализировать. Ну, столкнулся с красивой девушкой. Ну, пролил на себя кофе. С кем не бывает? Но почему тогда в груди так ноет? Почему перед глазами всё ещё стоит её образ? Он вспомнил её глаза. Нет, он смотрел не в них, он смотрел внутрь них. В ту бездонную, янтарную пропасть, где плескалась смесь уязвимости и какой-то скрытой, глубинной боли, которую он смог почувствовать за долю секунды. Он увидел за внешностью эльфийской принцессы одинокую, потерянную девочку, которая привыкла рассчитывать только на себя. Его воспитание, его внутренняя потребность защищать и оберегать взвыли в нём, как сирена. Он физически ощутил потребность найти её, просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Что она не грустит. Что ей кто-то купил этот чёртов кофе. Он провёл рукой по своим светлым волосам, пытаясь стряхнуть наваждение. Надо возвращаться в студию. Работа. Звонки. Переговоры. Вечерняя тренировка. Его жизнь была расписана по минутам. В ней не было места для глупых, романтических сцен из дорам. Но какая-то часть его души, самая глубокая, осталась стоять в том кафе, глядя на закрывающуюся дверь. Вечером, лёжа в постели, он пялился в потолок, прокручивая в голове каждое мгновение их встречи. Снова и снова. Её голос. Её «Блять!» — такое искреннее и живое. То, как она сказала «подожди секунду» с акцентом. Русский! Этот мягкий, переливчатый акцент сводил с ума. Хоть он и не знал язык, он его отличил. Она была иностранкой, но выглядела как кореянка. Загадка. И она исчезла, не оставив и следа. На следующее утро он проснулся с чётким ощущением, что потерял что-то жизненно важное. Он чувствовал холод. Не физический, нет. В комнате было тепло. Это был холод изнутри. Пустота, которая свернулась клубком где-то под сердцем и тихо, но настойчиво ныла. Он машинально проверил телефон. Пусто. Конечно, пусто. Он, Бан Кристофер Чан, человек, который всегда всё контролирует, который построил свою карьеру на стратегическом мышлении и умении общаться с людьми, допустил самую глупую ошибку в своей жизни. Он упустил что-то невероятно важное, и это осознание разъедало его изнутри сильнее, чем любая неудача в бизнесе. Проснувшись тем же утром, Рэйни сразу поняла: что-то не так. Она лежала в своей уютной квартире, солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотые полосы. Но всё это не приносило обычного чувства покоя. Внутри была пустота. Глубокая, высасывающая, знакомая до тошноты. Именно это чувство она испытывала последние восемь лет, каждый грёбаный день. Чувство, что ты никому не нужна. Что о тебе не беспокоятся. Что ты — просто пустое место. Она резко села на кровати, обхватив колени руками. Её серебряные волосы рассыпались по плечам. В голове тут же всплыло вчерашнее происшествие в кафе. Мужчина. Его грудь. Его глаза. Его улыбка. И этот его жест, когда он остановил её, промокающую пятно. Не «Отвали, дура», не раздражённый взгляд, а искреннее беспокойство. Он переживал, не обожглась ли она. Она снова почувствовала тепло его руки на своём запястье. И это воспоминание было единственным, что хоть немного согревало ту ледяную пустоту, которая разверзлась в груди. Господи, как же жалко. Она даже имени его не спросила. Номер. Инстаграм. Хоть что-нибудь. Она просто сбежала, как трусливая мышь, прикрываясь звонком Ханны. День в университете прошёл как в тумане. Она, обычно сосредоточенная и внимательная, сегодня витала в облаках. Её длинные пальцы крутили ручку, но не записывали ни слова из лекции. Взгляд янтарных глаз был устремлён в одну точку. Она искала в толпе студентов светлую макушку. В каждом высоком парне ей мерещилась его атлетичная фигура. Это становилось наваждением. — Рэй? Рэйни! — голос Феликса, её друга, вывел её из оцепенения. Он смотрел на неё с явным беспокойством, его обычно весёлое лицо было серьёзным. — Ты где витаешь? Я тебя уже пять минут зову. Что случилось? Рядом с ним стояли Сынмин и Ханна. Сынмин, как всегда, невозмутимый и собранный, скрестил руки на груди. Ханна, девушка с короткой стрижкой и острым, как бритва, умом, прищурилась, сканируя подругу. — Всё нормально, — отмахнулась Рэйни, попытавшись улыбнуться. Улыбка вышла блёклой и неубедительной. — Просто не выспалась. — Не выспалась? — переспросил Феликс, недоверчиво хмурясь. — Ты с самого утра выглядишь так, будто потеряла свой любимый плейлист и не можешь найти. — Или кошелёк, — добавил Сынмин. — Или смысл жизни. — Так, стоп, — Ханна, не терпящая полумер, села на стул напротив и вперилась в Рэйни взглядом. — Это всё из-за того парня, да? Из-за которого ты вчера так резко бросила трубку? Рэйни дёрнулась, как от удара током. Она не говорила Ханне, почему она была такой взвинченной, когда перезвонила ей вчера. Просто сослалась на мелкую неприятность. — С какого ещё парня? — оживился Феликс. Его глаза, полные любопытства, загорелись. — Рэй, ты что, с кем-то познакомилась? — Нет, — резче, чем хотелось, ответила Рэйни. — Просто… столкнулась кое с кем. Буквально. В кафе. Ничего особенного. — Ничего особенного, из-за чего ты весь день как амёба? — Ханна скептично изогнула бровь. — Рассказывай. Давай, мы же видим, тебя что-то гложет. И Рэйни сдалась. Она не умела врать друзьям, особенно этим троим. Они были единственными, кто поддерживал её в этой чужой стране без лишних вопросов, кто стал её настоящей, обретённой семьёй. Она рассказала им всё. О столкновении, о пролитом кофе, о его реакции, об этом его взгляде, который она не могла забыть. О своих дурацких чувствах. — Понимаете, — её голос дрогнул, — он посмотрел на меня так… будто я имею значение. Будто он действительно испугался, что я обожглась этим дурацким ледяным кофе. Это было так… странно. Я не привыкла к такому. В её словах было столько скрытой, застарелой боли, что друзья переглянулись. Все они знали её историю. Знали о родителях, которые никогда не беспокоились. Знали, что для Рэйни простое человеческое участие было чем-то экстраординарным. — И ты даже имени его не спросила? — спросил Сынмин, качая головой. — Гениально. — Сынмин! — шикнула на него Ханна. — Не дави. Но он прав, Рэй. Если он тебя так зацепил, почему ты просто не вернулась? — Я не могу, — прошептала она, опуская глаза. — Это глупо. И я не знаю, как его найти. Я ничего о нём не знаю. Только то, что у него очень твёрдая грудь и добрая улыбка. — Уже неплохо, — хмыкнул Феликс. — Значит, план такой. Мы начинаем операцию «Найти мистера Твёрдая Грудь». Тем временем, в просторной, залитой светом студии, атмосфера была не менее напряжённой, хоть и по другому поводу. Чан сидел за пультом и тупо смотрел на экран монитора. Звуковые дорожки были сведены отвратительно, но ему было плевать. Он не мог сосредоточиться. Мысли были заняты исключительно сереброволосой эльфийкой. Он перерыл всё. Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Вбивал в поиск все возможные запросы: «кафе Мапхо», «серебряные волосы», «янтарные глаза», «кофе». Результат был нулевой. Он перешёл в мессенджеры, пролистывал открытые чаты в Какао, надеясь на чудо. Вдруг она есть в какой-нибудь общей группе? Но нет. Как найти человека, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что у неё твёрдый лоб, серебряные волосы и русский акцент? Это было похоже на поиск иголки в стоге сена, будучи слепым и без рук. Отчаяние накатывало волнами. — Чан-хён, — голос Минхо, его друга и коллеги, разрезал тишину студии. Минхо, грациозный и смертельно спокойный, как сытый хищник, стоял в дверях. — Ты сломался? — Я в порядке, — буркнул Чан, не отрывая взгляда от монитора, где было открыто уже пятое приложение для знакомств, которое он скачал, чтобы пролистать профили в районе встречи в надежде, что она там зарегистрирована. — Нет, не в порядке, — в комнату вошёл Чанбин, коренастый и мускулистый, воплощение силы и напора. — Ты уже битый час смотришь в пустой проект. Ты не пил кофе утром. И, что самое невероятное, ты не смеялся ни над одной из моих шуток за весь день. Это клинический случай. Следом за Чанбином в студию вплыл Хёнджин, высокий, с аристократическими чертами лица и неизменной чашкой чего-то травяного в руке. Он ничего не сказал, просто встал рядом с Минхо, с интересом разглядывая поникшего лидера их маленькой команды. — Вы не понимаете, — Чан наконец откинулся на спинку кресла и потёр лицо ладонями. — Вчера я встретил девушку. В студии повисла тишина. Потом Чанбин присвистнул. — Ну, наконец-то! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — А то мы уже начали подозревать, что ты у нас с пультом помолвлен. — Заткнись, — беззлобно отозвался Чан. — Я встретил её, и я… Я, кажется, облажался. — Что значит «облажался»? — Минхо прищурился. — Ты её обидел? — Нет! Конечно, нет. Я просто… не спросил её имени. И телефона. И вообще ничего. Она врезалась в меня, мы пролили кофе, я, как последний идиот, стоял и смотрел на её волосы, а потом она убежала. — Какие волосы? — заинтересованно спросил Хёнджин, делая глоток из своей чашки. — Серебряные, — выдохнул Чан, и в его голосе было столько тоски, что друзья снова переглянулись. — Длинные, до пояса. Как лунный свет. И глаза… янтарные. С такими ресницами, будто иней. Она похожа на эльфийку. И у неё был акцент. Мягкий, русский. Она выругалась по-русски, и я чуть не умер. А потом она ушла. В студии повисла тишина. Друзья переглянулись. Минхо скрестил руки на груди, прищурившись. Чанбин перестал улыбаться. Даже Хёнджин поставил свою травяную чашку на стол, внимательно вглядываясь в лицо своего друга. Таким они его ещё не видели. — Погоди, — сказал Чанбин медленно. — Ты хочешь сказать, что ты, Бан Кристофер Чан, который может очаровать кого угодно, который ведёт переговоры на миллиардные контракты, просто стоял и смотрел на её волосы, как баран на новые ворота? — Да! — Чан в отчаянии всплеснул руками. — Именно так! Я не мог пошевелиться. Я не мог ничего сказать, кроме грёбаных извинений. Она смотрела на меня, а я видел только её глаза. И всё. Мир схлопнулся. — Звучит как любовь с первого взгляда, — задумчиво произнёс Хёнджин. — Я читал о таком. — Это не любовь с первого взгляда, — резко ответил Чан, и его голос был полон боли. — Это что-то другое. Как будто я нашёл часть себя, которую потерял до того, как родился. И тут же снова её потерял. Понимаете? Он оглядел лица друзей. Они не понимали. Но они видели, что их лидер, их скала, их самый собранный и спокойный друг, сейчас находится на грани нервного срыва. — Ладно, — Минхо подошёл и сел на соседний стул. — Рассказывай ещё раз. Всё до мельчайших подробностей. Каждую деталь. И Чан рассказал. О том, как она шла с закрытыми глазами, наслаждаясь кофе. О её «Блять!», таком искреннем. О её смущении. О том, как дрожали её пальцы, когда она искала салфетки. О том, какой прохладной и нежной была её кожа, когда он остановил её руку. О том, как она сказала «подожди секунду», и как её акцент звучал как музыка. О том, как она ушла, махнув рукой. — Я даже не знаю её имени, — закончил он. — Я искал её во всех соцсетях. По геолокации, по тегам, по всему. Я скачал четыре приложения для знакомств и пролистывал профили, надеясь найти её фото. Ничего. Как призрак. — Это плохо, — сказал Чанбин. — Но не безнадёжно. — Что ты предлагаешь? — спросил Хёнджин. — Мы идём в это кафе, — заявил Чанбин, стукнув кулаком по ладони. — И будем сидеть там, пока она не вернётся. Она местная, раз ходит туда. Значит, вернётся. Это лишь вопрос времени. — Гениально, — фыркнул Минхо. — Ты предлагаешь устроить засаду в кафе на неделю? А если она ходит туда раз в месяц? — Мы можем оставить наши контакты у бариста! — предложил Хёнджин. — Описать девушку. Если она постоянный клиент, её узнают. И передадут ей сообщение. Чан вскинул голову. Это была идея. Слабая, призрачная, но хоть какая-то. — А что, если она не постоянный клиент? — спросил он. — Что, если она зашла туда случайно? Как я? — Тогда мы будем искать по-другому, — Минхо говорил спокойно, но его голос звучал убедительно. — Мы задействуем все наши связи. У тебя есть знакомые в универах? В языковых школах для иностранцев? Она говорила с русским акцентом, значит, она либо студентка, либо преподаватель. Мы найдём её. Чан вдохнул. Ледяная пустота в груди немного отступила, сменившись слабой, трепещущей надеждой. У него были друзья. Они не дадут ему утонуть в этом отчаянии. — Спасибо, — сказал он. — Правда, спасибо. — Потом скажешь спасибо, когда найдёшь свою эльфийскую принцессу, — усмехнулся Чанбин. — А сейчас — за работу. --- Последующие дни превратились для Рэйни в сущий кошмар. Жизнь стала похожа на бесконечную сюрреалистичную картину, полную разочарований и ложных надежд. Они с Ханной, Феликсом и Сынмином прочёсывали улицы Сеула. Они возвращались в то самое кафе каждый день, иногда дважды в день. Заказывали кофе, сидели часами, гипнотизируя дверь. Рэйни вздрагивала от каждого звона колокольчика. Каждый высокий мужчина со светлыми волосами заставлял её сердце сначала падать в пятки, а потом разбиваться на миллион осколков, потому что это был не он. Но только Рэйни не учла, что они сидят в другом кафе. На этом углу было два похожих кафе. Рэйни тогда шла с музыкой и не обратила внимание, в какое именно они зашли. И по закону подлости, они сидели в кафе на другой стороне угла, то есть не там, где они встретились Она стала похожа на привидение. Её «эльфийские» черты лица заострились, кожа приобрела почти болезненную бледность. Она практически не ела, пила только американо, который теперь имел привкус горечи не только от кофейных зёрен, но и от её собственной глупости. Движения, раньше плавные и текучие, стали нервными и рваными. Она всё так же выглядела хрупкой, но теперь эта хрупкость казалась стеклянной — тронь, и рассыплется. Пустота внутри неё росла с каждым днём. Это было уже не просто знакомое чувство одиночества. Это была фантомная боль. Как будто у неё ампутировали конечность, которой у неё никогда не было, но без которой она теперь не могла жить. Это напоминало ей о родителях. О том, как она, будучи ребёнком, ждала от них звонка. Ждала хоть какого-то знака внимания, беспокойства. А в ответ — тишина. Или, что ещё хуже, формальные разговоры, перетекающие во взаимные упрёки и скандалы. Тогда она сбежала от этой пустоты за тысячи километров. Но теперь пустота сама нашла её, приняв образ незнакомца с глазами цвета тёмного шоколада. — Рэйни, хватит, — голос Ханны звучал твёрдо. Они сидели в том самом кафе, и Рэйни в тысячный раз смотрела в свою чашку, будто надеясь увидеть в кофейной гуще его лицо. — Это переходит все границы. Ты сохнешь по человеку, которого видела пять минут. Это нездорово. — Отвали, Ханна, — огрызнулась Рэйни. Она редко позволяла себе грубость, но сейчас была на пределе. — Ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? — Ханна не обиделась, она была слишком встревожена. — Того, что ты уже неделю ходишь, как зомби? Того, что ты пропустила все дедлайны по проекту? Того, что Феликс уже боится шутить при тебе, чтобы ты не разревелась? Посмотри на себя! Ты разваливаешься на куски из-за мужика, который даже не знает твоего имени! — Да! — взорвалась Рэйни, и её глаза, янтарные и прекрасные, наполнились слезами. — Потому что он посмотрел на меня так, как никто никогда не смотрел! Как будто я что-то значу! Как будто я — не пустое место! А мои родители… они… сука, они ни разу за все эти годы даже не спросили, жива ли я! А он, чужой человек, испугался, что я обожглась ледяным кофе! Он испугался за меня! Это, блять, единственное проявление заботы от человека, с которым у меня была хоть какая-то связь за долгое время! Слова вырвались из Рэйни, как лава из вулкана, который слишком долго спал. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя, как горячие слёзы катятся по алебастровым щекам, оставляя мокрые дорожки. В кафе повисла звенящая тишина. Феликс замер с приоткрытым ртом, так и не донеся круассан до рта. Сынмин, обычно невозмутимый как статуя Будды, медленно выпрямился на стуле, и его глаза потемнели от беспокойства. И только Ханна смотрела на неё с выражением, в котором смешались боль, понимание и стальная решимость. Рэйни тут же захотелось провалиться сквозь землю. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — грубо, по-детски, размазывая тушь, о которой она сегодня даже не вспомнила. — Простите, — прошептала она, отводя взгляд. — Я не должна была... Это всё из-за недосыпа. Я... — Сядь, — голос Ханны прозвучал не как просьба, а как приказ. Она подвинулась, освобождая место на диванчике рядом с собой. — Сядь и не смей извиняться за свои чувства. Рэйни колебалась секунду. Её инстинкт самосохранения, отточенный годами одиночества, кричал ей бежать. Спрятаться. Переждать бурю в своём коконе, как она делала всегда. Но ноги вдруг стали ватными, а в груди поселилась такая свинцовая тяжесть, что она просто не могла сделать ни шагу. Она опустилась на диван рядом с Ханной, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать себя в целости. Феликс отложил свой злосчастный круассан и подался вперёд, его веснушчатое лицо было искажено тревогой. — Рэй, — начал он мягко, — мы знали, что у тебя всё непросто с семьёй. Но ты никогда не говорила, что всё настолько... — Потому что это стыдно, — перебила его Рэйни, глядя в одну точку на столе. — Стыдно признаться, что ты никому не нужна. Даже собственным родителям. Сынмин ничего не сказал. Он просто встал, подошёл к стойке и через минуту вернулся с новым стаканом американо — без льда, потому что знал, что у неё мёрзнут руки, когда она нервничает. Он поставил стакан перед ней и легонько сжал её плечо, прежде чем вернуться на своё место. Этот жест, такой простой и такой заботливый, едва не вызвал у Рэйни новый поток слёз. — Дело не только в родителях, да? — спросила Ханна, внимательно вглядываясь в лицо подруги. — Дело в этом парне. И в том, что ты почувствовала, когда он на тебя посмотрел. Рэйни обхватила тёплый стакан ладонями, пытаясь впитать хоть немного тепла. Она чувствовала себя потерянной. Не просто грустной, не просто одинокой. А именно потерянной — как будто она шла по знакомой улице, свернула не туда и вдруг оказалась в чужом районе без карты, без телефона, без малейшего понятия, как вернуться обратно. Как будто она — бездомная, которой некуда идти. Это было чувство тотальной дезориентации в пространстве собственной жизни. — Когда он остановил мою руку, — начала она, и голос её звучал глухо, словно издалека, — я почувствовала себя... видимой. Понимаете? Не просто объектом, который врезался в него и пролил кофе. А человеком. Девушкой, которая могла обжечься. Он даже не думал о своей дурацкой футболке. Он думал обо мне. — И ты хочешь найти его, чтобы что? — спросил Сынмин, и в его вопросе не было ни капли скепсиса, только искреннее желание понять. Рэйни подняла на него свои янтарные глаза, в которых всё ещё поблёскивали слёзы, делая их похожими на драгоценные камни под водой. — Я не знаю, — честно ответила она. — Просто... чтобы убедиться, что он настоящий. Что мне не показалось. Что где-то в этом чёртовом мире есть человек, который способен посмотреть на меня и увидеть не пустое место, а... меня. Рэйни. Кан Рэйни, у которой нет никого, кроме вас троих. В этот момент Феликс издал какой-то сдавленный звук и, вскочив со своего места, плюхнулся на диван с другой стороны от Рэйни, заключая её в объятия вместе с Ханной. Получился нелепый, тесный, но невероятно тёплый «бутерброд» из друзей. — У тебя есть мы, — сказал он, и его обычно весёлый голос звучал непривычно серьёзно. — И мы никуда не денемся, слышишь? Даже если ты будешь врезаться в каждого встречного парня и проливать на него кофе. Мы будем рядом. — И мы поможем тебе найти его, — добавила Ханна, поглаживая Рэйни по серебряным волосам. — Если он сделал так, что ты почувствовала себя живой, значит, он стоит того, чтобы его искать. Сынмин не присоединился к групповым объятиям — он был не из тех, кто любит тактильный контакт. Но он посмотрел на Рэйни своим спокойным, уверенным взглядом и сказал то, что она запомнит навсегда: — Ты не пустое место, Рэй. Ты — целая вселенная. И если этот парень смог это увидеть за пять секунд, то он либо гений, либо твоя судьба. А скорее всего — и то, и другое. Рэйни слабо улыбнулась сквозь слёзы. Ледяная, сосущая пустота внутри неё никуда не делась, но теперь она была не одна в этой пустоте. Рядом были они — её настоящая семья. И это знание давало ей силы продолжать поиски. --- В то же самое время, на другом конце Сеула, в просторной студии, пропитанной запахом кофе и звукоизоляционных панелей, царила своя, особая атмосфера напряжения. Чан сидел в кресле, развернувшись к друзьям, и чувствовал себя так, будто его душу вывернули наизнанку. — Я облажался, — повторил он, и эти слова уже звучали как мантра. — Я, блять, облажался. — Мы это уже слышали, — Минхо сидел на подоконнике, скрестив руки на груди, но его тон был не ехидным, а скорее задумчивым. — Ты можешь рассказать нам не о том, что ты сделал не так, а о том, что ты почувствовал? Почему именно она? Чан поднял глаза на друга. Минхо всегда умел задавать правильные вопросы — те, которые прорезали всю шелуху и добирались до самой сути. — Она была... — он запнулся, подбирая слова. — Ты когда-нибудь видел что-то настолько красивое, что у тебя перехватывает дыхание? Не просто «симпатичная девушка». А как произведение искусства, которое ты не понимаешь, но чувствуешь каждой клеткой. — Уточни, — потребовал Хёнджин, который, как истинный ценитель эстетики, хотел деталей. Чан закрыл глаза, восстанавливая в памяти её образ. — У неё серебряные волосы, — начал он, и его голос невольно смягчился, стал каким-то... благоговейным. — Не крашеные. Натуральные. Холодного, арктического оттенка, как свет луны. Длинные, до пояса. Они переливались при каждом движении, как шёлк. Я никогда не видел такого цвета. Это невозможно забыть. — Волосы — это хорошо, — кивнул Чанбин, устраиваясь на диване поудобнее. — Что ещё? — Лицо, — Чан открыл глаза, но смотрел куда-то в пространство, словно видел её перед собой. — У неё очень тонкие, изящные черты. Высокие скулы, узкий подбородок. Кожа светлая, почти светящаяся изнутри, как фарфор. И уши — вы не поверите — у неё немного заострённые уши, как у эльфа. Это звучит странно, но это самое очаровательное, что я видел в жизни. Она похожа на существо из другого мира. Слишком хрупкая, слишком совершенная для этого грёбаного Сеула с его пробками и неоновыми вывесками. — А глаза? — тихо спросил Хёнджин. — Глаза, — выдохнул Чан. — Цвета тёмного янтаря. Глубокие, тёплые. Но в них было что-то ещё. Какая-то затаённая грусть. Как будто она привыкла к тому, что мир причиняет ей боль. И в то же время — смешинка, спрятанная где-то на дне. Как будто она знает какой-то секрет, которым не хочет делиться. И ресницы... у неё ресницы, как иней. Светлые у корней и тёмные на кончиках. Они создают такой эффект, будто её глаза покрыты кристалликами льда. В студии повисла тишина. Чанбин присвистнул. Минхо задумчиво потёр подбородок. Хёнджин выглядел так, будто ему только что описали персонажа его любимой манги. — Слушай, — сказал Чанбин наконец, — если бы я не знал тебя столько лет, я бы сказал, что ты описываешь галлюцинацию. Но я тебя знаю. И я вижу, что ты говоришь серьёзно. — Я серьёзен как никогда, — Чан подался вперёд, уперев локти в колени и сцепив руки в замок. — Но внешность — это не главное. Главное — то, что я почувствовал, когда она подняла на меня глаза. — И что же ты почувствовал? — спросил Минхо. — Как будто я нашёл что-то, что искал всю жизнь, даже не зная об этом, — голос Чана стал ниже, глубже. — Как будто все мои инстинкты, всё моё воспитание, вся моя потребность защищать — всё это включилось одновременно. Она стояла передо мной, такая хрупкая, и извинялась за то, что пролила кофе, а я думал только о том, чтобы она не плакала. Чтобы ей не было грустно. Чтобы у неё всё было хорошо. Я не знаю её имени, но я уже готов перевернуть этот город вверх дном, чтобы найти её и просто... убедиться, что с ней всё в порядке. — Ты же понимаешь, что это иррационально? — спросил Минхо, но в его вопросе не было осуждения. — Да, — согласился Чан. — Но мне плевать. Я чувствую себя дерьмово. Как будто я потерял часть себя. И единственное, что может это исправить, — это снова её увидеть. — Тогда мы найдём её, — твёрдо сказал Чанбин, вставая с дивана. — Хватит сидеть здесь и страдать. У тебя есть мы. И мы не успокоимся, пока ты не встретишь свою эльфийскую принцессу снова. Хёнджин кивнул, уже доставая телефон, чтобы продумать план поисков. Минхо спрыгнул с подоконника и подошёл к Чану, кладя руку ему на плечо. — То, что ты чувствуешь, — сказал он тихо, — это не слабость. Это то, что делает тебя человеком. И мы поможем тебе. Чан поднял глаза на друзей и впервые за несколько дней почувствовал, что лёд в его груди дал трещину. --- Вечер опустился на Сеул как-то незаметно, по-воровски. Только что небо было просто пасмурным, а через минуту оно уже налилось свинцом, обещая дождь. Рэйни вышла из кафе, оставив друзей внутри — она сказала им, что хочет побыть одна. Ханна попыталась возразить, но Сынмин остановил её, едва заметно покачав головой. Они понимали: иногда человеку нужно потеряться, чтобы найтись. Она шла по улице, не разбирая дороги, засунув руки в карманы лёгкой джинсовой куртки. Та самая потерянность, о которой она говорила, теперь ощущалась физически — как будто её внутренний компас сломался и стрелка бешено вращается, не в силах указать направление. Она не знала, куда идти. Не знала, что делать. У неё не было плана, не было зацепок, не было ничего, кроме этого тянущего, ноющего чувства под сердцем. Ноги сами принесли её к автобусной остановке. Она даже не посмотрела на номер маршрута — просто зашла в подъехавший автобус, приложила карту к валидатору и села на свободное место у окна. Зачем? Куда она едет? Она не знала. Просто не могла сидеть на месте. Ей казалось, что если она будет двигаться, то, возможно, вселенная сжалится над ней и подкинет какую-нибудь подсказку. Автобус был полупустой. Пара студентов в наушниках, пожилая женщина с тележкой для продуктов, уставший офисный работник, дремлющий в углу. Обычный вечерний рейс. Обычные люди, у каждого из которых своя жизнь, свои заботы, свои потерянности. Рэйни прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела, как мимо проплывают огни вечернего Сеула — неоновые вывески, светофоры, фары машин. Всё это было таким далёким, таким нереальным. Автобус мягко покачивался. Тепло салона, монотонный гул двигателя и её собственная усталость сделали своё дело. Рэйни не заметила, как её веки отяжелели, а дыхание стало ровным и глубоким. Она провалилась в сон — неглубокий, тревожный, но такой яркий, какой бывает только на границе между явью и забытьём. Ей приснилась площадь. Это была площадь Кванхвамун — сердце Сеула, место, где история встречается с современностью. Во сне она была залита странным, золотисто-серым светом — не дневным и не ночным, а каким-то пограничным, будто само время застыло в нерешительности. Площадь была пуста. Ни туристов, щёлкающих фотоаппаратами, ни офисных работников, спешащих на обед, ни уличных музыкантов. Только ветер гулял между колоннами, да где-то вдалеке шумел невидимый фонтан. А в центре площади стоял он. Тот самый парень из кафе. Его светлые волосы были слегка растрёпаны ветром. Он стоял спиной к ней, но она узнала его по широким плечам, по осанке, по тому, как он держал голову. Он оглядывался по сторонам, медленно поворачиваясь, и в каждом его движении чувствовалось напряжение. Он искал кого-то. Он искал её. Рэйни во сне была невидимкой. Она стояла где-то сбоку, за колоннадой, и наблюдала. Ей хотелось крикнуть, позвать его, но голос не слушался. Она попыталась сделать шаг вперёд, но ноги будто приросли к брусчатке. А потом он повернулся. И его глаза — те самые тёмные, задумчивые глаза, которые она не могла забыть — посмотрели прямо на неё. Не сквозь неё, не мимо, а именно на неё. Как будто он видел её. Как будто он всегда знал, где она стоит. И в этом взгляде было столько всего — облегчение, радость, лёгкий упрёк, обещание. Он сделал шаг к ней, протянул руку... Рэйни проснулась от того, что автобус резко дёрнулся, останавливаясь на светофоре. Она вздрогнула всем телом, распахнула глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Сердце колотилось как бешеное. Сон был настолько реальным, что она почти чувствовала тепло его руки, протянутой к ней. — Блять, — выдохнула она едва слышно. Она выпрямилась на сиденье, пытаясь отдышаться. За окном всё ещё плыли огни Сеула. Дождь ещё не начался, но тучи сгустились окончательно, и воздух стал тяжёлым и влажным. Рэйни прижала ледяные пальцы к вискам, пытаясь унять пульсацию в голове. Площадь Кванхвамун. Ей приснилась эта площадь. И он стоял там. И он смотрел на неё. И он искал её. Рэйни не была суеверной. Она выросла в семье, где цинизм был единственной формой защиты от реальности. Она не верила в знаки судьбы, в предзнаменования, в вещие сны. Но этот сон... он был другим. Он был слишком ярким, слишком детальным. И то чувство, которое она испытала, когда он посмотрел на неё, — оно было настоящим. Более настоящим, чем всё, что она чувствовала в последние дни. — Это знак, — прошептала она сама себе. — Это, сука, знак. Я должна туда поехать. Она не знала, зачем. Не знала, что она будет делать на этой площади в вечерний час, когда там, скорее всего, никого нет. Но какая-то часть её — та самая, глубинная, интуитивная — была абсолютно уверена: ей нужно туда. И плевать, что это выглядит как безумие. Плевать, что это нелогично. Её жизнь последние дни вообще не поддавалась никакой логике. Она посмотрела на табло с номерами остановок. Если она всё правильно помнила, до площади Кванхвамун было ещё несколько остановок. Она решила подождать. Автобус тронулся. Рэйни вцепилась в поручень, пытаясь унять дрожь в руках. От нервов? От предвкушения? От страха? Она не знала. Она просто чувствовала, что внутри неё что-то происходит. Что-то важное. Что-то необратимое. Прошло минут пять. За окном начали срываться первые капли дождя — сначала редкие, неуверенные, потом всё чаще и чаще. К тому моменту, как автобус подъехал к какой-то остановке, дождь уже превратился в полноценный ливень — тот самый, летний, внезапный, когда небо за минуту обрушивает на город тонны воды. — Остановка Чонно-3-га, — объявил автоматический голос. Автобус уже остановился, двери открылись, и Рэйни, повинуясь какому-то импульсу, вскочила с места и выскочила наружу. Только когда двери за ней закрылись и автобус уехал, она осознала свою ошибку. Рэйни нахмурилась. Чонно-3-га? Она же вроде собиралась выходить позже... Или нет? Она так задумалась о своём сне, что потеряла счёт остановкам. Точно. Она перепутала. Ей нужно было выходить на следующей. — Да твою же мать! — выкрикнула она в пустоту. Дождь хлестал как из ведра. Она стояла на незнакомой остановке, даже не под навесом, и через три секунды промокла насквозь. Её джинсовая куртка, которая должна была хоть как-то защищать, превратилась в мокрую тряпку. Серебряные волосы, её гордость, теперь свисали жалкими мокрыми прядями, прилипая к лицу и шее. Она чувствовала себя полной идиоткой. — Ты просто гений, Рэйни, — пробормотала она, оглядываясь по сторонам. — Решила поехать на автобусе непонятно куда, уснула, увидела сон, приняла его за знак судьбы, перепутала остановку и теперь стоишь под дождём как последняя дура. Браво. Просто браво. Она знала, что следующая остановка была недалеко — минут десять пешком. Но в такой дождь это казалось вечностью. И всё же выбора не было. Она не знала этот район и не видела поблизости других автобусных остановок. Единственный путь до площади Кванхвамун лежал через ту остановку. Нужно было идти. И она пошла. Дождь был холодный, почти ледяной, что странно для летнего ливня. Или, может быть, ей просто так казалось, потому что она была слишком легко одета. Её кеды моментально промокли, и она чувствовала, как вода хлюпает при каждом шаге. Волосы прилипли к спине, куртка потяжелела от влаги, а ветер, который поднялся вместе с дождём, пробирал до костей. Рэйни обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но это было бесполезно. Она дрожала всем телом — мелкой, противной дрожью, которая шла откуда-то изнутри. Она шла мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих, которые спешили укрыться от дождя под зонтами и козырьками. Они бросали на неё короткие, безразличные взгляды — мокрая девушка без зонта, ну и что, в Сеуле сейчас полно таких. Никто не остановился. Никто не предложил помощь. Обычный город. Обычное равнодушие. «Вот так и живём», — подумала Рэйни с какой-то горькой усмешкой. — «Никому нет дела. Никому и никогда не было». Но она продолжала идти. Шаг за шагом. Лужа за лужей. Дрожа, спотыкаясь, проклиная себя, дождь, этот город, свою дурацкую импульсивность и тот факт, что она вообще родилась на свет. Но она шла. Потому что сон всё ещё стоял перед глазами. Его взгляд. Его протянутая рука. И если был хоть малейший шанс, что этот сон что-то значит, она должна была его проверить. Наконец, через пятнадцать минут — которые показались ей часом — она добралась до нужной остановки. Это была остановка прямо напротив площади Кванхвамун. Здесь был навес. Слава богу, навес. Она шагнула под него и прислонилась к холодной металлической опоре, пытаясь отдышаться. С неё ручьями стекала вода. Она чувствовала себя выжатым лимоном — только вместо сока из неё выжали все эмоции, все силы, всю надежду. Она огляделась. Площадь Кванхвамун была прямо перед ней — огромная, мокрая, пустынная. Дождь превратил её в зеркало, в котором отражались огни фонарей и статуя адмирала Ли Сунсина. Никого. Вообще никого. Только дождь и она. — Ну и чего ты ожидала? — спросила она сама себя вслух. — Что он будет стоять здесь и ждать тебя? Ты вообще в своём уме? Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Холод проникал в самые кости. Её руки тряслись так, что она с трудом могла их контролировать. Губы посинели. Даже ресницы, те самые, с эффектом инея, теперь слиплись от влаги. Она чувствовала себя жалкой. Потерянной. Замёрзшей. И абсолютно, тотально одинокой. --- Чан сидел в своей машине и смотрел на дождь. Он приехал на площадь Кванхвамун час назад — сам не зная зачем. Просто какая-то сила вытолкнула его из студии, заставила сесть в машину и поехать сюда. Он не мог это объяснить. Весь день он чувствовал странное, тянущее беспокойство — как будто что-то должно было случиться, и это что-то было связано с ней. С сереброволосой эльфийкой. Он объездил уже полгорода за последние дни. Он сидел в том кафе часами, оставлял свои контакты у бариста, просматривал соцсети, опрашивал знакомых. Всё безрезультатно. И сегодня, когда он уже почти сдался, когда отчаяние начало переходить в глухую, тупую апатию, его вдруг потянуло сюда. На площадь Кванхвамун. Почему? Он не знал. Может быть, потому что это было место, которое он любил — место, где он чувствовал себя частью чего-то большего. Может быть, потому что ему нужно было пространство, чтобы подумать. А может быть, потому что где-то на краю сознания билась мысль: «А вдруг?» Глупо. Смешно. Он, взрослый мужчина, сидит в машине на пустой площади под дождём и ждёт непонятно чего. Его друзья уже начали беспокоиться — Чанбин прислал три сообщения с вопросом «Ты где?», Минхо ограничился одним «Не тупи», а Хёнджин скинул ссылку на статью о том, как справляться со стрессом. Чан не ответил никому. Ему нужно было побыть одному. Дождь барабанил по крыше машины, создавая монотонный, почти гипнотический ритм. Чан смотрел на залитую водой площадь и думал о ней. О её глазах. О её голосе. О том, как она сказала «подожди секунду» с акцентом, и как этот мягкий акцент заставил его сердце пропустить удар. Он думал о том, что, возможно, никогда её не увидит. И эта мысль причиняла почти физическую боль. Он уже собирался заводить двигатель и ехать домой — хватит с него этого безумия, пора возвращаться в реальность, — когда его взгляд упал на автобусную остановку на другой стороне улицы. Там кто-то стоял. Под навесом, прижавшись к опоре, стояла девушка. Высокая, тонкая. Мокрая насквозь. И у неё были серебряные волосы. Чан замер. Сердце бухнуло в груди и пропустило удар, а потом забилось с удвоенной скоростью. Он прищурился, пытаясь разглядеть её сквозь пелену дождя. Расстояние было метров пятьдесят, не больше. Он видел её профиль — острый, утончённый. Видел мокрые пряди волос, прилипшие к шее. Видел, как она дрожит. Это была она. — Не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть. Он моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Но она не исчезла. Она стояла там, на остановке, такая же настоящая, как дождь, как эта площадь, как его собственная дрожащая рука, которой он потянулся к ручке дверцы. Он выскочил из машины, даже не подумав о дожде, и только через секунду осознал, что льёт как из ведра. Он быстро выхватил с заднего сиденья зонт — тот самый, который всегда возил на всякий случай — и раскрыл его. А потом пошёл. Через дорогу, вброд через лужи, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг, кроме неё. Она стояла к нему полубоком и, кажется, не замечала его приближения. Она смотрела куда-то в сторону площади, и её плечи вздрагивали — то ли от холода, то ли от сдерживаемых слёз. Чан подошёл ближе, и его сердце сжалось от того, что он увидел. Она была в ужасном состоянии. Абсолютно мокрая, дрожащая, с посиневшими губами и покрасневшими глазами. Её прекрасные серебряные волосы висели жалкими сосульками, а одежда прилипла к телу, не оставляя пространства для воображения. Она выглядела как птенец, выпавший из гнезда — потерянная, испуганная, беззащитная. И в то же время что-то в её позе, в том, как она сжимала челюсть, говорило о том, что она готова бороться. Что она привыкла бороться. Что она не умеет просить о помощи, даже когда тонет. Он подошёл к остановке и встал рядом, поднимая зонт так, чтобы он укрыл её. Дождь, который ещё секунду назад безжалостно хлестал по её плечам (навес был слишком узким), теперь барабанил по чёрной ткани зонта. Рэйни не сразу поняла, что дождь перестал на неё попадать. Она была так погружена в свои мысли — в самобичевание, в отчаяние, в попытки придумать, что делать дальше, — что заметила это с задержкой в несколько секунд. А когда заметила, то повернула голову. И замерла. Перед ней стоял он. Тот самый парень. Его светлые волосы были мокрыми от дождя — видимо, он выскочил из машины, не сразу взяв зонт. Его тёмные глаза смотрели на неё с выражением, которое она не могла расшифровать: там было и потрясение, и облегчение, и что-то ещё, глубокое и тёплое. Он держал зонт над ней, и вода с его собственных волос стекала по виску, но он, кажется, этого даже не замечал. — Это ты, — выдохнул он. — Господи, это ты. Рэйни открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Всё, что она хотела сказать — «я искала тебя», «где ты был», «почему ты здесь», «мне приснился сон о тебе», «я замёрзла», «я потерялась», «я думала, что никогда тебя не увижу» — всё это застряло где-то в горле, превратившись в один сплошной комок. Она просто смотрела на него, и её янтарные глаза наполнялись слезами. — Ты вся дрожишь, — сказал он, и его голос звучал встревоженно. — Ты совсем замёрзла. Как ты здесь оказалась? Почему ты без зонта? — Я... — её голос сорвался. — Я перепутала остановку. И вышла раньше. И пришлось идти пешком. Под дождём. Я дура. — Ты не дура, — он произнёс это так твёрдо, что она почти поверила. — Ты просто... подожди. Мы не можем стоять здесь. Ты простудишься. Пойдём. Он протянул ей руку — ту самую, которую она видела во сне, — и она, не раздумывая ни секунды, вложила свои ледяные пальцы в его тёплую ладонь. Контраст был настолько разительным, что Чан вздрогнул. — Боже, — прошептал он, сжимая её руку. — Ты ледяная. Совсем ледяная. — Я знаю, — её зубы стучали, и она с трудом выговаривала слова. — Я... я долго шла. — Идём, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала сталь. — Моя машина здесь, рядом. Быстро. Он повёл её через дорогу, одной рукой держа зонт над ней, а другой — крепко сжимая её пальцы. Рэйни шла за ним, спотыкаясь, чувствуя, как холод сковывает мышцы, но внутри неё разгорался маленький, дрожащий огонёк. Он был здесь. Он реально был здесь. И он держал её за руку. Чан открыл дверцу пассажирского сиденья, помог ей сесть и только потом обошёл машину и сел сам. В салоне было тепло — он не глушил двигатель, работала печка. Он быстро закрыл зонт, бросил его на заднее сиденье и повернулся к ней. Теперь, в свете приборной панели, он мог разглядеть её как следует. И то, что он видел, заставляло его сердце разрываться от смеси нежности, тревоги и какого-то почти животного желания защитить. Она дрожала всем телом. Её кожа, обычно алебастровая, сейчас была почти прозрачной, с голубоватым оттенком. Губы, которые он запомнил как мягкие, пудрово-розовые, теперь посинели. Ресницы слиплись от влаги, и «иней» на глазах превратился в мокрые стрелки. Волосы, её роскошные серебряные волосы, облепили плечи и спину, и с них всё ещё капала вода. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и эта поза — такая беззащитная, такая отчаянная — ударила его в самое сердце. — Ты совсем замёрзла, — сказал он, снимая с себя куртку. — Вот, возьми. Она сухая. — Но ты тоже... — Я в порядке, — перебил он, накидывая куртку ей на плечи. — Я не шёл пешком под дождём. Я в тёплой машине. Бери. Рэйни не стала спорить. Она закуталась в его куртку, которая была ей велика на несколько размеров и пахла чем-то тёплым и мужским — сандалом, может быть, или кедром, с лёгкой ноткой кофе. Этот запах окутал её как одеяло, и дрожь немного утихла. Чан включил печку на полную мощность и направил все воздуховоды на неё. Потом взял её руки в свои и начал растирать — осторожно, но настойчиво, пытаясь восстановить кровообращение. Её пальцы были тонкими, изящными, с идеальным маникюром цвета слоновой кости, но сейчас они были похожи на ледышки. — Ты сумасшедшая, — сказал он, продолжая растирать. — Гулять под ливнем без зонта. Ты хочешь заболеть? — Я не планировала гулять, — её голос всё ещё дрожал. — Я просто... перепутала остановку. Я ехала на автобусе, а потом уснула, и мне приснился сон, и я решила, что мне нужно на площадь, и... — Стоп, — он поднял глаза и посмотрел на неё. — Тебе приснился сон? О площади? — Да, — она смотрела на него в ответ, и в её янтарных глазах плескалась целая вселенная эмоций. — Мне приснилась эта площадь. И ты стоял в центре. И ты искал кого-то. А потом повернулся и посмотрел прямо на меня. В салоне машины повисла тишина. Чан перестал растирать её руки и просто смотрел на неё. — Я приехал сюда час назад, — сказал он медленно. — Я не знаю почему. Меня просто потянуло. Как будто что-то звало. Я сидел в машине и смотрел на площадь, и думал о тебе. А потом увидел тебя на остановке. — Ты думал обо мне? — её голос был тихим, почти шёпотом. — Я думал о тебе последние несколько дней, — признался он. — Я не мог выкинуть тебя из головы. Я искал тебя везде. В соцсетях, в том кафе, через знакомых. Я чувствовал себя сталкером. Я чувствовал себя сумасшедшим. Но я не мог остановиться. Рэйни смотрела на него, и её глаза снова наполнились слезами. Но на этот раз это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения. Облегчения от того, что она не одна. Что он тоже это чувствовал. Что это было взаимно. — Я тоже искала тебя, — сказала она. — Я ходила в то кафе каждый день. Я ездила по городу, надеясь тебя увидеть. Я чувствовала себя такой... потерянной. Как будто я потерялась и не могу найти дорогу домой. И я не знала, что делать. — Ты нашлась, — сказал он, и его голос был полон тепла. — Ты здесь. Ты со мной. Он всё ещё держал её руки в своих. И теперь, когда дрожь немного утихла, она осознала, насколько близко они сидят. Машина была небольшая, и расстояние между ними было минимальным. Она чувствовала тепло его тела, видела каждую капельку дождя на его ресницах, могла разглядеть тонкие линии его губ. И её внезапно накрыло — волной, цунами, лавиной. Все эмоции последних дней: отчаяние, надежда, страх, радость, нежность, желание. Всё это смешалось в один мощный импульс, который толкнул её вперёд. Она подалась к нему и поцеловала. Это был неуклюжий, порывистый поцелуй. Её губы были холодными — почти ледяными — и Чан вздрогнул от контраста, когда они коснулись его тёплых губ. Но он не отстранился. Ни на секунду. Вместо этого он отпустил её руки, поднял ладони к её лицу и обхватил её щёки — осторожно, почти благоговейно. Её кожа была холодной, и он чувствовал, как она всё ещё дрожит. — Боже, — прошептал он, отстраняясь на пару сантиметров, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты ледяная. Ты вся ледяная. Ты меня до смерти напугала. — Прости, — выдохнула она, и её дыхание было прохладным. — Я просто... я не могла больше ждать. Я должна была это сделать. — Не извиняйся, — он провёл большим пальцем по её скуле, стирая каплю воды — не понятно, дождя или слезы. — Никогда не извиняйся за это. Она снова потянулась к нему, и на этот раз он ответил более уверенно. Его руки переместились с её щёк на затылок, зарываясь в мокрые серебряные пряди. Её холодные губы постепенно согревались от его тепла, и поцелуй становился глубже, увереннее, интимнее. Она чувствовала, как его сердце бьётся — быстро, сильно, в унисон с её собственным. Она чувствовала, как его пальцы массируют её затылок, и от этого простого прикосновения по телу бежали мурашки. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Рэйни прижалась лбом к его лбу, и её всё ещё влажные волосы щекотали его щёку. — Я даже не знаю твоего имени, — прошептала она. — Бан Кристофер Чан, — ответил он, улыбаясь уголком губ. — Можно Крис. Или просто Чан. — Кан Рэйни, — сказала она. — Можно Рэй. Или Рэя. — Рэйни, — повторил он, смакуя её имя. — Красивое. Очень красивое. Они замолчали, просто глядя друг на друга. Дождь всё ещё барабанил по крыше, но теперь он казался не враждебным, а уютным — как будто природа специально создала этот кокон из воды, чтобы укрыть их от всего мира. — Мы должны отвезти тебя домой, — сказал Чан наконец. — Ты должна согреться. Горячий душ, сухая одежда, что-нибудь горячее попить. Иначе ты точно заболеешь. — А ты? — спросила она. — Что — я? — Ты тоже мокрый. И ты отдал мне свою куртку. Ты тоже можешь заболеть. Он усмехнулся. — Я австралиец. Мы не болеем. — Ты австралиец? — она приподняла бровь. — Родился в Сиднее. Переехал в Сеул в тринадцать. Идеальный корейский, да? — Абсолютно, — она улыбнулась, и эта улыбка — первая настоящая улыбка за много дней — осветила её лицо. — Я бы никогда не догадалась. — А ты, — он снова провёл пальцем по её скуле, — русская. Я слышал твой акцент, когда ты говорила по телефону. Это было самое красивое, что я слышал в жизни. — Ты понял, что я русская? — Я понял, что ты иностранка. А русский акцент очень узнаваемый. Мягкий. Певучий. Я влюбился в него с первой секунды. Рэйни почувствовала, как краска приливает к щекам. Она так долго стеснялась этого акцента, так тщательно его скрывала — и вот теперь этот парень говорит, что влюбился в него. Это было... невероятно. — Нам правда пора ехать, — сказал он, нехотя отстраняясь. — Ты назовёшь мне адрес? — Да, — она кивнула. — Только... можно ещё минуту? Просто посидеть так? Он улыбнулся и снова взял её руки в свои. — Можно сколько угодно. Я больше никуда не спешу. И они сидели в тёплой машине, под шум дождя, держась за руки и глядя друг на друга. Два человека, которых судьба свела вместе самым нелепым образом. Два человека, которые чувствовали себя потерянными и нашли друг друга. Два человека, которые знали, что это — только начало. И снаружи, наконец, начал стихать дождь.