Взрослые игры

​В огромном кабинете на верхнем этаже небоскреба Чон царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом настольной лампы и холодным свечением монитора. Чон Чонгук сидел в глубоком кожаном кресле, полностью погруженный в графики и финансовые отчеты, абсолютно потеряв счет времени. ​Компания Чон не могла удерживать лидерство на рынке сама по себе. В жестоком мире бизнеса никто не прощал слабостей, и компания оставалась номером один только потому, что Чонгук пахал как проклятый. Он работал всегда. Каждую свободную минуту, без выходных и отпусков. Он просто не умел по-другому. Работа была его контролируемым хаосом, его убежищем от пустой личной жизни и вечных проблем с сыном-подростком. ​ Тихий, нерешительный стук в тяжелую стеклянную дверь заставил Чонгука на секунду нахмуриться, но он даже не поднял головы от документов. ​Дверь мягко приоткрылась, и в кабинет скользнул его личный секретарь — молодой омега по имени Хан Соджун. В руках он бережно держал чашку свежесваренного кофе, от которой поднимался тонкий горьковатый пар. Соджун выглядел измотанным: воротник его рубашки был слегка расстегнут, а в глазах читалась безумная, отчаянная мечта наконец-то оказаться дома, в своей теплой постели. ​ Соджун бесшумно подошел к столу, аккуратно поставил чашку на мраморную поверхность и, переступив с ноги на ногу, тихо кашлянул, привлекая к себе внимание. Чонгук лишь мазнул по нему холодным, невидящим взглядом, готовый снова зарыться в бумаги. ​— Господин Чон... — робко позвал Соджун, стараясь, чтобы его голос не дрожал под тяжелой аурой доминантного альфы. — Простите за беспокойство. Я могу уже идти домой? Все отчеты на завтра я подготовил и оставил на столе в приемной. ​ ​Только после этого вопроса Чонгук словно очнулся от транса. Он медленно откинулся на спинку кресла и мельком взглянул на наручные часы. ​23:43. ​О да. Вот это он сегодня заработался. Почти полночь, а его секретарь-омега всё еще торчит в офисе из-за его собственного трудоголизма. Чонгук устало выдохнул, массируя пальцами виски. Мужчина почувствовал легкий укол вины — он требовал от сотрудников многого, но держать человека в офисе до такого времени было чересчур даже для него. ​— Да, Соджун, конечно, — голос Чонгука после долгих часов молчания прозвучал низко и слегка хрипло. — Прости, я совсем потерял счет времени. Можешь идти. Хватай такси за счет компании. ​ Соджун заметно расслабился, на его лице на мгновение промелькнула искренняя, облегченная улыбка. Он низко поклонился: ​— Спасибо большое, господин Чон. Доброй ночи. ​— Доброй, — буркнул Чонгук, закрывая крышку ноутбука. — Я тоже сейчас пойду. На сегодня хватит. ​Секретарь тихо удалился, оставив альфу в абсолютной тишине. Чонгук посмотрел на чашку кофе, к которой так и не прикоснулся. Внутри него росло странное, давящее чувство одиночества. Он построил огромную, несокрушимую империю, но возвращаться ему по-прежнему было не к кому. ​Спустившись на подземную парковку, Чонгук сел за руль своего автомобиля. Он не любил пользоваться услугами личного водителя поздней ночью — дорога помогала ему разгрузить закипающую от мыслей голову. ​Мужчина бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. В полумраке салона на него смотрел зрелый, пугающе влиятельный альфа, которого знал и боялся весь город. Короткие черные волосы, жесткий взгляд темных глаз, резкие черты лица и тяжелые, литые мышцы под дорогим пиджаком. В свои тридцать шесть лет Чонгук выглядел безупречно и опасно — как хищник, находящийся на пике своей формы. ​Но за этим фасадом абсолютного успеха скрывалась личная жизнь, превращенная в выжженную пустыню. Официально Чонгук уже много лет был один, а его первый и единственный брак оставил после себя лишь пепел и глухую ярость. ​ Когда Чонгуку было всего девятнадцать, родители бесцеремонно сломали его жизнь, навязав брак по воле кланов. Его мужем стал высокомерный омега из такой же богатой семьи. Ни о какой любви речи не шло — это была чистая сделка, холодный расчет двух сторон. ​Молодой, бунтующий Чонгук, у которого отобрали право выбора, предсказуемо невзвидел этот брак и своего новоиспеченного супруга. Навязанный муж вызывал у него лишь глухое раздражение, поэтому Чонгук практически не появлялся дома. Он искал утешения на стороне, меняя случайных омег как перчатки, смывая алкоголем и чужими телами вкус принуждения. ​А потом грянул гром. ​Скандал, изменивший всё ​В один из самых обычных дней на пороге особняка Чонов появился незнакомый, дрожащий от страха омега. В его руках был завернут крошечный, пищащий кулёк. ​— Это твой сын, Чонгук, — тихий голос незнакомца тогда прозвучал как смертный приговор. ​Что началось после этого, Чонгук помнил смутно. Его законный муж уложил такой колоссальный, грязный скандал, что стены дома едва не трещали по швам. Крики, бьющаяся посуда, обвинения в измене и публичном унижении. На кону стояла репутация семьи, и в дело немедленно вмешались старшие Чоны. На правах глав клана родители быстро и жестко замяли этот вопрос, скрыв инфоповод от прессы. ​Ребенка — маленького Чимина — было решено оставить в семье Чон, так как тест ДНК подтвердил кровь Чонгука, а разбрасываться наследниками альф было не в правилах клана. А вот того омегу, что принес малыша, Чонгук больше никогда не видел. Родители выплатили ему деньги и буквально испарили из города. Чонгук до сих пор понятия не имел, где он и жив ли вообще. ​Законный муж Чонгука терпеть этот «позор» не стал. Он немедленно потребовал развод, отсудив у Чонгука колоссальную, просто астрономическую сумму денег, и навсегда исчез из его жизни. ​ ​Так в дватцать лет Чонгук остался один — с разрушенным браком, огромной финансовой потерей и крошечным альфой на руках, которого он абсолютно не знал, как воспитывать. ​Чимин рос, зная, что его появление на свет разрушило семью, и это наложило свой отпечаток. Чонгук обеспечил сына всем, о чем только можно было мечтать, но никогда не умел дарить мягкое родительское тепло. Он требовал от мальчика идеальности, пытаясь искупить грехи прошлого, и в итоге вырастил жестокого, травмированного монстра, который срывал злость на невиновных. ​Чонгук крепче сжал кожаный руль, выезжая на ночное шоссе. Прошлое сделало его циничным. Он поклялся больше никогда не подпускать к себе омег и не верить в сказки о чувствах. ​Тяжелая входная дверь бесшумно закрылась за спиной Чонгука, отсекая шум ночного города. Внутри особняка царила глубокая тишина, лишь мягкий свет настенных бра слабо освещал коридор, погружая всё вокруг в уютный полумрак. Казалось, дом наконец-то выдохнул, когда его хозяин переступил порог. ​ В холле его уже ждал старый дворецкий, мистер Пак. Этот человек был для Чонгука почти родным, практически вторым отцом: он работал в доме его родителей еще до рождения Чонгука и, по сути, лично нянчил его, пока тот рос в окружении прислуги и строгих правил. ​ — Здравствуйте, мистер Чон, — старик склонился в уважительном поклоне, его голос звучал мягко и заботливо. — Как вы? Не слишком устали сегодня? Может быть, приготовить вам чего-нибудь легкого? Вы совсем осунулись, господин. ​ Чонгук устало выдохнул, расслабляя узел галстука. Он передал мистеру Паку пиджак, который тут же лег на руку старика. ​ — Нет, спасибо, Пак, — Чонгук покачал головой, чувствуя, как гул в висках от долгого рабочего дня начинает стихать. — Я не голоден. Хочу просто отдохнуть, это лучший ужин на сегодня. Скажи, Чимин дома? Когда он вернулся? ​Старик аккуратно повесил пиджак на плечико. ​ — Молодой господин вернулся раньше обычного, господин Чон. Ближе к шести вечера он был уже здесь. ​— Хм. Хорошо, — Чонгук нахмурился, обдумывая что-то своё. — Иди отдыхай, Пак. Ты сегодня допоздна. ​ ​Чонгук поднялся по лестнице в свои покои, быстро принял холодный душ, смывая с себя запах офисного кофе и усталость, и переоделся в домашнюю одежду. Однако перед тем как лечь спать, он не смог просто закрыть дверь своей спальни. ​ Тихими шагами альфа прошел по коридору и остановился у комнаты сына. Приоткрыв дверь, он заглянул внутрь. Чимин спал, раскинувшись на кровати — в этом возрасте он всё еще выглядел как ребенок, несмотря на свою напускную жестокость и лидерские замашки в школе. ​Чонгук подошел к кровати и на мгновение задержал руку над головой сына, прежде чем осторожно, почти невесомо погладить его по темным волосам. В этот момент его лицо, обычно такое каменное и суровое, смягчилось. Он любил Чимина, хоть и не умел выражать это правильно, постоянно требуя от него невозможного. ​ Постояв так несколько секунд, Чонгук тихо выдохнул, развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. ​Вернувшись в свою комнату, он упал на кровать. Завтра будет очередной долгий день, полная загрузка и отчеты. Утро встретило Тэхёна привычной серостью. Очередной день в аду под названием «Шинхва». На большой перемене он просто хотел есть. Тихо зайти в столовую, взять самый дешёвый суп и забиться в угол. Не выпендриваться. Не отсвечивать. Просто поесть. Не успел. Мир перевернулся в одну секунду. Резкая подножка — и он уже летит на ледяной кафель. Колени и ладони взрываются болью от удара. А следом — кипяток. Кто-то с издевательским смехом опрокинул ему на голову полный поднос. Горячий, жирный суп потёк по волосам, за шиворот рубашки, обжигая кожу. Лапша мерзко липла к лицу, к ресницам. Смех. Громкий, улюлюкающий смех со всех сторон. Как на арене с животным. Тэхён не поднял глаз. Не было смысла. Он знал этот смех. Знал этот запах дорогого парфюма, смешанный с запахом доминантного альфы. Чимин. Никто не помог. Ни одна тварь. Учителя слепые, ученики — трусливая массовка. Он встал сам. Медленно, на дрожащих ногах. Не глядя ни на кого, стряхнул с волос липкие ошмётки. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжимал кулаки. Ещё секунда — и он бы сорвался. Заорал. Вцепился в глотку. Нельзя. Он просто развернулся и пошёл прочь из столовой, оставляя за собой мокрые следы и дорожку из чужих плевков и смешков. Дверь уборной хлопнула за спиной. Щёлкнул замок. Только здесь можно. Только здесь безопасно. Тэхён рванул к раковине и выкрутил кран на полную. Шум воды должен был заглушить всё. Он смотрел на себя в треснутое зеркало. Жалкий. Мокрый. Униженный. По застиранной белой рубашке расплывались жирные жёлтые пятна. В кудрявых волосах застряли кусочки моркови и лука. От него воняло помойкой. Он начал яростно тереть лицо, волосы, пиджак. Словно мог содрать с себя не только суп, но и этот день, эту школу, эту жизнь. Не получилось. Из горла вырвался первый всхлип. Тихий, придушенный. Потом второй. Плечи затряслись. И он заплакал. Не красиво, не как в дорамах. А страшно. Беззвучно скалясь, давясь собственными слезами, чтобы никто, не дай бог, не услышал. Потому что он устал. Господи, как же он устал. Устал каждый день быть боксёрской грушей. Устал вытирать чужие плевки. Устал быть невидимкой дома и мишенью в школе. Устал выживать. Он просто хотел, чтобы это всё кончилось. Любой ценой.