Энуэмент

      Леон фильмы про шпионов терпеть не мог, — потому что в них клише было побольше, чем в собирательном образе Шенкара — но Мишель столик их обогнула так, как это не всегда удавалось сделать какой-нибудь Шарлиз Терон. С прямой спиной, с лёгким — слишком лёгким — шагом на высоких — слишком высоких — каблуках, с показной неспешностью.              Ни первое, ни второе тогда было ни к месту. Потому что нельзя, попросту невозможно было летать под взглядом Кеннеди, который буквально заземлял Мишель на веранду «Noyade».              — Мисс Лафар, — Шенкар, как щенок, с места подскочил, чтобы пропустить жёнушку на другой, дальний от Леона, конец плетённого диванчика: — Доброе утро! Мы тут…              — Прошу прощения.              Леон едва ли мог представить, чтобы с таким выражением лица блаженным, будто летающим, можно было вообще извиняться искренне. Но Мишель опустилась на место своё и пробормотала, словно ещё не проснулась от хорошего сна:              — Немного… задержалась, — и едва взглядом провела по Леону. Как лист бумаги, скользнувший промеж пальцев, проскользнул по подушечке пальца — и поцарапал вдруг до крови.              «Задержалась»? Видел я, как ты — и с кем — задержалась.              — Интересный выбор.       Осознание, что не стоило вестись на очевиднейшую провокацию жёнушки, обернулось в пепел под взглядом Мишель и её выгнувшейся бровью, что продолжать не просила, а указывала вызовом. Мол, «ну, что теперь скажешь?».              Леону было, что сказать:              — Этот твой… — нелестное так и рвалось, просилось соскочить с кончика языка, но под прищуром Мишель какого-то хера «ублюдок» превратилось в покашливание: — …он знает, что ты ещё носишь мою фамилию?              Жёнушка ответила ему лишь смешком — ни «да», ни «нет». Больше напоминало спичку, брошенную в бак керосина — но потухшую в полёте. Леон же чувствовал, что внутри уже обугливался:              — Или ему насрать, что любовница будет окликаться на «миссис Кеннеди»?              Вся лёгкость Мишель осталась где-то за пределами этого диванчика; мягкость улыбки сменилась остротой локтей, что выпирали, когда она скрещивала руки и бросала, будто бы к слову:              — Если тебя волнует только это, — и качнула головой на Шенкара, снова полезшего пальцами в свой дипломат за бумажками, какие Леон, вероятнее всего, снова попросту порвёт. — …То можешь просто подписать бумаги — и на «миссис Кеннеди» будет откликаться кто-то другой.              Очередная провокация. Леон понял это так же явно, как чувствовал ногой растяжку бомбы, которую задевал при зачистке территории.       И что на миссии, что тогда, за столом «переговоров» с Мишель было важно ниточку эту сохранить нетронутой, чтобы всё не полетело в ебеня. Дёрнешь ногой на задании — и останешься инвалидом без нижних конечностей. Поведёшься на очередную попытку припомнить ему суку в красном — и «Noyade» вспыхнет пороховым складом.              Он сглотнул, заставляя себя прикусить язык — но как же, блять, сложно…              — Нет, дорогая, — осталось загадкой, как Мишель в скрипе его зубов хоть слово разобрала: — Меня не только это волнует.              — Да что ты.              — Представь себе, — он качнул головой так, словно пытался кого-то в отключку отправить мощным ударом подбородка: — Потому что, если тот пижон думает, что может лапать мою жену — то ему стоит научиться жрать через трубочку.              На миг стало тихо. Кеннеди едва напрягся, зная, что следовало обычно после подобной реплики — её вопли, которым бы позавидовала бы любая банши, и бросок первого же предмета, попадавшего под руку жёнушки, в сторону его головы.              — Угрожаешь? — Мишель только языком упёрлась в нёбо, прищурив глаза и поджав челюсти.              Леон качнул головой так, что, возможно, она того даже не увидела:              — Предостерегаю, — и взглянул на жёнушку.              Руки, скрещенные на её груди, сжались сильнее — точно живая портупея, поддерживающая рёбра и сдерживающая сердце, что рвалось к Леону на тарелку на правах десерта к ублюдски-горькому кофе.              В воздушном пространстве над столом только молнии не сверкали, когда Кеннеди задал простой вопрос:              — Кто это был? — с той интонацией, от какой температура должна была опуститься резко, чтоб изо рта и носа пошёл пар.              Ответ Мишель был сразу пуст и слишком, чересчур многозначителен:              — Мне кажется, ты потерял право спрашивать подобное, когда пошёл налево. К своей узкоглазой суке.              С учётом того, как жёнушка щурила веки, точно ими пыталась пространство просканировать, как лазером, вопрос о том, кто тут был «его узкоглазой сукой» оставался открытым — но Леон оставил его знатокам, а сам только стиснул зубы посильней.              Попала, но не убила. Попала, даже вопреки его попыткам не вспоминать о существовании Вонг вообще:              — А мне кажется, что я задал вопрос, — и кулаки сжались без ведома Кеннеди вплоть до хруста больших пальцев: — Кто он, блять, такой?              Со вздохом она стряхнула пылинку с груди, спрятанной за чёрным платьем. Вместе с глотком горькой слюны, к Леону пришло спонтанное осознание, что Мишель всегда на встречи с ним ходила в чёрном. Как правило, в платье — то, которое по указанию Коко Шанель, должно было быть у каждой женщины.              А у Мишель это маленькое чёрное платье было платьем-трауром по их браку.              На выдохе, когда Кеннеди уже подумал, что ответа от благоверной ему не суждено дождаться, она всё-таки соизволила разомкнуть губы:              — Никто, — и, словно понимая, что лучше бы промолчала, чем дала такой ответ, добавила: — Так… работаем вместе.       — Врёшь.              Жёнушка продолжала бровями и уголками губ дёргать провокационно — как ребёнок в зоопарке, животное дразнящее с другой стороны клетки:              — У меня, в отличии от некоторых, нет такой привычки, — и похлопала ресницами так, что чудом не взлетела над Сиэтлом. — А что случилось, милый? Тебя что-то не устраивает?              Мишель прошила его взглядом, как иголочкой — той самой, которой на Древнем Востоке лечили всё, от икоты до перитонита.              Чувство, неприятно щекотнувшее нутро, точно остриём ножа, напоминало то, что он испытывал, когда на семидесяти милях в час пролетал мимо знака об ограничении скорости. Тут то же самое; осознание, что повёлся на провокацию, пришло, только когда Кеннеди уже зацепился за крючок.               Потому что, не хотела бы Мишель, чтобы он увидел её нового ублюдка, лапающего миссис Кеннеди посреди тротуара — не подъехала бы прямо к дверям «Noyade». Попросила бы оставить машину за углом и десяток футов бы сама прошла на этих ходулях, какие умудрялась называть «каблуками». Или вовсе бы приехала на такси.              А Леон слишком хорошо знал жёнушку, которая, как и любая женщина, не делала чего-то «просто так».              — Тебе честно? — Кеннеди, руки скрестив, на спинку плетённого стула откинулся так, что тот едва не порвался.              Мишель ответила тем же, но с учётом того, что ещё до этого в его позе сидела, было бы правильнее сказать, что не шелохнулась даже:              — Да уж, будь добр, — и только губы — накрашенные, как всегда; может, потому не стала утырка целовать? — поджала: — Хоть раз в жизни хотелось бы услышать от тебя правду.              Кеннеди заговорил не сразу. Пришлось досчитать до пяти, чтобы не припомнить жёнушке, что правду он ей говорил всегда — просто не всегда Мишель эту правду хотела слышать.              — Меня не устраивает, что какой-то левый хер катает мою жену на своей машине, — и, понимая, что душу свою всю искривил, добавил с дёрганьем уголка губ: — Как минимум.              Ответом Мишель была приподнятая в чём-то, напоминающим отторжение, верхняя губа и движение головой, от которого волосы с плеч скользнули за спину:              — Какая жалость, — и голову с прищуром наклонила, с правого плеча перекладывая её на левое: — А меня всё устраивает.              Не хотелось того признавать, но Кеннеди дёрнулся на месте — как рыба всегда дёргалась на крючке.              Кулак сжался так, что Леон понял: он бы сломал. Была бы в руке зубочистка? Та бы разломилась. Была бы пачка сигарет? Табак перемолотым дерьмом измазал ему ладонь.              Была бы шея того пидора — и позвонки бы раскрошились в костяную труху.              И… храни Господь Мишель, если она этого действительно не понимала.       — Так и всё-таки…              Приходилось задерживать дыхание и не глотать воздуху в перерыве между словами, чтоб свежий воздух, взятый в лёгких, под рёбрами не разворошил кусающий огонёк чего-то, пиздецки похожего на ревность:              — …по итогу, это был коллега — или «никто»?              И взглядом вцепился в Мишель в попытке счесть по причинам и последствиям каждую микроэмоцию — от движения брови до сужения зрачка на пару миллиметров. Жёнушка сеанс зрительной полиграфии вытерпела, будто бы знала, к чему готовиться, а потом выдохнула, взгляд с толикой раздражения отводя в сторону.              Леон узнал гримасу собственного авторства.              Как там говорится? Муж и жена — одна Сатана, кажется? Ну, хоть где-то приметы не наебали.              — Это мой клиент, — протянула всё-таки Мишель прежде, чем Кеннеди информацию об ублюдке, пахнущем шоколадом, из неё вытянул клещами. — Делает капитальный ремонт апартаментов. Ему нужны перепланировка и дизайн помещений, и этот проект начальство дало мне в работу.              А потом она едва заметно — для Шенкара, что-то вычитывающего в одинаковых на вид бумажках, но слишком броско для самого Кеннеди — качнула головой, выставив вперёд чуть подбородок. Будто бы говоря, «ну, что, доволен?», и сразу почти то же самое повторяя в слух:              — Ещё вопросы?              — Есть один, будь так любезна.              — Пожалуйста, — Мишель, улыбающаяся стервозно, язвительной сговорчивостью всё равно, что кочергой поковыряла в костре.              У Кеннеди обугливались синапсы, пока он язык кусал, только б не спросить, почему это раньше он не наблюдал у жёнушки клиентов, которые ей в персональные водители записывались и щёки облизывали под предлогом поцелуев?              Но потом всё-таки выпалил с резкостью парашютиста и осторожностью сапёра:              — У клиента имя есть?              Звук, с каким Мишель фыркнула, напомнил шипение змеи, плюющейся ядом:              — Мелко мыслишь. Я думала, паспортные данные спросишь.              Она хотела сказать что-то ещё. Это было видно по приоткрытому рту Мишель, бровях, мягко взмывших по лбу, и нехорошему блеску в глазах, напоминающего игру пламени спички по лужам нефти.              Но не сказала — Леон помешал.              Он ничего не сказал. Ничего не сделал. Просто понял, что не сможет удержать себя на месте, если жёнушка и дальше будет на вопросы отвечать без конкретики — просто вскочит тогда с места, нахер посылая Шенкара с его верещащими просьбами вернуться, запрыгнет в машину и по свежим следам шин выследит пидора, который рискнул на глаза ему попасться в компании Мишель, раз уж она сама не распространяется за его личную информацию.              И потому Кеннеди снова откинулся на спинку плетёного кресла, словно думал собой придавить не только это желание всё решить, как он всегда привык решать, — жёстко и радикально — но и нехорошее предчувствие, что гортань царапало изнутри.              Потому что Леону казалось, что он уже знал это имя.       Стараниями одной особы.              — Мишель.              — Ну, что?       Рябь, пошедшая по водному зеркалу чаши его терпения, следом прошлась и по лицу; блять, мне, что, унижаться тут, чтобы ты сказала мне это ёбанное имя?              Мишель того не заметила, хотя Леон и сомневался в этом так же сильно, как и в том, что Солнце встаёт на западе.              — Как его зовут?              Очередной вздох. Кеннеди приготовился уже к очередному её ответу — бессмысленному, как холостой патрон.              — Мистер Диас Кеннет, — и долгожданная откровенность громыхнула над столиком «Noyade».              Разрываемый от желания вскинуть голову, уподобляясь животному, услышавшему выстрел, Леон внезапно осознал, что шевелиться не получалось. Словно где-то чуть повыше лодыжки схлопнулся, закрываясь, капкан — тот же самый, даже с его же кровью, засохшей на металлических челюстях, в который он угодил всего пару суток назад.       Когда сука в красном бросалась провокационными намёками о каком-то новом ёбыре Мишель, материализовавшимся из ниоткуда. Когда пробормотала там, у порога восьмой мотельной комнаты, что, вопреки всему дерьму, «чисто по-женски» рада за жёнушку; мол:              «…Вдруг ей повезёт — и Кеннет будет не такой больной, как ты?..»              …Фраза врезалась в подкорку мозга чуть ли не дословно. Тогда он, фыркая, думал ухватить Аду за подбородок и как следует её прокатить щекой по металлической лестнице — чтоб больше на понт не брала. Чтоб запомнила: единственное, чем он был похож на того салагу из девяносто восьмого года, которого Вонг, как щенка, вокруг пальца обвела, было имя и фамилия.              А теперь, сидя за столиком кафе, которому предстояло стать столом переговоров, с выворачивающим шоколадным запахом одеколона к Леону пришло осознание: Ада тогда не соврала. Возможно, впервые за всё то время, что знакомы были, она не напиздела.              Ощущения от этого были странные — словно в один из дней Леон провалился в параллельную вселенную, где Вонг не умела говорить ничего, кроме правды, а Мишель, за измену покаравшая его приближающимся разводом, щёки спешила подставлять под чужие губы, не удосужившись даже снять с пальца кольца.              Или?..              Он не знал, что было бы хуже, — наличие или отсутствие обручального кольца на безымянном пальце Мишель — но всё равно бросил взгляд на тонкую ладонь.              Руки, которые управлялись с чертёжными карандашами, столовыми приборами и его нервами, на которых благоверная играла, как на скрипке пилил Паганини, были украшены золотом, его золотом. Браслеты на правой руке — один как подарок на именины, второй просто так; кольцо на левой руке, на указательном пальце — после одной убийственной миссии, подарившей Леону очередную унцию кошмаров, шрам вдоль подреберья и больничный на два месяца, они улетели в Чехию, где в перерывах между ленивыми прогулками по готической Праге он и прикупил жёнушке очередную ювелирию, на какую у Мишель уже не хватало пальцев.              «Это тебе за терпение» — хмыкнул тогда, терпя возмущённый тычок в срастающиеся рёбра и последовавший же следом визг, полный извинений и объятий Мишель, таких крепких, что могли бы заменить любой торакальный бандаж.              Это всё было — плетение звеньев на запястье, блеск дорогих камней у фаланг. А вот безымянный палец пустовал.              В груди шипел порох, напоминая шипучую конфету, что карамелью взрывалась на языке ярким вкусом. Теперь во рту был только прикус собственной крови, наполняющей полость.              Кеннеди прикусил язык, чтобы не задать вопроса, ещё более односложного, чем спрошенное до того «кто?».              Теперь волновало «где?».              Где, блять, моё кольцо?              Он взглянул на жёнушку, думая на лице прочесть ответа на вопрос, — «в шкатулке? В ломбарде? Продала, выбросила?» — но хер бы там. Мишель — холерик по темпераменту, истероид по сути своей — обычно себя вела так, что её читать можно было, как открытую книгу, и с этим бы справился даже ребёнок.              А сейчас… не лицо — ебучая маска изо льда и камня, со следом чванливого поцелуя на скуле.              Мишель решила добить; стервозность на её лице была такой культовой, что могла занять место в Лувре — по соседству с «Мона Лизой» да Винчи:              — Ну, достаточно? — и ногу на ногу закинула так, что коленкой стукнулась о стол. — Или мне всё-таки попросить Диаса привезти ксерокопию паспорта?              И… блять, что-то внутри него треснуло — точно так же, как трескался кубик льда, брошенный в кипяток.              Стервоза прищуром своим будто бы внутривенно ввела куб адреналина, кортизола и прочих гормонов, но того, кажется, не понимала. Не видела, что творила. Кеннеди даже зеркала не требовалось, чтобы понять — лицо его перекосилось страшнейшим образом; только морщинки на лбу не сложились в предупреждающий сигнал «СТОП».              И, что, Мишель того не видела — так глаза сощурила, что всё было, как под виньеткой, спрятано?              Слабо верилось. Так же слабо верилось, как и в то, что хрип:              — Достаточно, — принадлежал ему. — Более чем.       Леон не смог удержать поползший вверх уголок губ; имени этого уёбка действительно было достаточно.              — Спасибо, дорогая, — с нехорошим оскалом он принял правила игры своей жёнушки.       Ответом ему был всё тот же прищур в сопровождении прицыкивания языка, который без слов чужую спесь ставит под сомнение.              Она не поверила. А, может, сделала вид, что не поверила.              Леон не знал этого. Точно так же, как и не знал, как от прилива злобной уверенности — той самой, что вынуждала головой качать и причитать, мол, «давай-давай, посмотрю потом, как ты запоешь» — артерии не разорвало изнутри.              — Раз так… — Шенкар влез в немой разговор мистера и миссис Кеннеди шелестом бумаг и шевелениями языка, искусанного за время их «тёплого» приветствия. — …То, может, перейдём к делу?              И взгляд перебросил от одного к другой, едва наткнулся на взор Леона, какой, видать, выдержать не смог — как вряд ли бы удержал что-то тяжелее своего дипломата.              Кеннеди хмыкнул; блять, можно подумать, до этого я тут не делом, а хуйней какой-то занимался.              Но бумаги, вряд ли сильно изменившие свою суть с восемнадцатого июля, по царскому кивку Мишель всё-таки разложились на столе в двух экземплярах; когда Шенкар привстал с диванчика, чтобы под нос Леону сунуть его комплект документов, то случайно задел дрожащим — и какого-то хера оттопыренным — мизинцем блюдечко из-под его чашки с кофе, что, к сожалению, так и не выплеснулся на листы.       На всякий случай — это шанс.              Он взял листы, что ему были так же «приятны», как провонявшие половые тряпки. Взглядом вёл по строчкам; слова в подкорку мозга впивались уродливыми юридизмами: «…раздел совместно нажитого имущества…», «…проживание отдельно…», «…неприкосновенность частной жизни…».              Бессмысленно тут читать что-то. Всегда одно и то же говно.              Кровоток по сосудам побежал со скоростью американских горок, при взгляде на которые начинали дрожать колени, а при катании сам по себе срывался голос.       Кеннеди, кажется, давно уже охрип в попытках до Мишель докричаться.              В серьёзности намерений Мишель он не сомневался, но впервые с, кажется, дня, когда жёнушка о разводе заявила, осознание происходящего ударило под дых. Причём, ёбнуло не извилистыми путями раскаяния, а напрямую, по самому короткому нерву, который нутро замыкал искрами.              Моё от меня уходит.              Ошибка была не в том, что он изменил, — блять, так, сука, получилось, просто получилось, — а в том, что он позволил этой херне вылезти наружу и дать Мишель причину, чтоб ревностные свои догадки подтвердить.              И теперь эта причина стала рычагом, запускающим действующий механизм гильотины.              К этому ублюдку собралась?       Ни в жизни.       Листы с кучей юридических терминов, ебущих голову сильнее всех скандалов с жёнушкой, отлегли в сторону.              — Может, поговорим?              Леон впервые за долгое время по-настоящему на неё посмотрел — не просто вперил взгляд, пытаясь Мишель прижать тяжелым взором из-под переносицы, чтобы она первее не раздавила его своим именитым прищуром.              Жёнушка, ожидаемо, его порыва не оценила; ресницы напоминали иглы, что залезли Кеннеди под ногти:              — О чём? — и договор в руки взяла, будто единственный разговор, какой у них теперь мог быть, обязательно был про развод.              Шенкар, как ручной пёс, подвякиваниями подхватил:              — Какой пункт вас не устраивает, мистер Кеннеди?       — Я не об этом, — и Леон ноги вытер о собственное горло, что во рту аж растёкся кровавый привкус, вяжущий во рту. — Не о разводе.              На «разводе», что покоя не давало уже третий месяц, губы скривились у обоих Кеннеди: Леону не понравилось это слово произносить, Мишель — не понравилось слышать.              — Тогда нет, — голова жёнушки качнулась так резко, словно её, голову эту, от плеч отделили гильотиной. — Не поговорим.              Признавать этого не хотелось. Мириться с этим не хотелось тем более — и Леон, чувствуя, как нехорошая дрожь прошлась по гортани, только снова взглянул на Мишель, упрямо ткнувшуюся глазами в лист, где от их жизни не было нихера — кроме фамилии общей.              — Почему?              — Потому что уже не о чем разговаривать.              Он выдохнул, а вздохнуть уже не получилось, будто бы воздух был отравлен, отчего лёгкие изнутри покрылись язвами и нарывами.              Дышать? Только через фильтр — и у Леона эти фильтры были. В пачке из-под сигарет.              — Не «уже не о чем разговаривать», Мишель, — он сигарету из пачки дёрнул, как чеку привык выдёргивать. Остальной блок по столу стукнулся со стуком, слишком уж похожим на звук падения гранаты на пол. — А «ещё есть, о чём разговаривать».               Зажигалка лежала в кармане, но огонёк всё равно щёлкнул где-то в опасной близости от лица Леона вместе с шипением Мишель:              — Тогда перефразирую, — по напряжённым плечам жёнушки стало понятно, что ей одинаково сложно было и не откинуться на спинку диванчика, и не податься корпусом вперёд, обнажая зубы: — Я не хочу говорить.              Тело, натренированное в заражённых зонах, откуда обычно выносят вперёд ногами, дрогнуло от этого её «не хочу» — будто бы дефибриллятором попытались заново завести сердце, забыв, что оно билось так, что кровеносная система не выдерживала.       — Мать твою ж, — от одной затяжки будто бы щёлкнуло порохом в груди, и Леон не смог выдохнуть, получилось только локти уронить на стол с ударом судейского молотка: — Тогда слушай.              Чашка с кофе блядским, которое не получалось ни выпить, ни пролить, снова подскочила на блюдце. Под столом с тем же тактом подрагивала и коленка, и Леону оставалось только радоваться, что того под скатертью было не видно.              А когда жёнушка прочертила глазами простейшую траекторию, — его глаза, губы с огоньком сигареты промеж них, пальцы, наверняка дрожащие не столько даже от напряжения, сколько попросту от бессонницы — то, наверняка, всё и без дрожи коленки этой стало понятно.              Мишель ведь была из тех женщин, кто видел всё — даже того, чего не существовало на самом деле. Видела что-то из разряда пыли на полках на следующий день от генеральной уборки, или лишнего сантиметра на талии.              Что уж тогда говорить про Леона, который за время, что ждал её, совершенно реально губы себе искусал, кожу с них всю сожрал?       Кольцо — то самое, чешское — мелькнуло перед глазами, когда жёнушка всё-таки откинулась на диванчик и руки разложила по спинке диванчика.              — Вот как? — и прищурилась хлеще любого оперативника, который по кусочкам собирал целую картину за рекордные ноль целых семь десятых секунды.              Будто уже знала, что он ей ещё скажет, даже когда сам Леон этого ещё не знал.              Единственное, что знал Кеннеди — так это того, что слова, мало чем друг от друга отличающиеся, на кончике языка крутились и всё угрожали сорваться беспорядочным потоком однотипных «подожди», «не глупи», «хотя бы раз выслушай меня!..».              — Мишель.              Он только сильнее затягивался сигаретой, надеясь, что никотин перетравит эти истеричные, бессвязные отрывки раньше, чем они всё-таки прозвучат над столом.              — Просто послушай, — вылетело вместе с дымом.              Очередная параллель напросилась в голову, когда Леон стукнул сигаретой по пепельнице и, в воцарившейся тишине различив лишь напряжённое дыхание Шенкара, понял вдруг — как пепел упал, так и нутро куда-то провалилось. А потом поднял взгляд на Мишель, что веки сощурила, как кобра перед броском, и в голову пришла мысль, что, возможно, она давно уже ответила — визгом, от которого у Кеннеди уши заложило.       Что-то из оперы «вон, вон пошёл, ни видеть, ни слышать не хочу, не буду!..».              Это было похоже на жёнушку — потому, что в последние месяца два, если не дольше, только так и разговаривала с ним.              Но, может, Леон и вправду очнулся в какой-то параллельной реальности. Вместо того, чтобы старой привычкой швырять ему чашки и блюдца в голову, Мишель вдруг выдохнула и рукой махнула перед собой — мол, «давай, дерзай».              Первые секунд десять жёнушка была вынуждена слышать одно только молчание. Потому что согласилась слишком спонтанно, слишком добровольно после всех встреч, наполненных презренными взглядами и отказами, острыми и ледяными, как корпус ледокола, курсирующего по Арктике. А потом Мишель на него взглянула, как когда-то на Кеннеди смотрел майор Краузер, решающий, достаточно ли созрел «салага из Раккун-Сити» к первой выездной операции, откуда с посттравматическим синдромом возвращались матёрые лейтенанты.              Иными словами, жёнушка приготовилась оценивать и ложь искать в словах, в которых Леону отказывали всё время с тринадцатого июля.              И, как назло, все слова, речи, — какие он никогда намеренно не готовил, но какие отрывками всё равно крутились на периферии сознания в свободную минуту — испарились так же внезапно, как пропало и сопротивление Мишель.              Как же, сука, не вовремя.              Он вздохнул, уверенный, что с глотком воздуха придёт и мысль, с чего ему начать. На выдохе вышло только облако табачного дыма изо рта, что завесой окружило его на миг.              Пиздец какой-то.              Лицо жёнушки, проглядывающееся сквозь редеющую пелену, не дрогнуло, но бровь изогнулась, как изгибался знак вопроса. Немое «ну, что?» было громче собственного пульса, отдавшего шумом крови куда-то в уши.              Надо было сказать хоть что-то. И на очередной затяжке, от которой трахея скрутилась в морской узел, Кеннеди сказал главное:              — Я не хочу этого развода.              Остальное было тонкостями — теми, на которые Леон бы мог закрыть глаза сам и, при необходимости, закрыть на то глаза и Мишель. Но она качнула головой, услышанным сильно не убеждённая, и подбросила брови в смеси дерзости и упрёка:              — Ты его заслужил.              Кеннеди сдержался, чтобы не плюнуть в сердцах — с одной стороны, от досады, мол, «будто бы это ебать какая новость», а с другой, от раздражения, что он этот развод не столько даже заслужил, сколько выстрадал.              Какая-то часть его продолжала скалить зубы, вынуждая просто уже расквитаться с истеричкой, что всю плешь проела, как моль проедала одеяло. И Леон послушно скалился, но говорил иначе:              — Ты отказалась говорить — поэтому молчи и слушай.              В ответ Мишель фыркнула.              И, как бы клишировано это не звучало, но время в тот миг остановилось с осознанием, что — всё. Сейчас точно жёнушка на ноги вскочит и уйдёт из-за столика, напоследок смахнув волосами со стола все чашки, вилки и плетёную корзинку со свежим хлебом. Может, на оплеуху расщедрится даже.              Но Мишель со всем возмущением, что в ней бурлило, но ещё не выплескивалось, скрестила посильнее руки на груди — будто бы этим пыталась себе рёбра поуже стянуть.       Да, в сторону отвернулась. Но осталась, продолжила слушать — пусть и делала вид, что Мишель куда интереснее были висящие вдоль перил веранды кашпо с красными петуниями.              Как говорится — и на том «спасибо», да?              Леон себя поймал на мысли, что и за это «внимание» должен был быть благодарен — и прочая толерантно-либеральная херня; «может, блять, ей ещё и в ноги поклониться?» — но получалось только раздражаться ещё сильнее.              Раздражаться и повторяться:              — Я не хочу разводиться с тобой, Мишель. Просто подумай, — и пусть он знал, что жёнушка простым рассуждениям после слов о разводе разучилась, Кеннеди всё равно по виску, по своему пакету документов постучал в призыве по-настоящему подумать: — Разве бы я не подписал эти блядские бумажки ещё в июле, если бы хотел разойтись?              Она приоткрыла рот, словно вместе с воздухом набирала и новых аргументов, почему же Кеннеди не подписал «эти блядские бумажки» — наверняка, что-то про условия развода, делёжку имущества и, по-любому, очередной какой-нибудь нелепый пиздёж про суку в красном, про «увлекательную игру на два фронта»…              Леон бы того слушать не стал. Не смог бы усидеть в плетёном кресле, не перевернув стола между ними — нет уж, блять, увольте.              Мысли в голове, будто бы отравленные никотином, затормозили и не успели одёрнуть Кеннеди прежде, чем Леон протянул ладонь и накрыл ею пальцы Мишель.              Осознание, что он не держал её за руку — именно держал, не удерживал, не хватал, а просто держал — больше нескольких месяцев, пришло так же резко, как и жёнушка ладонь одёрнула.              На скуластом лице Мишель даже слепой бы прочёл указ убрать руки. Осталось загадкой, почему она, зубы скаля, того не приказала вслух — чтоб Кеннеди себя почувствовал всё равно, что инфицированным с трупными нарывами на пальцах, уже при взгляде на которые душила брезгливость.              Но — снова-таки — Мишель возмущалась. Мишель кривилась и вырывала руки из хвата его пальцев. Но рта не затыкала, с места не вскакивала.              Жёнушка продолжала слушать.              А Леон продолжал этим пользоваться, табачным дымом компенсируя сухость в носоглотке.              — Как думаешь, — глаза её нашел, стараясь не обращать внимания на рёбра, трескающиеся от осознания, что Мишель в ответ не смотрела. — Я бы пытался остановить тебя, когда ты вещи собрала, если бы хотел уйти, а?              На очередной затяжке, ему подарившую двухсекундную фору и грамм воздуха в лёгких, новых мыслей в голове не прибавилось — зато старая сорвалась с языка прежде, чем Кеннеди успел его прикусить:              — Или, думаешь, я бы клеил фоторамку, которую ты об стенку пизданула, когда уходила?              И… блять, это было лишним.              Он знал, что сказал это вслух, но дурацкая, слабая надежда, что, может быть, на деле Кеннеди ляпнул что-то менее интимное, всё равно вынудила Леона бросить проверяющий взгляд на Шенкара.              По выражению лица жида, который потел, как неопытный вуайерист, он всё понял. И ругнулся тихо сквозь зубы:              — Блять, ну… — и рукой с сигаретой, почти что догоревшей, махнул. — Ты поняла меня.              А сам подумал, мол, «не приведи Господь, чтобы она действительно поняла». Потому что проще было бы признаться, что позавчера, когда трахался с сукой в красном, кончить смог, лишь когда представил под собой не Аду, а жёнушку.              Даже это не казалось таким пиздецки откровенным, что вынуждало отводить глаза и искать ими причину, на которую можно было бы сослаться, чтоб объяснить внезапный огонь скул.              Мишель, на удивление, даже не хмыкнула — словно догадывалась. Только локоть поставила на колено и кулаком уткнулась в подбородок, когда наклонилась чуть вперёд. Брови ещё подкинула.               Леон на неё, такую заинтересованную, смотрел, докуривая, и поймал себя на мысли, что, если б не дал жёнушке указа слушать, молча, то она бы обязательно продолжения от Кеннеди потребовала вслух.              Хотя, когда ей его слово было законом?              Вопрос со звёздочкой — такой же сложный, как-то, что Леон спросил, заглянув в глаза, которые, наконец-то снова в лицо его вцепились сложной резьбой:              — Просто объясни мне, зачем тебе этот развод?              Кеннеди только едва успел сглотнуть слюну, что вдруг вспенилась во рту, как у бешеной собаки, потерявшей след. И, смотря в издевательски вытянувшееся от улыбки лицо Мишель, он тогда, как выжлец, в глаза всматривался, пытаясь найти то, что должен был найти.              — Это вот всё… — он обвёл руками столик, а подбородком и вовсе ткнул в сторону бледного, вытирающего лоб платком Шенкара. — …Это для того, чтоб показать мне, что ты не только понтоваться умеешь, типа, у тебя кишка не тонка, что ты сможешь уйти, если захочешь, да? Если я перейду черту, облажаюсь как-то по-крупному, ты найдёшь в себе смелости развестись? Или что?              Две секунды Леон потратил, чтоб вздохнуть. Мишель этими двумя секундами, чтоб дать хоть какой-то ответ, читающегося в подъёме брови, дрожи губ или прищуре глаз, не воспользовалась.              Это было её право — равно как и право Кеннеди продолжать:              — Ты решила меня проучить? — вопрос прозвучал с утвердительной интонацией, будто он за жёнушку решил ответить сам. — Тогда поздравляю.              Леон сигарету в пепельницу ткнул так, что звук шипения тухнущего табака мог заменить аплодисменты её мести:              — У тебя получилась — я всё уяснил. Более чем, — и прежде, чем жёнушка спросила, что именно уяснил, он перечислять стал весь тот бред, который современным женщинам хотелось слышать: — Ты сильная, самостоятельная, с тобой надо равняться и всё такое…              Сказал так, что по очередному смешку Мишель сложилось впечатление — нет, нихера он не уяснил. Скорее, напротив, произнесённым сыт был по горло, как осточертевшими правилами, уже приевшимися и ничего, кроме желания закатить глаза, у Кеннеди не вызывающими.               До сих пор казалось нереальным, что этот пиздец происходил на самом деле. Таким же нереальным было и поведение Мишель, обычно не дающей в отскакивающий от острых зубов монолог собственного авторства ни единого слова, ни одной помарки.       Он продолжал нести бред, она продолжала слушать. И в самом деле, будто бы поменялись местами.              — Я не хочу разводиться, — Леон повторил мысль, которая, как ему самому казалось, на поверхности болталась, точно вздутый от времени утопленник. — И, знаешь, дорогая…              Мишель распрямилась.              Не удивительно; впервые за долгое время прозвище, срывающееся с кончика языка каплей яда, не прозвучало так, словно было одной большой издёвкой с его стороны.       — …Но мне кажется, что ты тоже не хочешь этого развода.              Леону показалось, что на тающий лёд ступил; повеяло странным теплом мартовской оттепели, когда жёнушка, глаз от него не отрывающая, прищурила глаза.       Обратной стороной медали была пропавшая под ногой твёрдость, что грозила под глухой треск опустить в арктически холодную воду с башкой.              — Не хочешь разводиться, — Кеннеди повторил то, будто бы Мишель с первого раза не услышала, или сам себя в произнесённом пытался убедить. — Да… Просто ты решила меня проучить как следует. Вещи собрала, из дома ушла, эту всю хрень затеяла с документами, с делёжкой квартиры… А теперь всё зашло слишком далеко, чтобы сейчас просто сделать вид, что ничего будто бы и не было.              Руки Мишель пропали из зоны его видимости и исчезли под столом. Следом сразу же линия плеч — одновременно прямых и коротких, будто бы чуть вкрученных вперёд — поднялась.              Леону не требовалось наклоняться под стол и задирать скатерть, чтоб понять — жёнушка кулаками ткнулась в диван. Всё равно, что легкоатлет на старте, упирающийся кончиками пальцев в землю.              Новые его слова — как выстрел воздух. Сигнал о том, что можно бежать:              — Всё зашло слишком далеко, да, чтобы идти на попятную первой, м, Мишель?       И снова дурацкая судорога пальцев, рвущихся к пальцам Мишель сильнее, чем в предыдущий.              — Потому что ты думаешь, что, раз первая начала всю эту ахинею с разводом и девичьей фамилией, — то теперь будет выглядеть глупо, если ты же первая и дашь слабину? Не так ли?              Голова сама по себе наклонилась, вместе с корпусом Леона подаваясь вперёд, когда между столом и его плечами оставались какие-то сантиметры.       Вдруг как никогда стало жаль, что он курсы психологии, какую ему преподавали в учебных военных лагерях в перерывах между тренировками, нормативами и спецзаданиями, прогуливал на стрелковом полигоне. И, конечно, на тех лекциях выступал отнюдь не семейный, а криминальный психолог, бо́льшую часть курса объясняющий, как правильно работать с заложниками — но даже эти знания, казалось, сейчас бы пригодились.              Какая разница? Что там, в полуразрушенном, разбомбленном и воняющем плесенью ангаре, что тут, в кафетерии, пахнущем лишь свежей арабикой и только что испечёнными булочками к завтраку, были переговоры — если уж не на жизнь, то на смерть.              — Я прав, Мишель? — уточнил он едва ли не шепотом, словно от превышения уровня шума хоть на один децибел жёнушка бы пространство разорвала напополам, как Кеннеди привычно разрывал приносимые Шенкаром бумажки. — Дело в этом? Потому что если твоё нежелание ущемить собственную гордость — единственное, из-за чего ты продолжаешь этот цирк…              Второй части предложения озвученной быть было не суждено. Но они, эти проглоченные слова, должны были сами выстроиться в голове Мишель в продолжение. Что-то из разряда «…я стерплю, пойму — как понимал всегда, когда ты не находила сил извиниться словами. Вместо того ты звала меня на кухню, где на тарелке остывал ужин; или когда просто приходила из гостиной, где на диване ночевала слишком обиженная, чтобы спать со мной в одной кровати, и укладывалась рядом — да, спиной ко мне, но не вырывалась, если я тебя брал за талию и перекладывал к себе поближе».              Потому что ты — жена моя. Единственная, сука, и неповторимая — и пусть иногда за твою истеричную ревность, больше напоминающую ёбаную паранойю, мне и хотелось тебя придушить, но ни разу, слышишь, Мишель, блять, ни разу я не хотел с тобой развестись.               И она вздохнула. Напряжённые плечи ещё выше дрогнули, следом дрогнули и ноги — язык её тела знающий, как родной, Кеннеди уже знал, как дважды два, что у Мишель привычка была сидеть с ногой на ногу, и часто левую она перекладывала на правую и наоборот, чтоб не затекли.              Тот раз — не столько исключение, сколько первый шаг какого-то пиздецки сложного танца, в каких Леон всегда был омерзительнейшим образом плох.              — Видит Бог, Кеннеди — я пыталась разойтись по-хорошему, — только чудом жёнушка ему не погрозила пальцем — тем самым, с пражским кольцом. — Без лишней грязи, без суда. Просто… по-людски.              В тенях раздражённо поджатых уголках губ прочиталось то же самое окончание мысли, что ни Леон, ни Мишель до конца не довели — что-то из разряда «хотя, по-людски ты даже близко не заслужил».              А потом, следом — как шашки домино, выстроенные в ряд, пошли и другие движения: поиск сумочки на диване, закидывание тонкого ремешка себе на плечо.              — Но если ты не понимаешь… — на вздохе Мишель волосы откинула за спину, а на выдохе с улыбкой, достойной четы Виндзоров, повернулась к адвокату: — Мистер Шенкар, подготовьте, пожалуйста, исковое заявление.              Жид закивал, как пустоголовый болванчик, хотя за время этого их разговора — странного, не прогнозируемого ни одним блядским гороскопом — даже ни разу не моргнул.       Мишель напоследок к нему, Леону, повернулась, оскалившись, и в манере, куда более привычной и знакомой тому же Шенкару, шипением указала:              — Раз не хочет разводиться сам — тогда будем разводиться через суд.              И с места встала в той же плавной манере, в которой и опустилась на этот диванчик. Каблук по доске веранды стукнул, крайнее слово оставляя за жёнушкой, что быстро, но не нервно, двинулась к дверям.              Вена на шее Кеннеди дёрнулась, словно в сонную артерию напрямую ввели адреналин, мигом растворившийся в крови; кресло ножками едва не высекло искру по дереву, когда пошёл за благоверной своей следом.              Ну уж нет, дорогая. Не уйдёшь. Не после того, как наконец-то выслушала и, блять, сделала вид, будто не заметила, как я душу тебе всю наизнанку вывернул, а ты только ноги о неё вытерла.              Леон нагнал её в два шага. Рука привычным жестом схватилась за локоть, и в том рывке — ни тени той осторожной, несдерживаемой нежности, с какой взялся за пальцы жёнушки за столом.       — Да посмотри ты хотя бы раз правде в глаза, Мишель!              Она развернулась, как в танце типа танго, и только локоть успела выставить вперёд, убивая возможность телам соприкоснуться.              Кеннеди было не привыкать бороться за вещи, заранее обречённые на гибель; шею горбя в позвонках, он наклонился к жёнушке поближе — как будто та правда, которую она избегала, была в его глазах.              — Признайся, хотя бы себе, что думала, — не знаю, проверить меня, или наказать, да как хочешь, блять, называй — но по итогу сама просто во всём запуталась!              Лицо её переменилось, словно было картиной, на которую плеснули ушат воды; краски стекли, и теперь ему открылась знакомая до чесотки под кожей Мишель — та, которая мастерски в Кеннеди бросалась посудой и громкими обвинениями без доказательств, за исключением собственного чутья:              — Ты правды хочешь? — воскликнула жёнушка, дёргаясь в руках его, как в рыболовной сети.              — Да, уж соизволь!              Чужие, любопытные глаза посетителей кафе нашли их; и вопреки уверенности, что Мишель устроит сцену, — такую же громкую, как пару дней назад в «Провансе» — она голос убавила до кричащего шёпота:              — Правда в том, что ты, Кеннеди… — палец с подпиленным ногтем ткнулся в рёбра гарпуном. — Ты срать хотел на меня и на этот развод — но ровно до того момента, как собственными глазами увидел, что я могу быть нужна кому-то, кроме тебя.              Голова грозилось взорваться; ему будто бы вилку воткнули в мозг и по ней пустили электричество — вот как гудело в висках от желания просто приложиться затылком об арматуру.              — Ты что, блять, издеваешься надо мной? — сердце, как мотор старого «Харлея», тарахтело о рёбра. — Это всё дерьмо вообще заварилось из-за того, что кое-кто страдал от излишней паранойи. И это ты мне говоришь про ревность, а?              Мишель лицо скривила — ни то по истине раздраженная, ни то попросту передразнивающая его за перевод стрелок.              — Только вот я в своих подозрениях оказалась права!              И ладонью, не поднимающей ничего тяжелее архитекторского карандаша, пихнула от себя прочь — как слишком назойливого кавалера в баре, который успевал к жёнушке прилипнуть, пока Кеннеди отлучался в уборную.              Скривилась она так же брезгливо и, чужие внимательные взгляды используя, как защиту, ушла.              Леону собственное положение напоминало облаву с пистолетом, заряженным до упора, но холостыми патронами — стрелять можно, а смысла нет. Так и с Мишель; догнать благоверную не было проблемой — издевательски неспешная походка жёнушки вместе с каблуками сделали её лёгкой добычей для Кеннеди, но… догонит он, и что?              Леон не знал — точнее, не хотел знать, что бы было, если б он помешал уйти, по крайней мере, в этот раз. И только тяжелое дыхание, напоминающее рвущее глотку рычанием, давало понять — ему, Мишель, тому ублюдку, пахнущему шоколадом, — что то бы была лютая чернуха.              Осознание, что он стоял, сжав челюсти и кулаки так сильно, что зубы должны были раскрошиться, а пальцы — сломаться, пришло вместе с нечленораздельным блеянием Шенкара:              — Мистер Кеннеди, — шарканье ног раздалось за спиной. Леон не хотел оборачиваться, но, если учесть, что обернуться был вынужден, то хотел сделать это с правого хука. — Надеюсь, вы понимаете, я не могу ослушаться мисс Лафар — это её право обратиться в суд в одностороннем порядке, особенно с учётом вашей несговорчивости…              Фырканье расцарапало горло; так это теперь называлось, «несговорчивость»?              Может, я ещё и виноват, что она упёрлась и даже слышать ничего не хочет?!              — …Но при составлении иска я должен расписать требования, которые заявляет мисс Лафар, — промямлил Шенкар, и Кеннеди не потребовалось даже оборачиваться, чтобы увидеть, как он дёргал пальцами рисуя абстрактные фигуры. — В основном — права на недвижимость, имущество…              Леон только выдохнул так заёбисто, будто только что он не с женой своей разговаривал, а вагоны с углём разгружал. На этом, блять, можно было закончить — потому что уже тогда стало понятно, куда подтолкнёт Шенкар; к предложению посмотреть на этот сраный документ о разводе, о пункте три-точка-дохуя, где расписано, что Мишель получит, кроме девичьей фамилии, и расписано во всех тонкостях, вплоть до делёжки столовых приборов и пачки пластырей, какими она клеила свои мозоли от неразношенных туфель, а он — края медицинских повязок после очередного агентурного задания, едва не оставившей Кеннеди инвалидом.              Шенкар нарывался на перелом позвоночника, когда за спиной его пробубнил:              — Может, вы хоть глянете на наше с мисс Лафар предложение?              — Нет.              Ответ был таким однозначным, что подумать «что-то не то» не смог бы даже дегенерат с лишней хромосомой. Но, видать, Мишель слишком хорошо платила этому мудаку — иной причины, по которой адвокат чуть ли не грудью на амбразуру бросался, только бы выбить из Кеннеди эту блядскую подпись, Леон найти просто не мог.              — Мистер Кеннеди…              Самоубийца в лице Шенкара его фамилию чуть ли не по буковке прожевал, словно кто-то до Леона уже ломал ему челюсть — не исключено, что это было дело рук Мишель; зная её характер, жёнушка сумочкой уебать могла, если б её назвали не девичьей фамилией.              — Вы должны понимать, что сотрудничество — в ваших интересах, в первую очередь. И я, конечно, понимаю ваши чувства сейчас…              Кеннеди перебил смешком, и этого было достаточно, чтобы недоразумение, прыгающее перед ним на задних лапках, наконец-то замолчало.              А у Кеннеди срывало стоп-кран; нервы, жёнушкой расшатанные, от неоценённых откровений перегретые, в теле натягивались, как колючая проволока, и синапсы цеплялись за эти шипы.              Иными словами — он за себя толком уже не ручался.              Понимает? Что он, блять, понимает? Что Мишель вместо того, чтоб дать шанс, один ёбаный шанс, только и делает, что на костях нашего брака танцует, ещё и не одна, а с каким-то Кеннетом; что единственное, чего я сейчас хочу — это затолкать ему в глотку эти бумажки, чтоб он, сука, подавился? Ох, сомневаюсь.              Вздох обжёг гортань чистым кислородом чуть ли не до кровавых язв. Рука сама взметнулась в волосы, — Мишель в редкие дни, свободные от ревности, душащей их обоих, частенько возмущалась, мол, «почему у тебя волосы мягче, чем у меня?» — будто думала их вырвать.              А потом Леон развернулся на пятках, подгоняемый спонтанным осознанием — делать ему тут больше нечего. Единственным, что задерживало, был неоплаченный кофе.              — Мистер Кеннеди… — Шенкар, как назойливая псина, лез под руку и сейчас. — Послушайте, пожалуйста…              Вместе с пятидолларовой купюрой, — не только американо оплатить, но и на хорошие чаевые официантке бы хватило — на стол упало:              — Да пошёл ты нахуй.              И больше в «Noyade» Кеннеди ни на минуту не задержался.