Энуэмент

      Кеннеди не из тех был, кто любил ныть без веского повода, но, когда проснулся с болью во всём теле, посильней стиснул челюсти, чтоб не закряхтеть.              Сон был беспокойный, — ни то очередная унция кошмаров, ни то попросту воспоминания, не успевшие покрыться слоем пыли, с крайней операции — но даже это подобие «дремоты» было лучше бодрствования, куда Леона выдернуло собственное тело, больше напоминающее пропущенный через мясорубку фарш.              Он только сглотнул неприятное чувство в горле одновременной сухости и слишком большого количества горькой слюны, скопившейся во рту. Прикрыл глаза, чувствуя приближающийся лихорадочный жар, и лоб опустил на собственные ладони.              Ему не требовалось вставать, — если уж совсем откровенным быть, попросту бы на то сил не нашлось — чтоб видеть, во что превратилась кожа в участках тела, не защищённых тактическим снаряжением. Хотя, даже бронежилет не слишком-то и спасал; нагрудник прошёл столько передряг, что во времена редкой «рукопашки» трещал по швам.              Потому новенький шрам и расположился где-то под лопаткой.              Леон зажмурился, словно думал снова погрузиться в сон — неспокойный, прерывистый, но тот, где не приходилось гореть от жара и с тем вместе дрожать от озноба.              Спину ему зашивали прямо в вертолёте, транспортирующим до ближайшего военного аэродрома с самолётом, который выглядел так, что, казалось, в жизни не взлетит, а если и взлетит — то просто рухнет где-то над Атлантикой. Отряд, прибывший за Кондором-1, даже не имел на борту врача, фельдшера, медсестры и иного человека с образованием, позволяющим накладывать швы — хотя, военные это делали не хуже хирургов. И потому один из солдат, разбавив семидесятипроцентный медицинский спирт обычной водой, Леону протянул бодягу со словами:              — Заместо анестезии, — и наживую стал зашивать, прокалывая гнойники без предупреждения и всё тем же спиртом вымывая грязь из раны, что уже почернела под коркой сукровицы.              В общем… удивительно, что Кеннеди не помер от сепсиса прежде, чем сам — сам, без помощи чужой, ещё чего… — сошёл с трапа прямо в руки квалифицированных медиков, у которых рты раскрылись так, что это было видно даже за медицинскими масками, натянутыми до самых глаз.              Не меньшим чудом было, что, после санации он при встрече с Мишель не оглох. Хотя, жёнушка орала так, что кровоизлияние в мозг было обеспечено.              Кеннеди только жмурился от боли в голове — и Мишель затихала мигом, словно один лишний децибел мог его добить.              К подобному, конечно, было не привыкать; катастрофа девяносто восьмого года ему заранее подписала договор, сроком действия ровно до дня смерти Леона, что всякая «командировка» в район, где распространился очередной пиздец из пробирок «Амбреллы», может стать последней.              И Кеннеди это знал. Понимал. Не ныл, даже когда из окна выпрыгивал, только б не стать жертвой гнилых челюстей, а в раны на предплечьях вместе со стеклянной крошкой залезли песчинки и прочая дрянь.              Но сейчас, когда заражение крови было подтверждено медиками наряду с переломом двенадцатого ребра и сотрясением мозга, а тело со всем этим гнойным инфекционным дерьмом сражалось путём гипертермии… Леон хотел одного.              Чтоб его нахуй не трогали.              Хер бы там; Мишель, уступившая мужу единственный раз, — когда из рук медиков Леона домой забрала сразу из реанимации и визги прекратила прежде, чем врачи оглохли — больше на уступки идти, видимо, не думала.              — Проснулся? — и запах духов, брызгами намешанными в гистаминное облако, смешался с ароматом свежего белья, уже пропахшего потом и сукровицей Леона.              Привычкой Леон провёл логическую цепочку, несложную даже в его размазанном состоянии: шагов слышно не было — соответственно, жёнушка в комнате сидела. Возможно, даже караулила, когда он проснётся.              Мишель о вопросе своем напомнила лёгким мычанием, заменяющим уточнение из разряда: «ну, что молчишь?»; с тем вместе диван где-то в районе поясницы Кеннеди под её весом чуть прогнулся.              Жёнушка села рядом. А он ответил только вздохом на тонкой грани с рыком куда-то в подушку.              Благоверная медленно — слишком медленно; если б то позволило перегретое тело, Кеннеди от такого прикосновения наверняка б заснул — пальцы провела через пряди его на затылке. Пса у них не было, но Мишель так по голове его гладила, словно тренировалась к тому, чтоб щенка завести и правильно четвероногого за ушком чесать.              — Как ты, м?       Леон сам не понимал, что должен был делать, — отмахнуться от ладони Мишель или подставиться под неё — но на деле лишь уронил голову назад в подушку.              — Всё так же.              Язык слушался херово, будто Кеннеди нажрался, разучился разговаривать или получил пчелиный укус в ротовую полость. А, возможно, всё вместе. Глаза закрывались сами собой, и Леону оставалось только опираться на звуки, чтобы понять, что вокруг происходило.              В чём точно было уверен — так это в том, что жёнушка на тяжелом вздохе, сказавшем побольше всяких слов, закатила глаза. Её рука с затылка проскользнула ко лбу, по волосам проводя против роста. Леон только зажмурился, но к прохладной ладони Мишель чуть подался.              — Горячий… Но пропотел, — констатировала с новым вздохом больше для себя, чем для Кеннеди, и потянулась к столику кофейному. Там обычно валялись каталоги IKEA, а сейчас была буквально развёрнута вся аптечка скорой помощи.              Диван скрипнул пружиной под Мишель, когда она чуть ниже плеча с содранной кожей его потрепала:              — Леон, — позвала тихо, словно будила. — Поднимись. Надо выпить таблетку.              — Не хочу.              Это вырвалось само по себе; недовольное, ленивое, почти что детское «не хочу» он крайний раз произносил… чёрт, даже вспомнить не получалось. И даже не потому, что это было так давно. Больше потому, что родители, пока живы были, его сильно не баловали, а дядя, взявший на себя роль его опекуна, выебонов из разряда «хочу-не хочу» и вовсе не признавал.              Иными словами, хер когда что-то упиралось в желания Кеннеди.              Тот раз исключением не стал:              — Не упрямься, — голос Мишель был тихим, почти что слабым, словно из них двоих это именно у жёнушки не было сил, чтоб лишний раз вздохнуть: — Осталось всего три таблетки. Сегодня, завтра, послезавтра — и всё. Давай…              Вряд ли бы она сдалась так просто, если б Леон попросту не отреагировал — в конце концов, упрямей жёнушки он ещё не встречал, — но Кеннеди всё равно попытался прикинуться мёртвым.              Попытка была неудачной; тишина стала слишком долгой, а поглаживания Мишель по ноющему плечу — слишком настойчивыми, чтобы их игнорировать.              Вот же… упёртая, чтоб её…              Приподняться на руках, вдруг ставших чуть ли не ватными, было всё равно, что пережить экзекуцию; синяки на сгибах локтей, исколотых жёнушкой в попытках научиться ставить ему инъекции с антибиотиками внутривенно, больше напоминали гематомы.              Прежде, чем Мишель руку с таблеткой на ладони прижала к его рту, Леону собственный мозг подкинул обрывочное воспоминание — как дня, наверно, четыре назад, после первой попытки вколоть ему лекарство из семейства цефалоспоринов, Кеннеди рискнул горячий синяк пощупать и уточнить у супруги:              — …А ты точно под нужным углом колола?              Жёнушка успокоиться смогла только спустя часов пять, когда проштудировала чуть ли не весь интернет в поисках ответа на вопрос «что будет, если вколоть антибиотик подкожно при сепсисе?», просмотрела семь обучающих роликов о внутривенных инъекциях, сравнивая своё положение рук с позицией медсестры на экране компьютера, и убедилась, что Кеннеди точно не умирает.              Смешок вырвался сам собой, и только чудом у Леона поперёк гортани не встала очередная херня из пенициллинового ряда, которая в нём растворяла чуть ли не половину от таблицы Менделеева.       — Тш-ш, всё…       Мишель на его «кх-х» только руку рефлекторно подставила под подбородок, будто думала пальцами словить ампулу, а второй ладонью продолжила держать чашку с водой у рта Леона:       — Не в то горло пошло, что ли?              Он в ответ только кивнул; это было проще, чем объяснять, что откровенно его неудачная шутка, от которой жёнушка весь остаток воскресенья ходила бледная, как моль, веселила до хрипа в глотке. Сглотнул снова и снова, осушая чашку, а когда Мишель её назад отодвинула, потянулся за фаянсовым краем, сразу же падая лицом обратно в подушку.              Оставалось только надеяться, что хриплый стон спрячется за скрипом той злосчастной пружины в диване, реагирующей на каждое движение.              Иначе бы было совсем… стыдно. Кеннеди — и слёг после миссии из-за того, что в очередную рану попала какая-то там грязюка.              Кому скажешь — засмеют.              Мишель, если и думала смеяться, то только в качестве защитной реакции на стресс; рука снова тронула сальные пряди на его голове, гладя то по росту волос, то против них:              — Всё, ну, всё… — и наклонилась с поцелуем к виску, прерывая недовольства Кеннеди прежде, чем он бы возмутился её опеке — чрезмерной, но… приятной, что уж тут говорить. — Молодец.              Второй за десять секунд стон скрыть уже не получилось, но надежда, что Мишель снова не услышит, все ещё жила. Точнее, существовала и на последнем издыхании держалась, как живые трупы на этом свете задерживались только благодаря ИВЛ.              Мишель услышала, и это понятно было по тому, как снова чуть вытянула губы, чтоб коснуться контура вены, выступившей у него на виске.              Кеннеди отвернулся — чтоб окончательно не превратиться в размазанное «нечто».              С приоткрытой форточки потянуло лёгким сквозняком, — апрель вышел жарким до сумасшествия, и за неделю до дня рождения Кеннеди столбики термометров уже показывали без малого восемьдесят градусов — но Леону и сотня бы была сродни арктическому «бризу», кожу его делая, точно гусиной.              Он брови схмурил, когда по мокрой от жара спине прошёлся ветерочек; жёнушка видеть того не могла, но всё равно поняла — и, как назло, сделала только хуже.              Руки Мишель, не поднимающие ничего тяжелее чертёжного карандаша, припустили простыню на его спине до поясницы, оголяя спину. Потом он с секунды-две спустя снова принялся по звукам ориентировался; в голове среди однотипных «блять, как же херовит» проскользнул звук, с каким Мишель сняла повязку, прикрывающую новый шрам под лопаткой.              Леон понял, что сейчас будет, уже тогда, а когда раздался брызгающий звук, и резко запахло спиртом, всё и вовсе стало слишком явным, что чего-то не понять.              Кеннеди повернул голову, прикладывая горячую щеку к относительно прохладной стороне подушки и осматривая руки Мишель, мелькающие перед его глазами. Челюсти сжались так, что должны были уже разорваться, подобно гранате под давлением.              Потому что шрамов у него было до хера — причём, в буквальном смысле; на одной из операций пришлось с особо ловким и быстрым инфицированным вцепиться в рукопашную, и тот ножом маханул, целясь в солнечное сплетение.              Кеннеди от удара ушёл. Ну, как ушёл… подставился ногой. Клинок чудом не перерезал бедренную артерию и в напоминании оставил тонкий рубец на стыке левой ноги и паха.               И шрамов таких — глупых, потенциально смертельно опасных — было, наверно, и не сосчитать, и среди всех этих «насечек» давно потерялись напоминания от первой поездки на велосипеде и прочие следы беззаботного детства.              Леон их не ненавидел. Он давно, ещё в прошлом тысячелетии, отбросил в сторону эти сантименты про «покалечившее его уродство», «вину Амбреллы» и прочее сопливое дерьмо.              Шрам… есть шрам. Они бы были всё равно. В конце концов, он думал стать офицером — а не существует полицейского без шрамов.              Но когда эти шрамы обрабатывала Мишель… блять, вот это Леон ненавидел.              Потому что у Кеннеди было две войны. Одна — с беззаконщиной Амбреллы, которая фармацевтикой прикрывала безразборный человеческий геноцид; вторая — с Мишель, что за миг могла из заботливой жёнушки, засыпающей на его груди, преобразиться в стервозную мегеру. И спутывать эти войны на два разных фронта…              Всё равно, что стать свидетелем пересечению параллельных прямых — вроде, невозможно, но происходит, при каких-то максимально ёбнутых обстоятельствах, а ты сидишь, смотришь в попытке понять… Понять не получается, и на деле только мозг закипает, да бешенство кровь кипятит в пар.              Леон знал, что Мишель не отступит, — снова-таки, её упрямству могли позавидовать все верблюды, ослы и бараны вместе взятые — но всё-таки сказал:              — Может, врача?              И знал, что, если б жёнушка в отвратном настроении была, то обязательно бы фыркнула злорадно — мол: «Кеннеди — и врача попросил? Завтра, что, наступит апокалипсис?». Но видать, сука-судьба решила дать передышку, и Мишель вместо того, чтоб мозги ему высасывать через трубочку, только успокаивающе зашипела:              — Прям, врача… Тут делов-то, — аккомпанементом к вздоху был звук воды, текущей и капающей по ткани. — …На две минуты.       Вопрос был не во времени, что требовалось на обработку шва, и не в деньгах, какие циничная, но очень рукастая медсестра из частной клиники брала за вызов.       Леон, посильнее сжавший кулаки под подушкой, не верил, отказывался, блять, верить, что Мишель этого могла не понимать.              Одно дело — госпиталь. Где воздух пропах лекарствами, а врачи на его шов смотрели, как на рядовой случай в типичный вторник. Сердце у них не болело за каждый шрам, из которого вымывали сукровицу, и потому можно было терпеть.              Другое дело — сам Кеннеди, который ещё многим медсёстрам мог бы дать уроки оказания первой помощи и обработки швов. Он повадился сам шрамы свои обрабатывать — всё, что было на руках, ногах, теле. И не корчился даже, когда вычищал корочки из запёкшейся крови; было бы, от чего корчиться.              Леон выдохнул; сырое полотенце холодной влагой стёрло пот со спины, огибая шов.              Почему-то Мишель рвалась всегда раны эти обработать самостоятельно — хотя раньше делала это так же хреново, как уколы ставила. Сейчас же научилась; Леон, на голову свою, её «работу» однажды, когда вернулся с задания в фавелах Сан-Паулу, похвалил усталым поцелуем в пальцы и хриплым:              — Уже лучше, дорогая.              И с того момента Мишель его в руки чужие отдавать прекратила. Мало того, ещё умудрялась раздражаться и злиться, если Кеннеди сам обрабатывал раны, какие находились в зоне досягаемости его пальцев — а это было примерно процентов… восемьдесят от всех шрамов, наверно.              Леон на провокационные «дай я сама, пока ты хуже только не сделал!..» не вёлся.              Потому что… сука, он уже это раз двадцать сказал — но это Мишель.       Мои шрамы — не для неё.              И, вообще, единственный шрам, какой их обоих должен был волновать — это тот рубец на ступне жёнушки, каким она обзавелась, когда как-то раз пошла плавать и умудрилась напороться на осколок пивной бутылки, гальку побережья заливая кровью.              Леон сильнее вдавил щёку в подушку в попытке самостоятельно заземлиться. А когда Мишель с излишней аккуратностью — вопреки относительной «опытности» в обработке швов — принялась ватой стирать засохшую сукровицу, не сдирая корочек, а просто промакивая их, Кеннеди захотелось забрать свои слова назад.              Он ненавидел свои шрамы. Только те, что были на спине. Те, за которыми ухаживать могла только Мишель — ненавидел так же сильно, как и тишину, повисшую в гостиной, и прерываемой лишь бесшумным звуком, с каким жёнушка смывала пот с его спины.              Потому что там, на спине, могла быть боль. Но там оказались пальцы Мишель.              Значит, спокойно. Значит, можно.              Кеннеди хотел вздохнуть, но на выдохе само сорвалось:              — Заживает? — будто бы ему было не насрать на очередной рубец, что давно уже не мозолил глаза.              Мишель ответила сразу:              — Заживает, — и в голосе её, что ещё минуту назад едва слышным шёпотом в ухо Леону дышал о просьбе выпить антибиотик, была крепость спирта, каким Кеннеди обычно обрабатывал раны.              Мишель всегда, когда тому становилась свидетелем, в раздражении восклицала, мол, «нельзя спиртом, дурак!», и меняла бутыльки с этанолом на перекись водорода.              Сейчас она не орала. Вместе с его повязкой, отложенной на столик, — глаза Леона на том же уровне были и увидели на марле следы всякого гнойного дерьма, что исправно вылезало при заживлении шва — будто бы и снялась маска Мишель, заботливой до такой степени, что сводило зубы и сердце.              На шов, какой хлоргексидином промокнула, чтоб корочки размякли, жёнушка, вопреки колючести в тоне голоса, подула. В перерывах между глотками воздуха ненадолго замирала, точно думала всё, что оба знали, высказать возмущенно-визжащей тирадой, но молчала.              Кеннеди в такт ей выдохнул. Подстава была не столько ожидаемой, — Леон вообще хотел на время своего двухнедельного больничного забыть, что это такое и почему от этого слова сразу напрягались мысли шрамированной спины — сколько… нежеланной.              — И надо оно тебе?              Из-за тона вопрос Мишель прозвучал риторическим, и ровно по той же причине Леон ощетинился в ответ:              — Надо, — и всё тут.              На том разговор бы можно было и закончить. Но когда жёнушка останавливалась после первого намёка прекратить?              — Каждый раз — новый шрам, — даже на лицо её не нужно было смотреть, чтобы понять, что Мишель личико скуластое хмурила с суровостью майской грозы. — Будто ты намеренно на этих своих командировках прыгаешь в мясорубку.              Оружие Леон всегда держал в кабинете военного департамента, но в гостиной вдруг запахло порохом. Видит Бог, если б Кеннеди тогда хмыкнул или издал любой иной звук, раздражение Мишель поднимая на смех… жёнушка бы в ответ на воздух подняла их квартиру. Но его крайний раз так отчитывал, кажется, дядя — когда Кеннеди, дохаживающий в школу последние две недели, получил от него выговор за неудовлетворительную оценку по литературе.              Леон тогда ржал так, что чудом не вылетел из дома Скотта за несколько месяцев до своего выпускного вечера; будто бы, блять, его не приняли б в полицейскую академию, если сразу после сдачи нормативов не пересказал дословно последнюю главу «Мартина Идена».              И, возможно, он бы загоготал и сейчас — если б не разучился смеяться, а башка не гудела от собственных мыслей.              — Мишель, — имя жёнушки прозвучало с интонацией «стоп-слова». — Не начинай.              По крайней мере, хотя бы не сейчас.              — А что не начинай? — парадоксальным образом различались прикосновения Мишель и тон; до того момента Кеннеди сложно было представить, чтоб голос, возмущенно подскакивающий на визгах её сопрано, и пальцы, едва прикасающиеся к свежему шву под лопаткой, принадлежали одному человеку. — Или мне ждать, когда тебя по частям распилят в каком-нибудь Могадишо и по пакетам вернут?              Первым порывом было хмыкнуть, мол, «о, ты и такие города знаешь?». Вторым — пошутить, что, в случае его гибели под эгидой великой и бескорыстной Америки, жёнушка отхватит всё его имущество, от квартиры до последнего носка.              Кеннеди пришлось прикусить язык дважды — но вышло трижды. Челюсти лишний раз щёлкнули от обтирания и резкого снижения температуры; последствия были не только в промокших от пота простынях.              Мишель же снова желаемое сочла за действительное — иными словами, в ознобе Леона увидела мурашки, пошедшие от страха той реальности, где он жёнушку бросает не по своей воле, а по воле траектории пули, проходящей насквозь через шею. Она сильнее зашипела тогда:              — Не пущу тебя больше никуда, — и продолжила шрам обрабатывать, леча и калеча сразу.              Леон знал эту интонацию. Мишель всегда говорила это после миссий, выхаживая его, как птенца, даже если Кеннеди от компрессов и куриных бульонов отмахивался. И всегда так говорила перед новым его командированием, когда между ним и порогом квартиры кидалась живой оградой.              Всегда, из раза в раз. А привыкнуть не получалось даже спустя время — или сколько там прошло с ноября две тысячи первого года?              — Ну, не пустишь ты меня… И что тогда?              Обычно Леон таких «а-что-если» не допускал. Ему такого не позволяли шевроны «Гаммы» на тактических бронежилетах и личное дело в архиве военного департамента на собственное имя.              Но с Мишель подобные «обычно» обычно не срабатывали — и даже элементарное становилось таким сложным, что приходилось объяснять:       — Если ты думаешь, что махнут рукой на очередной пиздец, словно его и нет, то ты ошибаешься, — Леон на собственный вопрос ответил раньше, чем она, взяв воздух, воскликнула, что «остальное не волнует»: — Вместо меня просто отправят кого-то другого — и вот он уже точно не вернётся. Потому что пистолет даже на ходу перезарядить не сможет.              Шрам у него был на спине, но, поворачивая голову так, чтоб взгляд бросить через плечо, Кеннеди покляться быть готов, что ему инфицированные пытались вырезать шейные позвонки, а не лопатки вырвать.              Жёнушка упрямо смотрела куда-то в стену, а не на него. Губу изнутри кусала, на вопрос Леона имея единственный, но не угодный ей совершенно, ответ.              Кеннеди дожимал — даже в уязвимости, в температуре и со шрамированной спиной, под Мишель распластанной в приглашении вонзить нож под рёбра:              — А я смогу. И холостые патроны, как некоторые, с заряженными не перепутаю, — и с новой волной озноба стиснул челюсти, снова щекой прижимаясь к подушке. — И что рациональней, Мишель?              Но, если Леон думал, что она от косвенного вопроса «кто, если не я?», растеряется, — а он знал, что эта уж точно не растеряется!.. — то во всех расчётах своих проебался. Причём конкретно; Мишель, которая молчанием и глазами-угольками прожигала дыру в стене, фыркнула.              Потому что для себя давным-давно нашла решение той самой дилеммы с вагонеткой, людьми на рельсах и двумя путями.              — Думаешь, меня в таком раскладе волнует рациональность? — Мишель на стол, к старой повязке, отбросила ватный диск со следами размокших корочек и сукровицы, и ответ на собственный вопрос уже прочитался в том, как раздраженно она скомкала медицинские расходники.              Кеннеди нахмурился, закрывая глаза; и не сказать ведь, что брезговал…              — У меня муж раз в недели три — а-то и ещё чаще — по первому свистку отправляется в какой-то лагерь смерти, а я…              Что «она»? Так и осталось для Леона загадкой — хотя, загадкой это назвать бы было трудно; они оба знали прекрасно, чего друг от друга хотят. Вся «загадка» была лишь в том, насколько бы цензурные на этот раз использовались формулировки.              Но, как бы то ни было, Мишель вдруг отступила с тихим ахом, так и недоговорив. Может, причиной стало то, что Кеннеди виски потёр, хотя, это в планы и не входило, и жёнушка-таки опомнилась, что спор у них не на равных.              Вздохнув на громком «ах»е, жёнушка выдохнула на тихом «эх»е. Иными словами она, дождавшись высыхания хлоргексидина на шве и его накрывая свежей марлей, сменила кнут на пряник.              — Ну, Леон… — наклонилась, чтоб убрать с лица его волосы. — Ну, правда. Зачем ты так…              Шёпот удивительно нежный был для Кеннеди антибиотиком, который помимо всякого дерьма в организме убивает и полезное. И лечит, и калечит. Больше лечит, конечно, но…              — Всё.              Он только один раз качнул головой, что едва бросилось в глаза. На этом кивке успел и пальцы, что самыми кончиками касались скул-ножей, перехватить. Действием наперёд, Кеннеди прижал ладонь Мишель к губам.              — Хватит… — и ещё одним коротким, но неожиданно мокрым поцелуем к руке, пахнущей антисептиками, поставил точку.              Жёнушка, пусть и умела точки превращать как в многоточия, так и в запятые, но тогда — в день, когда Кеннеди под ней лежал до ужаса беспомощный, но всё такой же упрямый, точь-в-точь, как сама Мишель — она с чего-то затихла. Ответила только очередным выдохом, в котором собралась вся тяжесть атлантов, на плечах своих держащих тяжесть небосклона, но… послушалась. Удивительным образом покорилась.       Было бы у Леона побольше сил, хотя бы на пару ньютонов, он бы собрал их по углам и сусекам, только б встать и сегодняшний день отметить в календаре красным, чтоб через год отпраздновать с размахом дня Независимости.              Но силы, может быть, и нашлись бы — а вот радости для того было толком не сыскать. Потому что покорность у Мишель была не той, что рождалась от доверия, а той, что шла от отчаяния.              Будто боялась, что, если не будет ему внимать да в рот заглядывать, Кеннеди исчезнет. Прямо с этого дивана испарится куда-то в небытие.              Леон только глаза сильней жмурил, прикладывая продолговатую фалангу Мишель к бледным, потресканным губам; глупая… Куда бы делся он от неё?               Три поцелуя в пальцы жёнушки растянулись на, кажется, часы, и Кеннеди сам это понял по тому дурацкому чувству накатывающей дремоты, захлёстывающими долгими, тяжёлыми, тёмными волнами. Причину, по которой ещё пытался притвориться бодрствующим, Леон назвать точно не смог — но это было что-то из разряда «не дать Мишель нового рычага давления перед следующей миссии».              Мишель, если и думала это использовать, то явно не сейчас; пальцы, какие он целовал, она от губ его не одёрнула, но свободной рукой провела по волосам Кеннеди в той самой манере, которой до того его трепала по темени — как палёвого лабрадора.              — Эй, не спать, — если хотела указать Леону бодрствовать, то надо было добавить голосу твёрдости, громкости и непреклонности. А на деле вышел не указ, а почти что колыбельная. — Ты таблетку выпил. Её — за полчаса до еды.              Первым порывом было пальцы Мишель прикусить — так же «грозно», как это сделала жёнушка. На деле же вышло только их сжать чуть сильнее и лбом ткнуться в подушку, неприятно тёплую от собственного пота.              — Я не хочу есть.              Ожидаемой реакцией было её раздражение и, может быть, новый взрыв — как щепоть пороха на огонёк свечи. Но Мишель проявляла чудеса терпения, что сулило обычно бы Армагеддон или снег на Гавайях, и только наклонилась чуть вперёд, чтоб Кеннеди точно её услышал.              Её грудь коснулась его голой спины — как ток стукнул по воде; жёнушка только протянула:              — Даже если это индейка со сливочным соусом? — и на него взглянула, хотя и увидеть чего-то на лице — точнее, виске Кеннеди — вряд ли бы смогла. Но знала ведь всё и без того…              Ответом было сдавленное, но довольное:              — Блять, — на стыке стона, кашля и вздоха.               Жёнушка больше ничего не сказала. Только тихо рассмеялась и, наклонившись ещё чуть, оставила лёгкий поцелуй на его височной вене. А потом ещё один. И ещё один — словно поцелуями этими думала занять каждую из минут до того момента, когда можно будет ужинать.              Леон только пальцы её нашёл снова — и не отпускал до тех пор, пока голову не повернул в бок, а губы Мишель не нашёл своими…