Энуэмент

      Мишель прошла от него в паре метрах, но Леона не заметила — как не заметила, что пуговицы на своём плаще застегнула криво.              Причин было много, и Кеннеди мог перечислить каждую из них, но выбрал только самые важные.              Первое: Мишель не прошла, а буквально пролетела, чудом не ломая себе каблуки и нос на пролёте между третьим и вторым этажом.       Второе: Леон со стеной тупичка лестничной клетки сросся, теряясь в тени подъезда.       Третье: каблуками жёнушка стучала, как отбойными молотками.       Четвёртое: на ходу она себе уши затыкала наушниками, включая наверняка что-то, что Кеннеди в период их совместной жизни предпочитал не слушать — например, «Me Against The Music». Грёбанная попса.              И, наконец-то, пятое: Мишель страшным образом опаздывала.              Кеннеди понял это раньше, чем жёнушка заскреблась ключами в замочной скважине. Откровенно говоря, он, сдерживая желание закурить, чтоб запахом табака своё присутствие не обозначить, к половине девятого подумал, что случился форс-мажор, — от простуды Мишель до потопа её офиса — и сегодня из квартиры его благоверная не выйдет. Потому что ни при каком раскладе она, живя в пяти с половиной милях от работы, не успела бы за двадцать семь минут добраться до «Washington Architek» — с учётом того, что до остановок общественного транспорта Мишель было идти четверть часа.              На каблуках — и того больше.              К непунктуальности Мишель её начальство уже привыкло и воспринимало как данность, надеясь, что больше, чем на тридцать минут, совесть не позволит задержаться.              Забегая вперёд — совесть ей позволяла всё.              Когда часы показали восемь — сорок одну, Леон выглянул в узкое окошко лестничной клетки.              У подъезда стояли машины, но не те, которые бы вызвали у него подозрения; пыльные седаны с выцветшими брелками на зеркале заднего вида стояли неровным рядом чуть поодаль от дома и ждали своих хозяев, а не опаздывающую Мишель. Такси у двери не стояло.              Чёрной машины с водителем в лице ублюдка Диаса-мать-его-Кеннета тоже не наблюдалось.              Кеннеди тогда стало чуть легче дышать.              Пиликанье домофона и открытие входной двери перед жёнушкой было для Леона сигналом, что можно выглянуть.              Она не оглянулась, только волосы откинула за спину, наискосок через двор цокая каблуками. Края плаща — Мишель в нём ходила чуть ли не до первого снега, даже если в один из дней просыпалась с насморком и гудящей головой — раскрывались.              Крайним, что Леон увидел, прежде чем металлическая дверь ударила по порогу, были удары сумочки Мишель по её бедру.              А потом дверь закрылась с лязгом, какой мог бы фору дать гильотине, чьё лезвие затупилось от количества произведённых казней. Она бы не убила, уже б не смогла, но шрамом бы окольцевала всю поверхность шеи.              Кеннеди вздохнул. Прикрыл глаза. Откинул голову на стену — вероятно, в этом тупичке должен был пролагаться мусоропровод, но по итогу здание вышло слишком низким, и уголок стал пристанищем для исколотых игл, использованных презервативов и надписей, сделанных баллончиками краски.              Брови сами съехались к переносице, вынуждая уже не просто глаза закрывать, а по-настоящему морщиться.              Грёбанный Краун Хилл. Тут из хорошего только транспортная развязка.              Кеннеди, интереса ради, с утра позвонил собственнику квартиры, сдававшего для Мишель жильё. Мистер Хоакин Миллер предложением Леона о девяти сотнях в месяц заинтересовался так явно, что он сразу понял: жёнушка платила раза в полтора меньше, чем он старику предлагал.       Но мало округ, мало дом… Мишель ещё и квартиру выбрала ужасную: дверь с одним замком, какой вскрыть смог бы, наверно, даже ребёнок, так ещё и третий этаж с незастеклённым балконом.              Кеннеди за те двенадцать минут, что жёнушку караулил, придумал уже с двадцать способов, как можно было злоумышленнику проникнуть в А-86 без лишнего шума.       Но думала ли Мишель о том? Вряд ли.       По крайней мере, не над тем, «куда». Если и думала, то над тем, «как быстро».       Потому что из дома их она не уходила, а сбегала.              Именно сбегала. Вещи покидала в коробки, чемоданы и спортивные сумки, не глядя, мечтая успеть из квартиры их смотаться прежде, чем Леон появился б на пороге живым шлагбаумом.              Но Мишель, видать, в миг какой-то «хоть где-нибудь» лучше стало и желанней, чем «с ним».              Серьёзно?       Правда?..       Блять.              Леон предпочёл на вопрос этот не отвечать. Только разжал наконец-то веки — подъезд был таким тёмным, что в первые секунды он разницы-то и не понял — и бросил взгляд на циферблат часов. Четыре минуты прошло с момента, как жёнушка, чертыхаясь, закрыла квартиру на три оборота — он специально вслушался, чтоб правильно дверь запереть потом — и вылетела из подъезда.       Кеннеди тогда выглянул из тупичка осмотрительно, будто в этом забытом Богом многоквартирнике под потолком глазели камеры, врубающие сирену сразу, едва в объектив попадал кто-то, кто в подъезде типажа чернушного гетто не проживал.              Шагом неторопливым, но тяжёлым, вышел к мелкому окошку пролёта между третьим и вторым этажом.              Никого. Мишель возвращаться за, например, парочкой пластырей или миниатюрой духов, тоже не планировала.              Он кивнул, хотя и некому было давать отмашку, и, сглотнув вязкое чувство во рту, поднялся к А-86.              Стук собственных ботинок вдруг почему-то напомнил тот звук, с каким содрогались стены полицейского департамента Раккун-Сити от шагов трехметрового мутировавшего уёбища.              За один шаг перескакивая через две ступеньки, Леон очутился перед непростительно хлипкой дверью. Мгновений хватило, чтоб весы, замершие в голове Кеннеди в перекошенном состоянии, не дрогнули.       В отличии от жёнушки, был не из тех, кто решения принимал, не подумав. И точно уж был не из тех, кто эти решения так просто отменял только из-за вспотевших ладоней.              Поднял взгляд в пролёты верхних этажей — никого — и скользнул в карман куртки.              Связка слесарных отмычек холодом в руке напомнила, что он всё правильно делал.              Это не взлом. Это проверка, что мою жену не выпотрошат прежде, чем она всё-таки отсудит себе девичью фамилию. А если кто-то против, если это плохо, незаконно…              Кеннеди очередную волну дрожи подавил прежде, чем отмычка, скользнувшая в замочную скважину, из руки выпала.              …Бля, я ничьего мнения не спрашивал.              Разбираться с первопричиной этой дрожи он тоже не стал. Времени было мало.              Леон только надавил чуть плечом на дверь, когда провернул «ключ» трижды. Та ответила глухим щелчком без малейшего препятствия.              Челюсти поджались в желании раздраженно простонать на инфантильность Мишель.              Потому что это не дверь. Это ёбаное посмешище для любого, кто захочет её вскрыть. А если кому-то мозгов не хватит поработать отмычкой, то хватит сил просто вынести плечом.              Дура. Дура. Дура, блять, какая же дура!..       Дверь ответила подтверждающим — «да, дура» — скрипом ручки и раскрылась перед Леоном, ему являя пристанище своей жёнушки.              Телу хотелось замереть на пороге, подобно непрошенному гостю, но рефлексы служащего, не раз участвовавшего во штурмах, оказались сильнее. С чувством сухости в горле Кеннеди проскользнул внутрь квартиры, сразу за собой прикрывая дверь.              Расслабиться не получилось. Автоматом окинув прихожую быстрым, но цепким взглядом, дёрнул с полочки сбоку от зеркала запасные ключи и заперся изнутри.       Всё так же, на три поворота.              Дыхание легче не стало, но немногим выровнялось. Леон тогда только, прижавшись спиной к двери, позволил себе оглянуться как следует.              Квартира была маленькой. Он понял это, стоя у самого порога в прихожей. С ракурса Кеннеди просматривались все комнаты, где с тринадцатого июля жёнушке некому стало устраивать скандалы. Двери ванной и санузла чернели темнотой, проёмы гостиной и кухни отбрасывали на пол прихожей корявые от пасмурности тени.              Кеннеди тихо, как в библиотеке, где за лишний вздох можно было получить назидательное «тш-ш!», двинулся по квартире Мишель, как экскурсант.              Первой остановкой была ванная комната.              Паранойя вынудила натянуть рукав водолазки на кулак, чтоб не нажать на выключатель «голым» пальцем. Хотя Мишель-то вряд ли бы с дактилоскопическим порошком проходилась по всем поверхностям после возвращения с работы. Но бережёного Бог бережёт.              Пусть Кеннеди в Бога уже давно не верил, решил не играться с судьбой, её лишний раз искушая.              Щёлк — и ванная осветилась холодным светом лампочки, висящей почти над зеркалом.              Он всё запоминал так, словно глаза Леона могли бы сделать фотоснимки. Запоминал расположение брызг на кафеле и душевой шторке. Запоминал периодичность, с которой стекала пена по намыленной мочалке. Запоминал запах геля для душа, какой во влажной комнате раскрывался ярче, заполняя коридор чем-то сладкого.              Хотя, запах запоминать было лишним. Леон и без того его помнил слишком хорошо.              Не прикасаясь к шторке, словно та была музейным экспонатом, он посмотрел на маленькую полочку, где неровным строем стояли, подобно безалаберному взводу, всякие уходовые средства.       Маска, бальзам, кондиционер… В разнице этих средств он и вовсе не пытался ни разу разобраться. Для него это было всё равно, что один и тот же крем, но разлитый по разным баночкам под предлогом стрясти с женщин — а точней, их мужей — побольше денег. Туда же шли всякие гели для душа, скрабы и прочая херь. Единственное, что оправдывало их безграничное различие, крылось в запахе.                    Шампунь у Мишель был для «ослабленных волос». Полный бред. Кеннеди помнил, как в моменты, когда одежда улетала на пол, он локоны её наматывал на кулак, чуть дёргая, едва жёнушка от поцелуев в шею под предлогом «ой, щекотно!» начинала уворачиваться.              Ни разу на пальцах Леона не осталось ни одного волоса.              Снова сглотнул. Горло подводило, становясь то слишком сухим, то слишком влажным.              Он вернул взгляд на раковину. Тюбики помад, коробочки с треснутой пудрой под пуховкой и шариковых румян лежали на полочке у зеркала, раскиданные в анархичном порядке — но, зная Мишель, это мог быть и шифр.              Если Леону память не изменяла, то первым делом жёнушка красила глаза, чтоб излишки туши стереть, не портя макияжа. Так что, может, во всём её беспорядке смысла и логичности было больше, чем в кабинете Кеннеди, где патроны были разложены строго по обоймам и по возрастанию калибру.              В стакане — зубные щётка, новая, с красной ручкой и белыми щетинками, и паста. Сразу под ним стоял ополаскиватель для полости рта с «Морозной свежестью» — Мишель всегда жаловалась, что от ментола сводило чувствительные зубы, но на ополаскиватель с травами перейти не могла, утверждая, что будто бы жевала репейник.              В розетке возле двери торчала вилка от фена. Жёнушка могла его не вытаскивать из сети неделями, а то и месяцами, апеллируя предлогом, что «каждый день им пользуется, и, вообще, нечего несчастный фен перекладывать с места на место!..».              На периферии сознания мелькнуло одно простое слово, начинающееся на «ду» и кончающееся на «ра».              Кеннеди его отогнал прежде, чем оно вклинилось в мыслительный поток. Оглянулся на ванную, себя останавливая, чтоб привычным жестом не выдернуть фен из розетки — как можно, сука, ставить розетку в ванной? Это, блять, кратчайшая инструкция к короткому замыканию.              Снова натянул рукав на кулак, выключая свет и сдвигаясь в соседнюю комнату.              В спальне Леон, казалось, задержаться мог надолго.              Комната была сразу и гостиной, и спальней, по всей видимости. Меньше, чем на миг, он и вовсе замер на пороге, уверенный, что случайным шагом вглубь комнаты даст о своём присутствии знать самой Мишель. Может, грязь с ботинок отпечатается на светлом ковре, или слишком глубоким вздохом шевельнёт брошенные на стул платья, и жёнушка обязательно заметит, что неровно друг на друге лежат рукава…       Руки — чтоб лишнего не задеть — сжались в кулаки. Потом, для пущей надёжности, скользнули и вовсе в карманы куртки.              Кеннеди, смотря сразу и под ноги, и по сторонам, ступил чуть вперёд.              Возможно, в эту комнату входить стоило в самую последнюю очередь. Потому что спальня была чем-то типа… места силы, что ли, где была собрана сама Мишель во всяких мелочах — от пушистых тапочек до вороха шпилек.       Но гостиная сработала шпионской ловушкой, в какую он, государственный агент спецназначения, угодил, как школьник.       И Кеннеди остался. Не попытался даже уйти.              Диван заменял кровать. Леон бросил взгляд на постельное белье, — следы тела были лишь на одной половине ложа — и с плеч сама по себе свалилась часть от общей тяжести.              Потому, что это значило две вещи.              Первое: Мишель спала одна. Сегодня бельё пахло её духами, а не ублюдком из Техаса, который на себя выливал столько приторных одеколонов, сколько сама жёнушка на себя, наверно, не изводила.       И второе: сегодня после работы никого тут не ждала, раз «кровать» была не заправлена. Она думала вернуться к себе, а не с кем-то.              Этого было мало. Но для Леона — уже что-то.              Кеннеди на вдохе чуть наклонился. На подушке лежал запутанный спиралью тёмный волос, один из тех, что по закону подлости во время объятий всегда Леону лезли в рот, а во время еды — в тарелку. Под соседней подушкой лежала книга, выглядывающая кончиком обложки из-под наволочки.              Не трогай. Нельзя.              Обрывок, вылезающий из-под одеяла, — «…кий лес» — Кеннеди никакой конкретики не дал. Если он мог и определить что-то по уголку, то это была бы пачка патронов от «Desert Eagle», не больше.              В конце концов, литература была его самым нелюбимым и откровенно бесполезным предметом.              Не сказать, что у Мишель были свой библиотечный фонд и авторская рецензия на каждую из книг Достоевского. Если уж совсем быть откровенным, Леон её погруженной в роман видел за годы совместной жизни раза два. Как-то раз в следствие сильной грозы Сиэтл на сутки лишился электричества, и единственным их развлечением в ночь с двадцатое на двадцать первое июля стали или запылившиеся книги, или секс.              А когда Кеннеди наклонился ближе и всё-таки, чувствуя себя ебланом, который с сукой-судьбой игрался, приподнял край подушки, то увидел закладку, вложенную между форзацем и авантитулом.              Вывод напросился сам собой: жёнушка не прочла и строки. Уснула прежде, чем одолела первый абзац. А, может, даже и не пыталась.       Чёрт, Мишель…              Улыбаться он не хотел, но у мимики лица были свои правила, — и вот у Кеннеди лицо перекосило усмешкой, больше напоминающей признак сердечного приступа.              Заместо одеяла на кровати лежала тонкая, почти прозрачная простыня. Плед же, тёплый, мягкий, которым жёнушка укрывала их ноги за редкими вечерами, когда было лень шевелиться, лежал свёрнутым в «подстилку» на полу.              Кеннеди знал, для каких целей.       Мишель странным образом не могла концентрироваться на своей работе, когда сидела, как положено. Потому зачастую с ноутбуком на коленях садилась прямо на пол, используя одеяло или покрывало в качестве подстила под бёдра.              Сколько раз говорил, что так осанку портит? А потом она ещё удивлялась, почему поясница болела.              У своеобразного «кресла» в шаговой доступности лежали тапочки, ноутбук, подключенный к зарядке. Мишель, помнится, сама аккумулятор убила тем, что только от сети работала, а теперь не могла компьютером пользоваться, не завися от наличия розеток в комнате.              Но наверно, стало уже понятно, что «оставлять приборы в сети» у неё была крайне вредная привычка.              Такая же вредная, что и привычка Леону придумывать несуществующих любовниц.              Вместе с зарядным шнуром в разъёме стояла флэшка на четыре гигабайта. Её жёнушка, естественно, тоже забыла вытащить из USB-порта.              На пледе, перед закрытым ноутбуком, на полу сидел, точней, лежал полубоком, Джеймс.              Глаза закатились раньше, чем Кеннеди движение собственных век предугадал. Не «Бэрри», не «Барни» — чёрт возьми, да даже не «Тедди». Джеймс. Какого-то хера — именно Джеймс.              Он вздохнул; в пустой квартире со спины напали — без предупреждения — воспоминания…              

***

             …Дело было в декабре 2001 года. Они с Мишель встречались тогда чуть больше месяца, но этого срока хватило, чтоб съехаться.              Он перевозил её вещи и архитекторский кульман из студенческой общаги в служебную квартиру, больше напоминающую лачугу с телевидением, отоплением и газом. Переезд пришёлся сразу на день после возвращения с задания в Кейптауне, который он для Лафар представил, естественно, «просто командировкой».              Коробки они с Мишель перетащили за неделю до Рождества, но разбирать чемоданы будущая жёнушка не сильно торопилась:              — Они мне столько крови в этом семестре выпили!.. — возмущалась она на свой строительный институт, который в мае следующего года уже закончила. — Меня вообще ничего не волнует! Поеду отдыхать. Куда-нибудь, где тепло. И пусть хоть что-то мне попробуют сказать!..              И глазками стрельнула в зеркало, в отражении которого Кеннеди за спиной Мишель вскрывал коробку из-под её мультиварки.              Кеннеди немой намёк понял и следующим утром нашёл смелости у Краузера потребовать — именно потребовать — отгулы на те же дни, что будущая жёнушка взяла билеты.              Майор взглянул так, словно мог одним глазом Леону подрезать язык. Хотя он, в общем-то, и мог. Но, на всеобщее удивление, дал новоявленному капралу вольную — и двадцать второго декабря Кеннеди в компании будущей супруги ждал посадки на рейс до Майами, Флорида.              Они пересекли всю Америку наискосок, сменили три часовых и четыре климатических пояса за шесть часов, чтоб на Рождество оказаться у атлантического побережья.              В канун температура достигла шестидесяти пяти градусов, — в Сиэтле для такой погоды нужно было ждать июня — и Леон сдался под уговорами Мишель, которая с самого того момента, как к самолёту подвели трап, затрещала о ярмарке в парке развлечений.              Людей там было больше, чем на катке в городском торговом центре. Чтоб во всей толпе не потерять Мишель, — что, к слову, было вообще пустяковой задачей, если учесть, что Лафар у каждого лохотрона зависала с открытым ртом — Кеннеди её за собой водил за руку.              Утверждал, что это было из-за соображений безопасности, но пальцы сплёл морским узлом, не расцепляя, даже когда Мишель сталкивалась с ним плечами.              Откровенно говоря, Леон за собой замечал профдеформацию. Зайдя в парк развлечений, выцепил сразу взглядом карту, по той наметил маршрут от входа до выхода с целью уложиться в рекордные полчаса.              Иными словами, ярмарку Кеннеди думал не столько посетить, сколько попросту пробежать — чтоб без лишних остановок, бесед и трат денег на сахарную вату из ларька.              План затрещал по швам ещё на парковке, где он на арендованной тачке минут пятнадцать плутал в поисках свободного места. Да и Мишель Леону б вряд ли дала возможность так быстро отстреляться.              К слову, про отстреляться…              Когда время их препровождения на ярмарке пошло на третий час, а Мишель разглядывала их совместную, — к слову, первую совместную — фотографию, напечатанную в фотобудке, Леон приметил среди огней развлекательного парка стойку тира. Зацепиться за неё глазом было сложно, ибо бумажными гирляндами и фонариками была украшена так же плотно, как и остальные развлекательные точки.              Но сильнее Кеннеди, наверно, привлекла не покрытая красной краской вывеска, сколько звук пальбы пулек по банкам.              Причин встать в очередь была уйма — от «тренировки во время незапланированного отпуска» до «посмотреть, что тут за «винтовки». И где-то между ними, в золотой середине, болталось желание впечатлить девчонку, которая с его рукой на плечах шла по парку.       — Попробуешь? — предложил, когда подошла их очередь.              Мишель заместо ответа только пальцы Кеннеди стиснула чуть сильнее, втягивая шею в плечи от выстрела из детского ружья.              Леон тогда уже понял, что — в самом лучшем случае — она выиграет разве что брелок на ключи.              Но деньги, сэкономленные на попкорне, Кеннеди потратил на резиновые патроны в тире.       Подросток, работающий на точке, выглядел таким затраханным, будто с самого начала праздничной недели ни разу не присел. Их с Мишель окинул взглядом, после которого захотелось бы залезть в петлю, но ружьё для Лафар подготовил.              От ружья, правда, там было одно название и имитация ударно-спускового механизма, но… чего ещё ждать от штата, где, если и воюют, то только за шезлонг на пляже?              Первый выстрел жёнушка сделала на уровне груди. Иными словами, без прицеливания. Пулька пролетела мимо, выпущенная «в молоко», но Мишель взволновалась до такой степени, что засмеялась, будто бы одним выстрелом уничтожила три мишени:              — Это вообще что?! — восклицала высоким смехом, лицо сразу же прикрыв ладонью.              Только сейчас Кеннеди осознавал, что, если бы это была не его жена, то раздражения, как тот подросток, не смог бы скрыть. Даже если б очень постарался.              — Это дробовик, — Леон за спиной Мишель встал, её переводя в подобие стойки Вивера, и исправился прежде, чем лицо скривил: — Ну, точнее, подобие дробовика.              С его руками на острой талии и шёпотом в ухо, дающим советы по стрельбе так, словно Мишель не по шарикам в тире, а по террористам стреляла из снайперской винтовки, жёнушка смогла двумя пулями попасть в цель. И, откровенно говоря, это было победой — и выбросом адреналина, от которого у неё руки задрожали так, что Лафар бы уже точно никуда не попала.              — Очень жаль, — бросил подросток, находящийся, кажется, в самом расцвете своего юношеского и откровенно мразотного нигилизма, когда Мишель вернула ружьё. «Двустволку» паренёк лениво перезарядил и протянул Леону. — Может, вам повезёт больше.              Кеннеди не стал парнишке говорить, что этим «может» его эго серьёзно задел.              Выбить максимум мишеней стало теперь делом чести.              И он бы выбил всё. Попал бы в каждую из десяти мишеней, — именно десяти; как оказалось, если первые пять выстрелов без осечки, то стрелок выводился в «беспроигрышный раунд». Но пульки, какие ему перезарядил подросток, под козырьком бейсболки надувшийся, показались Леону более лёгкими, чем предыдущие. Соответственно, более подверженными действию ветра и прочих погодных условий.              Естественно, на побережье Саргассового моря не могло бы быть штиля. Пара резиново-пластмассовых пулек в цель не попала, сорвав Леону максимальный результат.              Восемь из десяти попаданий в лохотроне на ярмарке. Это едва ли стало тем, чем изначально он подумывал козырнуть перед будущей женой.              «Ружьё» Леон сдал в смешанных чувствах. С одной стороны, казалось, что дешёвый пластик его подвёл серьёзней пистолета в Раккун-Сити, патроны к которому кончились в момент жёсткой перестрелки. А с другой стороны, Кеннеди выдохнул от облегчения, что рядом не было никого из сослуживцев.              Иначе бы Краузер лопнул от смеха.              «Салага!..» — гоготал майор в его голове, когда подросток вытащил приз с одной из верхних полок, до которой дотянулся только с помощью табурета. — «Тебя надул детский тир? Серьёзно?!».              Кеннеди тогда покрылся липким потом, но того не заметила даже Мишель, обнимающая его со спины так крепко, словно её диафрагма срослась с позвоночником Леона.              И хорошо, что не заметила. Не пришлось врать про «выброс адреналина» и стремление «девушке угодить».              — Ваш приз.              Судя по выражению лица подростка, выигрывать в тире что-то дороже почтовой марки с флагом Флориды было запрещено, и теперь стоимость плюшевого медведя вычтут из его и без того небольшой зарплаты. Но состроенная парнишкой кислая пантомима была той самой дерьмово-горькой ложкой дёгтя в чане мёда, каким, конечно, была Мишель.              Лафар подпрыгнула на босоножках и новых каблуков не пожалела, когда прижала медведя к груди.              — Спасибо! — ультразвук стоял на всю округу и, вероятно, распугал акул в радиусе десяти морских миль. — Спасибо-спасибо-спасибо!..              Леон бы соврал, если б сказал, что в ухе не запищало, но Мишель звонким поцелуем в щёку, порозовевшую не только от следа помады, дала множество причин терпеть это временное неудобство.              — Да ладно тебе, — прикинулся, будто ничего в ответ на плюшевого уродца ему не нужно, так профессионально, что в игру Кеннеди бы поверил сам Тарантино.              Но руку, которой Мишель перехватил за талию, Леон не отпустил.              Держал. И будущая жёнушка намёк этот считывала со всё той же профессиональностью, на щеке его оставляя поцелуи. Быстрые, короткие, сухие.              Приятные. Вплоть до мелкого покалывания в кончиках пальцев и напряжения у основания позвоночного столба.              Осознание, что, если б Мишель «благодарности» не прекратила, то Леон точно б на стойку выложил ещё трёшку, пришло вместе с выразительным цыканьем языка подростка.              Кеннеди взял над собой вверх сразу в двух случаях. Во-первых, не надрал задницу мерзкому пареньку. Во-вторых, обнял Мишель за талию покрепче, насильно её ставя целиком на стопу, чтоб больше не целовала.              По крайней мере, не у всех на виду.              — Ну, всё, хватит… — он, хмурясь, но не с такой же безупречной «игрой», как до этого, стёр с лица блеск для губ. — Это просто медведь.              Мишель вдруг фыркнула:              — Не скажи, — и только чудом не зажала плюшевые уши. Можно подумать, пушистый ублюдок мог подслушать и обидеться на «просто медведя». — Он теперь тоже член семьи.              Только сейчас, спустя года, Леон вздыхал в ответ собственным воспоминаниям.              Они, блять, встречались полтора месяца, а Мишель уже так уверенно про «семью» говорила, словно обручальное кольцо уже вросло в палец. Словно знала, что рано или поздно, но его доконает, чтоб в церквушке святого Юлиана покаяться в вечной любви перед Богом.              Сильнее уверенности Мишель сейчас удивляла только собственная реакция. Спокойная до такой степени, будто бы во всех её документах заместо «Лафар» уже лет как десять стояло «Кеннеди».              Но Мишель только сильней стиснула мишку, что им достался за восемь из десяти выстрелов, и в смеси спокойствия и вызова нарекла млекопитающего Джеймсом.              — Джеймс, — с фырканьем Леон на плечи будущей жёнушке забросил руку.              С залива потянуло прохладным ветерком. Кеннеди автоматически её прикрыл собою.              — Как Бонд?              Если подросток, заряжающий перед следующим клиентом ружьё, хотел, чтоб они с Мишель поскорей — и подальше — от тира смотались, ему бы стоило промолчать. Но тот, не притворяясь даже, насколько парочка раздражала, в спины выпалил непрошенным комментарием:              — Тогда уж лучше Джон, — и в ответ на изгиб брови Мишель добавил: — Как Кеннеди.              Шутка с намёком на стрельбу и покушение была откровенно сырая, но подросток, сам того не понимая, попал в яблочко.              Лицо Мишель вытянулось в смеси восторга, подступающего смеха и разочарования от того, что не ей в голову пришёл дурацкий каламбур, которым каждый, узнававший фамилию Леона, считал своим долгом произнести и прослыть гением сарказма.              Со всей строгостью, что у него была, предупредительно выставил палец перед собой:              — Не смей.              Но было поздно; на выдохе Мишель воскликнула:              — Точно!.. — и сразу же сорвалась в смех. — Джон — чтоб сразу Кеннеди!              — Не удивляйся, если этого тоже расстреляют.              И вряд ли тогда они — хотя, за Лафар Леон говорить не смел — догадывались, что в первую очередь его фамилию получит вовсе не плюшевый уродец с бантом на шее. Мишель в ответ на хмурую гримасу Кеннеди только захохотала сильней:              — Будет второй Кеннеди!..              Он идею идиотскую перерубил на корню тем, что Мишель подальше от стойки тира оттащил. Будущая жёнушка хохотала, вопя что-то про «одинаковые фамилии», а Леон, едва успев удивиться своей публичности, все шутки её запечатал поцелуем, в котором в одинаковых пропорциях смешались смех, укор и шутливое «наказание».              Губы указывали:              — Замолчи.              А Мишель, в поцелуй заливаясь, в объятиях его на каблуках заваливалась куда-то на бок, Леона вынуждая её держать у себя на груди. Руками — под лопатками.              Плюшевый уродец между их телами сжался мягким наполнителем.              На тот период треклятый Джеймс был лучшим вложением шести долларов…       

***

             …С глаз-бусинок давно стёрлась краска, превращая глаза медведя в обычные чёрные дыры. Бант из красной ленты, что наощупь была дешёвой синтетикой, тоже уже не раз расползался бахромой в краях, вынуждая Леона подпаливать края зажигалкой — до ухода жёнушки огниво использовалось лишь в бытовых целях.              Иными словами, по плюшевому уродцу плакал мусорный бак. Но Джеймс пережил сотни их ссор, сотни примирений, — и сотни падений с кровати мистера и миссис Кеннеди, на которых эти самые примирения и происходили.              В послужной список так же входили и два переезда. Первый — со служебки на квартиру, какую Мишель отныне думала отсудить. Второй — сюда, в этот дом, в котором наличие домофона и магнитных ключей уже было пиздецким чудом.       Теперь, видать, Джеймс для жёнушки был чем-то, вроде антистресса — раз, сидя за мудоёбскими отчётами, лапы медведю дёргала.              Шерсть-то вся уже свалялась — подметил про себя Кеннеди, невольно заглядывая в уставшую плюшевую морду. Да уж, приятель. Жизнь — особенно жизнь с такой истеричкой, как Мишель — никого не щадит. Зато никогда не скучно.              Чуть наклонился вперёд.       Ладони сжались так, что, если б сошлись на горле Кеннеди, то подарили б приступ асфиксии. Глаза прикрылись, и на подкорке мозга неоновой вывеской вспыхнула предупредительная табличка: «НЕ ТРОГАТЬ».              И он не трогал. От угла, где всё было особенно в характере Мишель, отошёл и посмел дальше осматриваться в месте, где ему не было места.              Подоконник узкий, но и на нём жёнушка умудрилась расставить всякий ворох бесполезных мелочей по типу вазочек, статуэточек… Короче, разносортная мелочь, что на полках стояла, чтоб пространство не казалось слишком пустым.              Леона вечно такая херь раздражала — потому что нерационально захламляла пространство. А Мишель же после каждого аванса домой тащила очередную стекляшку в форме цветка или кота — потому что красиво.              Кривая стопка книг соседствовала с фотографией её родителей. На корешках читались фамилии Ремарка, Стивенсона, сестёр Бронте.              Классика, в общем; скорее всего, к ним Мишель тоже ни разу не притронулась.              Вид с окна был на балкон — точнее, маленькую лоджию, куда жёнушка сгрузила чемоданы, коробки и сумки, по которым раскидала всё, что с их квартиры утащила. Вид с лоджии открывался уже на соседний дом, такую же печальную пятиэтажку из красного кирпича, где в лестничных пролётах по ночам собирались сомнительные компании.              Вряд ли это было тем, что сильно вдохновляло, но прямо у окна у жёнушки стоял кульман. С лампой над листом ватмана, с металлическими подпорками для инструментов, какими пользовалась, чертя на бумаге проекты зданий, что потом покупались жертвами ипотек…              …Не перечесть случаев, когда в первые недели совместной жизни Леон, привыкший к свободе пространства служебной квартиры, спотыкался об этот мольберт. Мишель же, таща лёд из морозилки, потом на Кеннеди поднимала крик:              — Ну, ты, что, не видишь, что он тут стоит? — и прижимала прохладой его пальцы, даже когда Леон пытался пакет с кубиками льда выхватить из ладони жёнушки. — Не один же теперь живёшь.              — Как я мог забыть, — фыркал Кеннеди, отворачиваясь, чтоб не показать, как на ресницах от боли в мизинце выступили позорные слёзы; сказать кому, что Кондора-1 доконала хиленькая конструкция для черчения, так не поверят, засмеют: — Нас же теперь трое. Ты, я и твой мольберт.              Мишель строго поправляла:              — Не мольберт. Кульман, — и в назидание только сильнее сжимала в ладони его ступню. Но своих глаз, в отличии от Леона, уже не прятала; те искрились так, словно в голове жёнушки чертята скакали с бенгальскими огоньками в когтистых лапах…              …Сейчас его служебка была отдана другому агенту, а в квартире Кеннеди спонтанно появилось слишком много пространства, которое уже не надо было обходить.              Кульман в комнатушке Мишель, напротив, занимал всё свободное место, какое только можно было бы использовать — и снова стало важной миссией не запнуться о него.              Потому что жёнушка могла быть неряхой в быту, — оставлять одежду не в шкафу, а на стуле или кровати; забывать убрать косметичку с зеркала в ванной комнате; не вытаскивать фен из розетки, — но становилась той ещё занудой, если хоть на градус угломерная головка съезжала в сторону. И замечала обязательно, если система перпендикулярных профилей была не в том положении, где её оставила сама Мишель.              Кеннеди под ноги смотрел с такой внимательностью, словно под ковром могла быть проложена минная растяжка, когда подошёл поближе.              Стержень механического карандаша не столько даже рисовал, сколько царапал лист ватмана, шрамируя его строгими линиями. Ни капли той одухотворённости и лёгкости, что была в рисунках Мишель, которые оставляла на полях тетрадных листов во время бестолковых созвонов со своей не менее бестолковой Лизи.              Всё строго — как по госзакану. И ни одной лишней чёрточки.              Снизу — схема планировки квартиры, где крупную комнату перегородкой Мишель поделила напополам, делая отдельную столовую и гостиную поменьше, но с выходом на балкон. Наверху листа — F3110.              3110. Блять. У этого уёбка такой же номер квартиры.              Леону вдруг померещился запах газа. Не приведи Господь щёлкнуть зажигалкой — и всё взлетит к ебеням. И этот сраный кульман с планом чужой квартиры, куда нога Мишель не должна была ступать; и Джеймс, которому бы давно уж стоило стать завтраком для моли; и весь тот полк тюбиков в её ванной комнате.              Сука. Сука. Сука.              Штриховальные приборы кульмана показались такими удобными, что о них автоматически захотелось почесать кулаки. «Удобней» выглядел лишь лист ватмана, над каким жёнушка работала крайние… сколько? Дни, недели? Месяцы?              Последний срок выглядел самым реалистичным, потому что Кеннеди знал, как выглядели те чертежи, какие Мишель уже заканчивала. Она тогда бралась за штриховку сплошных стен, за расстановку мебели в комнатах, учитывая стороны света для спальни, гостиной и столовой — чтоб знать, нужны ли шторы-блэкаут, или можно обойтись обычными занавесками?              И в чертеже для Диаса жёнушка только разве что кухонный гарнитур не раскрасила.              Сколько он за этот проект заплатил? И откуда взял деньги — если по трудовому договору у этого пидора оклад всего две-семьсот?              Леон отвернулся, чтоб по-настоящему не снести всё к чертям собачим, а, выдыхая, вдруг сорвался на хрип, перешедший в кашель.              Деньги, блять. Нашёл, о чем переживать.       Будто это ключевое. Сука, это же… просто бумажки. То же самое сырьё, что и сраный ватман.              Был бы весь вопрос в деньгах… Он бы, вероятно, отдал бы всё, до последней купюры, если б это что-то поменяло.              А если б и того было мало — продал бы душу. Если бы знал только, где её покупают, и если б эта сраная червоточина внутри стоила хоть ломанного гроша.              Он сглотнул. Слюна напомнила кислоту, которой на одной из сотен миссий обжёгся, чудом не сорвавшись в бурлящий чан, режущий глаза запахом серы.              Сука.       Нет, ну, нет…       Я не согласен.       Не так.       Всё, сука, не так.       Подоконник, заставленный всяким хламом, мог бы выступить опорой, но Леону собственный указ ни к чему не прикасаться был важнее равновесия. И тогда просто потянулся лицом поближе к форточке, чтоб подышать свежим воздухом.              Глаза же опустились снова на уже осмотренный подоконник.              Рядом со всякими её книжками и фотографиями, нарушая всякие правила техники безопасности, — хотя, о какой безопасности можно было говорить в Краун Хилле? — расположились ароматические свечи. Ещё одна херня, засоряющая пространство и опустошающая кошелёк жёнушки.              Одно только «но»: все эти статуэтки не были опасны — пластик и пластик, хер с ним, даже если упадёт, не разобьётся. А вот случаев, когда Мишель могла свечку подпалить и уйти в другую комнату, — хотя бы за той же болтовней с сукой Томпсон — Кеннеди мог привести с десяток.              Ёпт твою ж мать. Если она уснёт, не потушив эти свечки, первым загорятся шторы. Потом её любимый плюшевый ублюдок. Потом блядские чертежи. Потом шмотки на стуле. А там и вся квартира превратится в одно ебаное пепелище.              Кулаки в карманах куртки щёлкнули большими пальцами, как щёлкали гранаты, когда из них выдёргивали чеку.              — Дура, — сорвалось непрошенное нарицательное на выдохе.              И, не способный более сканировать спальню на источники потенциальных опасностей, Кеннеди вышел в кухню.              Под кухню-столовую едва вышло пять-шесть квадратных метров, половину из которых занимали холодильник, плита и стол. Плита — газовая, с ещё тёплой сковородой на соседней конфорке. На столе — стакан с отпечатком помады на краю, вилка и тарелка.              Судя по запаху, завтракала Мишель, как любой уважающий себя гражданин США, яичницей. Заместо тоста — сырные крекеры, обсыпка которых вечно липла к пальцам. Пила остывающий, пакетированный чай — если можно было это назвать чаем, а не раскрашенным кипятком — с сахаром.        Холодильник старый, в высоту от силы метр-полтора. Похожий был у Леона на служебной квартире и вмещал в себя разве что полуфабрикаты в морозилке, пакет с овощами и десяток яиц на дверце — привычка, с Кеннеди вместе вышедшая из военных казарм, где белок ценился на вес золота.              И, конечно, первым делом, что будущая жёнушка, едва перевезя с общежития свои отнюдь не скромные пожитки, приказала отправить в утиль:              — Удивительно, что этот металлолом вообще ещё работает, — вздыхала Мишель под грохот ледяной шапки, падающей с внутренних стенок морозильной камеры во время последней разморозки.              Холодильник, видать, запомнил — и теперь, точно в отместку, стоял в квартире Мишель. Наверху восседал цветок, такой крупный и раскидистый, что занимал, кажется, ещё больше места, чем сам холодильник.              Мишель домашним растениям предпочитала всегда покупные цветы. Соответственно, напрашивался вывод: цветок принадлежал хозяину квартиры.              Но с учётом забывчивости жёнушки и печального вида листьев, иссыхающих по краям, диффенбахия почти со стопроцентной вероятностью завяла бы раньше, чем старика отпели в церкви святого Гавриила.              На узком гарнитуре едва уместились чайник, картонная коробка из-под чайных пакетиков и крупная солонка у самой плиты; она казалась такой крепкой, что, вероятно, если б их ссоры происходили на этой самой кухне, и в истеричном порыве жёнушка замахнулась на него этим сервизом, то у Кеннеди была бы — в самом лучшем случае — открытая черепно-мозговая.              На ручке плиты — кухонное полотенце. На крючке возле раковины — второе. В раковине — удивительная пустота; или вчера разобрала всю скопившуюся посуду, или питалась вне дома, что тоже на Мишель похоже. На самом кране болтались висельниками две резиновые перчатки, какими она не пренебрегала, даже если нужно было просто ополоснуть чашку или ложку.              Хотя, жёнушка, как уже сказано было, к посуде не притрагивалась прежде, чем её скапливалась целая гора — и только из-за этого перчатки были необходимы.              Невольно вспомнилось, как в моменты после особо сытных ужинов, когда тарелки были отмыты, а сковородки и вовсе скрипели от чистоты, Мишель снимала перчатки и руками сухими, но горячими, прижималась к шее Леона.              Он вслух не признавал никогда, но по тому, как тяжелела голова, а глаза закатывались, становилось понятно, насколько то было приятно.              Особо приятно оттого, что так его касались руки Мишель, — но этого Леон тоже вслух не говорил.              Потому что считал это слишком очевидным, чтоб произнести вслух.              Осознание нагнало там, в этой блядской квартире, где было место какому-нибудь наркопритону, но никак не его жене. И Леон остановился посреди коридора, между входом и выходом, как в коматозе, со скрипом зубов и треска рёбер признавая.              Видимо, Мишель было надо вслух.              Надо было громко — до сорванных голосов, звона в ушах и кровоточащих конечностей, разбитых в попытках её собственные мысли перекричать.              Только вот, сука, незадача: это самое громко для Леона было… даже не тихо. Это вообще был не звук — так, назойливый писк комара, которого хочется прихлопнуть, чтоб спать не мешал.              Для Леона громко было, когда выключал трансляцию матча по регби, едва Мишель появлялась в дверях гостиной. Когда делал вид, что ему безумно интересна болтовня суки Томпсон. Когда ноги жёнушки не скидывал с собственных коленей во время чистки пистолета. Когда точил ей карандаши ножами — потому что так грифель был острее и рисовал тоньше. Когда целовал висок Мишель, если та ворочалась.              Вот это было громко, подумал он тогда. До мурашек, сука, до кома в горле, который гордость не позволяла признать.              Но сейчас тихо. Не только между ними. Было тихо дома.              Леон, стоя посреди чужой квартиры, не смог даже себя самого поправить.       Впервые с тринадцатого июля он действительно был по-настоящему дома.              «Домом» назвать квартиру, за которую Мишель начала судебное разбирательство, более не поднимался язык. «Дом» это был, когда он возвращался после миссий, зная, что благоверная точно не даст бездыханной тушей на пороге прихожей помереть втихую.              Да, параллельно с этим жёнушка обязательно бы промывала мозги просьбами-приказами бросить опасную работу, но… с этим можно было жить.       А когда ушла, дом превратился в место, необходимое только для сна, гигиены и еды. Иными словами — перевалочный пункт.              Точнее даже не перевалочный пункт. Музей, посвящённый их браку, который, как кот Шрёдингера — вроде как и существует ещё, функционирует, живёт, но толком уже и не работает.              Вещи тоже теперь там, в этой блядской квартире, не просто вещи, а экспонаты. Кухонный стол, за которым жёнушка готовила что-то, что Кеннеди съедал до последней крошки — даже если это что-то было пересоленым; душевая кабина, которую часто посещали вместе, но о принятии душа вспоминали, когда были мокрые не только от воды; опустевшие полки, тумбы, прежде заставленные всякими безделушками Мишель.              Кеннеди терпеть отныне не мог эти «экспонаты», но и выкинуть рука не поднималась — потому что они были вещдоками того, что Мишель вообще была.              Существовала, дышала с ним воздухом одним, пила из одних и тех же чашек, что и Леон, спала с ним в одной кровати. Что сотворила сраный домашний уют в пределах пятидесяти трёх квадратных метров, а потом с собой забрала, упаковав в чемоданы очередной безделушкой.              И единственное напоминание, что жизнь их была не просто взаимовыгодным сожительством, а тем, ради чего Кеннеди вообще из раза в раз вынуждал себя надевать бронежилет, находилось на комоде в спальне, где их свадебный снимок стоял в треснутой, но склеенной фоторамке.              Алтарь и мавзолей их брака в одном лице.              Он закрыл глаза. В голове у Кеннеди решалась загадка с расположением запятой в простом предложении — уйти нельзя остаться.              Уйти? Надо, — ведь его проникновение должно остаться той тайной, какую обычно с собой уносят в могилу — но… не хочется. Остаться? Нельзя, — ведь уверенность Мишель, что он не представляет даже и близко, где теперь его жёнушка засыпает и просыпается, была стальной, — но так и подмывало встретить её на пороге всем собой.              И посмотреть тогда, что из этой встречи визави…              Спонтанно по позвоночному столбу прошёлся ток — не слишком сильный, но нервные окончания вытягивающий по стойке «смирно».              А ведь действительно. Как бы жёнушка отреагировала, если б узнала, что он был тут? Что смотрел, что самого себя по рукам бил, только б не прикоснуться случайно к её вещам — словно контакта через «посредника» в лице сырой мочалки, потрёпанного Джеймса или чашки со следом помады на краю, было бы достаточно.              Прям… «достаточно». Ага, блять.              Кончики пальцев задрожали. Леон, колом стоящий посреди чужого коридора, не знал, как она бы поступила.              Мишель могла расщедриться на удары по груди и крики, градиентом размывающиеся от испуга до злости. Могла ограничиться и ядовитыми смешками, от которых холодом тянуло по ногам.              Леон не знал, чего от неё ожидать, но точно знал, что бы в ответ на поступки Мишель сделал сам.              Просто бы прижал жёнушку к стене и рот залепил поцелуем — примерно тем, что был знаком примирения после ссор.       Мишель б так просто не далась, — с вероятностью в процентов девяносто девять — но Кеннеди и не ждал того, что жёнушка пойдёт по лёгкому пути. Никогда ведь ему не упрощала задачу, только больше преград создавала, брак превращая в блядскую полосу препятствий.              Она бы брыкалась. Острыми углами конечностей била по больным точкам Леона, чья челюсть задрожала в наплыве спонтанного возбуждения от одних лишь мыслей, как бы это могло быть и к чему бы привело.       Возможно — если б фантомному поцелую предшествовал всплеск эмоций, — вопила бы ему прямо в губы. Или бы в те же самые губы издевательски шептала колкую грязь — если б выбрала своей тактикой хладнокровную тишину, воцарившуюся после поворота ключа…              …Ключ.              Блять.              Какие-то наносекунды Кеннеди потерял в попытке поймать сердце, без спроса рухнувшее куда-то в район пяток. Большей роскоши себе позволить не мог.              После первого поворота он выбрал в качестве укрытия ванную комнату; «если Мишель что-то забыла, то это «что-то» с наименьшей вероятностью лежит в ванной. А если это не она, то… остальное-то уже и не важно».              После второго — Леон, метнувшийся к ванной, встал так, что плечом прижался к двери у самого порога. Позиция была выигрышной за счёт того, что его можно было бы увидеть только уже внутри самой ванной, но недостаток угла обзора был в том, что сам Кеннеди тоже не мог нихера увидеть. Иными словами, ориентироваться пришлось бы исключительно на звуки.              После третьего — задержал дыхание, прикидываясь статуей, не способной ни дышать, ни моргать, ни чихать.              Только… тихо.              По стуку каблуков, чертыханиям и спешке действий Кеннеди сразу понял — это всё-таки Мишель. Хилая дверь для домушников сегодня оказалась не в почёте, но Леон не сразу понял, подскочил пульс от облегчения или, наоборот, напряжения.              Просто подавил слишком протяженный выдох и прислушался к звукам из коридора.              Мишель не скидывала туфлей, не прикрыла дверь даже — это всё понятно было по звукам, что в тишине квартиры вдруг напомнили содрогание небесного купола. Вот как стало звонко сразу.              — Пиздец какой-то…              Леон с ней был полностью солидарен.              Она пронеслась мимо. Не заходя в ванную, даже не заглядывая в тёмное пространство комнаты. Шаги Мишель слышались где-то за спиной Кеннеди, сзади и сильно левее. Получается, где-то в гостиной, где-то в спальне лежало что-то, за чем она возвращалась.              Леон, кусая губу, чтоб не фыркнуть, чуть шевельнул запястьем и бросил взгляд на часы.              Циферблат показывал восемь-пятьдесят шесть. До начала рабочего дня Мишель оставалось четыре минуты.              Её точно когда-нибудь уволят.              Она чертыхалась в гостиной, что-то ища. Кеннеди из «убежища» не выглянул — слишком часто был в ситуациях, когда интерес брал вверх над осторожностью, и за собственное нетерпение расплачивался или целыми обоймами, бездумно потраченными на толпу инфицированных, или новыми шрамами на руках.              В тот миг ставки были выше обычного — даже вопреки осознанию, что он знал, чем заплатит, если сейчас своё присутствие обозначит.              И кровоток по скорости своей смог бы соперничать с Гольфстримом; горячая, разжиженная кровь кипятком вены размывала изнутри.              У Леона почему-то во рту букетом — от стали до титана — раскрылся железный привкус, словно промеж челюстей от перекатывал гильзу.              Шаги снова стали громче. Мишель приблизилась, но замедлилась. В перерывах между её дыханием, сбитым от быстрого шага, взвизгнула молния сумочки. Зашуршала тканевая подкладка, раздался звук бумаги, мнущейся в узких карманах, а в какой-то момент стало настолько тихо, что Леон услышал даже музыку из её наушников — та била битами и попсовыми мотивами не столько даже в уши жёнушки, сколько в его барабанные перепонки.              Себя-то, наверно, не слышит даже сейчас.              Кеннеди догадку проверять не рисковал; не слышит? И пусть.              Жёнушка дышала, как загнанная собака, стуком каблуков отбивая по одной нервной клетке за шаг. У Кеннеди метнулась дурная мысль, когда блёклая тень Мишель коснулась косяка ванной, а очередной вдох чуть не ошпарил ушную раковину.              Она не уходит.              Если фортуна, и без того к Кеннеди повёрнутая задницей, отвернётся совсем прочь, и Мишель ступит в эту блядскую ванную, чтоб контур губ карандашом подправить, то будет полный пиздец.              Как минимум — к бракоразводному процессу уёбок Шенкар подготовит на имя Кеннеди ещё и заявление о нарушении неприкосновенности жилища.              Как максимум — весь мозг, точней, всё, что от него осталось, выест Леону чайной ложкой за этот… «случай».              И не понять, что хуже — как и не понять, какого хера жёнушка, уже конкретно опоздавшая на работу, не торопилась уходить.              Новый круг жёнушки по коридору лишил Кеннеди ещё декады нервных окончаний, что в спинном мозге взрывались и испариной покрывали поясницу.              Если Мишель сейчас не уйдёт на работу… придётся ждать, когда пойдёт в туалет. Спальня и кухня не вариант. Они без дверей, с них просматривается коридор, заметит.       Как в перемотке, промелькнул план квартиры жёнушки в голове. Кеннеди, отметив для себя, что правильно сделал, что не прикоснулся ни к чему, собственную мысль подтвердил.              Единственный шанс свалить — это ждать, когда Мишель потребуется уборная.              И надеяться, что в первую очередь не заглянет в ванную.              — …Алло.              Близко. Мишель была так близко, что Кеннеди, ведомый, как питон по одному пению дудки следовал за заклинателем, едва не выглянул из-за угла. Сразу зубы стиснул так, что они должны были заскрипеть.              Нет, блять, так нельзя. Слишком опасно.       — Холман авеню, двадцать шесть. На Мерсер-стрит, девяносто три, — и следом вздох, одновременно судорожный, раздраженный и недовольный. Иными словами, Леону знакомый до кривой улыбки. — Плачу́ по двойному тарифу. Только мне нужно очень срочно! Ближайшую свободную машину, девушка!..              Такси.              Хорошо, — чтоб кулаки не хрустнули в костяшках, Леон сжал шлевки джинс.       Если такси — это значит, что её некому отвезти, когда это необходимо.              Ответ на том конце провода пришлось ждать сорок две секунды. За это время Мишель метнулась прочь из коридора — по отдалённости шагов и стуку фаянса о дерево стола, Кеннеди предположил, что это кухня. Потом она замерла где-то у входа. Примерно в районе зеркала; новая череда раздраженных вздохов Леону указала на то, что она оценивала отражение в зеркале, поправляла взлохмаченные волосы.              Как же хорошо, что у Мишель эти блядские зеркала висели чуть ли не во всех комнатах, и острой необходимости идти в ванную не наблюдалось.              А потом она с аханьем снова, видать, прижала к уху телефон, запоминая номер машины. На счастье Леона, жёнушка его проговорила даже вслух:              — Пять-один-один-два… Спасибо!              И сбросила; воцарившаяся тишина после того, как Мишель надавила на кнопку сброса, напомнила ту, что звенела в ушах после разминирования растяжки.              Кеннеди захотел дыхание перевести, но глоток застрял в гортани иглой.              Рано. Рано. Ещё нельзя. Ещё опасно.              Жёнушка в коридоре брызнула на себя снова духами. Поправила воротник плаща, который Кеннеди терпеть не мог — не за вид, а за отсутствие тёплого подклада. Отошла чуть подальше от зеркала, чтоб себя оглядеть в полный рост, и с особой любовью взглянула на свои туфли, чьи тонкие каблуки больше напоминали иглы.              Леон даже не смотрел за жёнушкой, но всё равно это увидел перед своими глазами с невероятной чёткостью.              Ибо Мишель могла сменить квартиру, фамилию и предпочтение любимого времени года, но ритуалы перед зеркалом были для неё святы.               Она замолчала на долгие секунды. Потом вздохнула — а на выдохе, напомнившим больше смесь фырканья, стона и смешка, наконец на шпильках продефилировала к выходу.              Пульс Кеннеди выдал два мощным удара — вровень по количеству поворотов замка. А потом он наконец-то выдохнул следом.