Ты уверен, что это хорошая идея?

— И как, совсем он плох, или держится? — уточнил Волков, когда речь зашла про Сергея. Они сидели вечером на кухне. У Мирославы был первый из ее выходных дней, а она уже не находила себе места. Сегодня сделала генеральную уборку во всей квартиры. А завтра, наверное, надо пельменей налепить. Штук 500. На весь день занятие. Вкусно, полезно и будет чем руки занять. Тревожные получатся пельмени... — Честно? Смотрю на него, и плакать хочется, — сказала Мирослава. — Расскажи. — Да зачем? — Вместе поплачем, — слегка раздраженно сказал Волков. — А если серьёзно, чтобы ты не носила в себе эти переживания. Поделись, будет легче. — Будем вдвоем переживать? — усмехнулась Мира, но все же начала рассказывать. — Ну... Он весь в синяках. — Их там бьют? — Да нет, в основном от уколов. От огромного количества уколов. Есть парочка повреждений явно не от них, но Люба говорит, он на них нападал, так что... — Ясно. Дальше, — хмуро сказал Волков. — Он весь дёргается, у него побочка от препарата такая. Частая побочка, на самом деле, но это знаешь, как получается, все на препаратах, и ничего, а он... Спит из-за этого плохо. Если бы их ещё не будили рано утром по расписанию... В общем, получается, что и не поспать особо. — Не поспать? Это лёжа в больнице-то? — неуверенно переспросил Олег. — Там свет в палате включается и выключается по расписанию. При свете не особо поспишь. — Поспишь, уметь просто надо. Я-то где угодно спать могу, а Серый в этом плане не такой, ему для сна непременно нужен увлажнитель воздуха, шторы блэкаут и температура в помещении ровно 22 градуса, иначе будет ворочаться до утра. Что-то ещё? — Не ест он почти. Готовят там не вкусно, по утрам его тошнит, нормально есть может только вечером. Очень похудел. — А было куда? — повёл бровями Олег. — Оказывается, было, — вздохнула Мирослава. — Да и за те месяцы, что мы вместе были, мне удалось его откормить немного. А теперь вот... — Понятно, — вздохнул Волков. — Но это всё ещё не самое страшное, — продолжила Мира. — Что ещё? — Люба проболталась, что Сергей — любимый "объект" Рубинштейна. Думаю, речь идёт о каких-то экспериментах. — "Объект"? А может, не обязательно эксперименты... Может, объект для наблюдения, — предположил Олег. Мирослава махнула рукой. — Да нет, по поведению Любы сразу стало понятно, что там что-то не чисто. А ещё знаешь, что меня удивило? — Давай, не томи. — У Рубинштейна есть ассистентка, и на ней рабский ошейник. Из тех, что подешевле, но все равно, минимальная цена раба это двадцать пять миллионов рублей. Откуда у врача такие деньги? Волков хмыкнул. — Да уж, а вот это интересно, — постучал он пальцами по столу. — Ладно, пока наблюдай. Чем дольше ты там будешь, тем больше сможем узнать о том, как ему можно помочь. И не драматизируй это все, ладно? Постарайся не крутить это в голове постоянно, и не преувеличивать. — Да это я ещё преуменьшаю, — фыркнула Мира. За эти выходные Мирослава отмыла квартиру дочиста и приготовила годовой запас пельменей. Во время утреннего обхода она не могла дождаться, пока они наконец-то дойдут до палаты Разумовского. В этот раз дежурил не Рубинштейн, какой-то другой психиатр. Вместо Любы, которая сегодня была крайне занята, Мирославу сопровождал незнакомый медбрат по имени Вадим. От санитара он по виду ничем особо не отличался, такой же почти двухметровый суровый мужчина, способный скрутить любого, если понадобится. Если раньше они набивались в палату втроем: Люба, Мирослава и санитар, то с Вадимом и Мирославой санитар не утруждал себя нахождением в палате. Видимо, потому что Вадим и сам способен был справиться с любой ситуацией. Когда они наконец-то дошли до палаты Разумовского, Мирослава с удивлением обнаружила, что он лежит, привязанный к кровати. Он напоминал жука, пригвожденного булавкой, потому что навязчивая необходимость в постоянном движении у него так и не прошла, да это так быстро и не проходит. Вот он и лежал, вяло подергивая связанными конечностями и вертя головой. — Ну, что, больной, как у вас дела? — спросил психиатр и взял у Миры из рук карту Разумовского. Одной из обязанностей медсестер и медбратьев было ходить за врачом и подавать ему нужную карту из стопки. — Здравствуйте. Я... Я в себе. Он ушёл, правда, я не буду нападать. Можно меня отвязать, пожалуйста? — спросил Сергей. — Вчера вечером вы вели себя агрессивно, напали на Вениамина Самуиловича во время приёма. А он ведь вам доверился, даже не завязал смирительную рубашку, зная о ваших потребностях в движении. Он был к вам благосклонен, а чем вы ему отплатили? — укоризненно спросил психиатр. — Я понимаю, но... Можно хотя бы... На пять минут, — смутился Сергей и покраснел. Любому человеку было понятно, что именно ему было нужно, после целой ночи в кровати. "Если врач сейчас не разрешит, и начнёт говорить что-то про судно, я точно сорвусь", — напряженно подумала Мира. К счастью, врач разрешил. Но потом нужно будет привязать Сергея обратно, и если до обеда происшествий не будет (здесь Мира не поняла, что он имел в виду, Сергей ведь и так связан), то он ещё подумает насчёт того, чтобы отвязать его. Дав разрешение, психиатр вышел из палаты, и Мирослава с Вадимом отвязали Сергея. Пока он соскребал себя с кровати, Мирослава тихо спросила Вадима: — Может, оставим его на пять минут одного? Ради меня. Вадим закатил глаза, вздохнул, и они вышли из палаты. Сам он явно не стал бы так заморачиваться. — И откуда к нам занесло такую нежную фиалку? — уточнил Вадим, когда они с Мирой оказались в коридоре. — Да я раньше в обычной поликлинике работала, — призналась Мирослава. Вадим присвистнул. — У Рубика что ли окончательно поехала крыша, тебя на работу брать? Я понимаю Любу, она в разных психушках десять лет оттарабанила, но ты-то куда? И сама чего поперлась? — Да вот... Мирослава рассказала Вадиму всё то же, что и Рубинштейну. — Баллончик бы перцовый купила, да и все. Нехрен ерундой заниматься, — резко заключил Вадим. — Ладно, пошли, вроде он все дела уже доделал. Вадим показал, как пользоваться креплениями, и поручил Мирославе самой привязать Разумовского к кровати. Сергей покорно давал себя привязать, правда все равно не мог перестать дёргаться, чем немного мешал. Мирослава вспомнила, что когда-то давно у нее были фантазии на тему связывания Разумовского, но они были... Совсем в другом контексте. Единственная хорошая новость на сегодня: Сергея действительно перевели на таблетки. Вадим не так строго соблюдал правила, как Люба, так что сегодня он поручил ей самостоятельно обойти всех связанных пациентов, которых было пятеро, и раздать им утреннюю порцию таблеток. Хотя к связанному пациенту действительно можно было заходить поодиночке (это было единственное исключение из правил), но Мирослава, по мнению Любы, была ещё слишком неопытной, чтобы отпускать ее одну хоть куда-то. Это было справедливо, но сегодня Мира порадовалась, что благодаря Вадиму, который опекал ее не так сильно, она сможет остаться с Разумовским наедине хотя бы на несколько минут. Мирослава удивилась, что сегодня связанных пациентов целых пять, ведь за первые дни она не видела ни одного. Полнолуние что ли? Почему они резко слетели с катушек? Накормив таблетками четверых, один из которых укусил ее за палец, но к счастью не прокусил кожу, хотя было больно, Мирослава направилась к Сергею. — Привет, — сказала она, войдя в палату и закрыв за собой дверь. — У нас не так много времени, но мы сможем немного поговорить. Только сначала лекарства. Разумовский послушно выпил таблетки. Мирослава придержала ему голову. Пить лёжа, да к тому же глотать таблетки — то ещё удовольствие. Вода немного пролилась, Мира вытерла Сергею лицо бумажными салфетками, которые на всякий случай теперь носила в кармане формы. С туалетной бумагой в отделении не всегда всё было гладко. Разумовский открыл рот, чтобы продемонстрировать, что он всё проглотил. В больнице все так делали после приема таблеток. — Я тебе и так верю, — сказала Мира. — Да это просто привычка, даже подумать не успел. Откуда ты здесь? — задал наконец-то Разумовский вопрос, который вертелся у него на языке уже несколько дней. — К тебе не пускали, я волновалась, вот и придумала устроиться сюда работать, — объяснила Мирослава. — Это же опасно. Тут же... — Не так опасно, как здесь лежать, — оборвала его Мирослава. — Извини, что перебила, но мне надо знать. Над тобой проводят какие-то эксперименты? Мирослава говорила быстро, лихорадочно припоминая, о чем ей надо расспросить Сергея, а Разумовский отвечал медленно, еле ворочая словами. — Не знаю... Может быть. Я никогда до этого в такой больнице не лежал. Мне не с чем... сравнивать. — Что вы такого делали на приеме, когда ты на Рубинштейна напал? — Был обычный прием. Он спрашивал, как я себя чувствую. О чём-то говорил... Вроде, маятника не было, и больно не было... — Больно? — нахмурившись, спросила Мирослава. — Всякое было. И такие штуки в глаза... И электричество. Один раз. Вроде, результат не устроил, поэтому больше не стал... И препараты кололи какие-то больные... И с иглами что-то делали, но не уколы... Сергей с трудом вспоминал произошедшее, рассказывал так спокойно и размеренно, будто припоминал список покупок. Это спокойствие пугало не меньше, чем сам рассказ. — Зачем он это делал с тобой? — Это если я не делал, что он хотел. В общем, на том приеме ничего такого не было. Врач попросил передать контроль Птице... — Ты вот так просто можешь передать ему контроль? — Теперь да. Я уже не пытаюсь отказать Рубинштейну, когда он приказывает. Раньше притворялся, что не могу, но Птица меня сдал. Он знает, что я могу. Врач как-то подобрал препараты и... Сергей поморщился и закашлялся. Мирослава дала ему воды. Жалко, что много давать нельзя, а то снова разрешат отвязать его еще не скоро. — Рубинштейн... — Разумовский пытался вспомнить, на чем остановился. — А... Хм... Я Птицу постоянно слышу и вижу. Даже сейчас он говорит. Это... Это очень мешает. Но я теперь могу меняться с ним местами когда нужно. Он приходит, они с врачом разговаривают, я за этим наблюдаю, и могу вернуть контроль обратно, когда врач скажет... Сергей сбился. Ему долго не приходилось так долго говорить, а соображал он сейчас плохо. — Он же врач, Рубинштейн... Психиатр... Эм... А, да... Потом я прихожу в себя и он даёт мне таблетку, от которой я не слышу птицу и не вижу. Совсем. Но она помогает ненадолго. — Какая таблетка? — Это помимо тех лекарств, что даёте вы. Они странные. Красные, прозрачные. Они мне нужны, чтобы было тихо. "Явно не нурофен, нитроглицерин или витамин Е", — подумала Мирослава. — Если ты Птицу так хорошо контролируешь, как он напасть на Рубинштейна умудрился? — спросила Мира. — Он быстрый. А я пока соображу, что что-то не то, пока сосредоточусь, чтобы взять контроль... Рубинштейн недоволен, что я пока не могу это делать быстро. — Он дрессировщиком заделался что ли? — вспыхнула Мирослава. — Не знаю... Сергей явно смутился. — Мне уже пора, я не могу с тобой долго сидеть. Можно я тебя поцелую перед уходом? — спросила Мирослава. — Лучше не надо. Нас в душ водят раз в неделю, да и зубы чистить также, — ещё более смущённо отказался Разумовский. — Это я заметила. В лоб просто, — добавила Мира и осуществила задуманное. — Тебе что, не противно? Мне самому от себя противно, — с сожалением спросил Разумовский. — От тебя пахнет получше, чем от многих пациентов здесь, — усмехнулась Мирослава. — Да я не про это... Хотя про это тоже. Но, я же... — Я тебя люблю, — поставила точку в разговоре Мирослава и вышла из палаты. Слушать про то, какой он плохой, или про то, как плохо он выглядит и пахнет, или про то, какое плохое зло он всем сделал, она не хотела. Она его любит. На этом точка.