Ниже дна

А потом ими... просто угощали гостей. Зыбкая темная дымка внезапно и безжалостно утянула всех троих в новое место, где немыслимые твари больше не носили скрывающих покровов, капюшонов или зыбких теней. Пленники увидели их истинный облик — кошмарное сплетение плоти, хитина, чешуи и мерцающих отростков, от одного вида которых содрогнулась бы вся Арда. Там, в этом огромном, залитом удушливым багровым светом зале, их — совершенно немых, лишенных голоса и намертво скованных по рукам и ногам — распростерли на дорогих, скользких шелках. Это было сделано для того, чтобы каждый прибывший гость их чудовищных хозяев... или одного единственного Хозяина — они ведь даже этого до конца не знали — мог безраздельно насладиться их телами любым способом, самым мыслимым и немыслимым. Экзекуция превратилась в нескончаемый, извращенный пир. Они-прежние — сильнейший Вала Мелькор, гордый создатель Сильмариллов Феанаро и амбициозный майа Майрон — непременно сошли бы с ума от одного только осознания этого тотального осквернения. Их разум разбился бы от сопутствующей процессу грязной похоти, чудовищного унижения и физической боли, которая иногда умышленно сплеталась с навязанной телам искусственной сладостью, а иногда оставалась просто острой, чистой и совершенно неиссякаемой. Ощущение полного, абсолютного бессилия перед лицом этих тварей должно было уничтожить их личности. Но они-теперешние, уже коснувшиеся самого треклятого дна и рассыпавшиеся пеплом, выдерживают этот напор. Изменившийся, вывернутый наизнанку разум больше не бился в бесполезной ярости. Безмолвно, не издавая ни звука под весом чужих бесчинств, они просто впитывали этот новый, чудовищный и постыдный опыт, слой за слоем укладывая его в глубины своих фэа. Они принимали эту реальность без остатка, фиксируя каждую судорогу и каждый шрам лишь для того, чтобы вопреки всему выстоять, переродиться и остаться с этим жить дальше. * * * Они снова оказались в своей зале с мягким полом, вернувшись туда так же внезапно, как и всегда. Их тела, использованные всеми немыслимыми, извращенными способами, безвольно рухнули на упругое покрытие. Этот кошмарный пир оставил на них шрамы куда более глубокие, чем просто раны тела: от буквального пожирания их живой плоти — притом плоти, парадоксально наслаждающейся каждым укусом пожирающих ее тварей — до тотального ментального слияния и испития их изломанной сути, оставившего в памяти темные, невосполнимые дыры на месте целых кусков их прежних жизней. Все трое лежали на полу, совершенно не в силах даже шевельнуться, чтобы помочь друг другу. Мелькор, Феанаро и Майрон растянулись в разных углах комнаты, их измученные тела все еще мелко, судорожно содрогались от отголосков пережитого шока. За толстым стеклом смотрового окна по-прежнему лениво и равнодушно качалась вечная темная толща воды, пронизанная редкими глубинными бликами. В воздухе залы, как ни в чем не бывало, плыл легкий, свежий аромат весенних цветов и можжевелового дыма от камина, словно пытаясь смыть и растворить в себе всю ту грязь и постыдную сладость, что они только что принесли с собой. Парящие столики с винами и яствами покачивались на прежних местах. Пленники молчали, не в силах разомкнуть спекшиеся губы, и лишь тяжелое дыхание каждого из них свидетельствовало о том, что ими принят и этот страшный опыт. В мертвой, звенящей тишине подводной залы раздался тихий, сухой и прерывистый шепот. Голос этот, лишенный былых интонаций, казался теперь общим для них троих — настолько одинаково глубоко они коснулись этого треклятого дна. — Мы... все еще здесь, — едва слышно прошелестел Саурон, не открывая глаз и прерывисто вздыхая сквозь сжатые зубы. — Дыры в памяти... я не помню Валинор. Я не помню... как звучит Песня. Но я знаю, что я — это я. И вы здесь. Мелькор, лежавший ничком у самого смотрового окна, глухо, утробно выдохнул. Его пальцы едва заметно царапнули мягкое покрытие пола. — Они забрали куски нашего прошлого, Майрон, — отозвался бывший Вала, и в его ровном, пугающе спокойном тоне проскользнуло слабое подобие прежней мыслительной силы. — Но они не смогли забрать то, чем мы стали. Пожирание плоти... эта навязанная сладость... Они пытались растворить нас в своем безумии полностью. Но мы выдержали, пусть и впитав эту грязь. Феанаро лежал между ними, раскинув руки в стороны. Его фэа, прогоревшее до холодного пепла, теперь медленно, крупица за крупицей собирало воедино остатки его измененного разума сквозь темные пустоты в памяти.— Я не помню лиц своих сыновей, — тихо, но поразительно отчетливо произнес нолдо, уставившись в парящие над ним круглые столики. — Мы — то, что осталось. И нам... жить с этим дальше. Саурон на его слова лишь слабо улыбнулся искусанными губами, и эта улыбка на мгновение озарила его серое от болевого шока лицо. А потом толстое, монолитное стекло на смотровых окнах начало медленно и беззвучно таять, точь-в-точь как таяла на них одежда в хромированном зале аукциона. Сквозь первые узкие проталины внутрь залы тонкой, ледяной дугой стала просачиваться черная океанская вода, мгновенно размывая нежный аромат цветов и уничтожая уютное каминное тепло. В этот самый миг все трое остро, до самого основания своего изломанного фэа поняли — воскрешения больше не будет. Ими... наигрались. Их страшный путь все это время вел в никуда. Вода прибывала стремительно, тяжелым темным потоком затапливая мягкий пол и сбивая набок парящие круглые столики, с которых с тихим звоном падали вниз кувшины и яства. Феанаро, Мелькор и Майрон, все так же не в силах пошевелить ни единым суставом, неподвижно лежали в ледяной, поднимающейся жиже. Черная океанская глубь накрывала их лица, заливаясь в полуоткрытые рты и уши, окончательно смывая остатки воспоминаний. В угасающем сознании каждого из них перед тем, как окончательно уйти в вечную, непроглядную тьму, напоследок звучала лишь одна общая, кристально чистая и тихая мысль о том, что эта холодная бездна — их последнее, истинное завершение. Над ними плескались черные, тяжелые океанские волны, и бесконечная, колоссальная толща воды со всей силы вжала их истощенные тела в мягкий пол, который теперь окончательно стал глубинным дном. Ледяная бездна давила на грудь, легкие давно заполнились соленой чернотой, а сознание растворялось в небытии. Это был финал, абсолютный и беспощадный конец их долгого, мучительного пути в никуда. И вдруг посреди этого смертного, удушливого безмолвия Мелькор каким-то невероятным, запредельным усилием воли прорвал глухую немоту осанвэ. Его мысленный голос, чистый, громкий и лишенный всякого страха, взорвался в головах Феанаро и Майрона, заставив их угасающие души судорожно встрепенуться. — Дна нет! — прогремела его мысль сквозь ледяную толщу воды. — Мы можем упасть еще ниже дна! Этот мощный, безумный импульс, рожденный на самом пороге окончательной смерти, мгновенно смел удушливый покой океанской могилы. Все трое отчетливо ощутили, как металлическое дно под ними, не выдержав веса их объединенной, выстраданной воли, со скрежетом провалилось, и они снова, кувыркаясь в абсолютной пустоте, начали стремительно падать куда-то еще глубже, за пределы самой смерти. * * * Они открыли глаза. Их тела оказались абсолютно, совершенно невредимы — на коже не было ни единого узловатого шрама от ожогов, ни следов от шкуродерных лезвий, а внутри таза Мелькора больше не прощупывался проклятый колючий еж. Вокруг них смыкала стены все та же просторная подводная зала, во всем своем пугающем, безупречном великолепии. Не было ни малейших следов недавнего разрушительного потопа: стекла окон оставались монолитны и чисты, за ними лениво колыхалась все та же вечная темная бездна, а мягкий пол был сух и пружинил под их телами. В свежем воздухе снова плыл едва уловимый аромат весенних цветов и можжевелового дыма, а парящие круглые столики невозмутимо застыли на своих прежних местахи. Хозяева просто вернули их в исходную точку, обнулив плоть, но оставив нетронутой всю ту колоссальную, выжженную на самом дне сознания память о пройденных кругах ада. Первым в этой мертвой, стерильной тишине пошевелился Саурон. Он медленно поднял перед лицом свои абсолютно гладкие, чистые ладони, на которых больше не было и следа от недавних страшных ожогов, и хрипло, едва слышно произнес: — Значит... это был всего лишь очередной круг их игры. Нас вернули. Полностью. Мелькор медленно сел на сухом, мягком покрытии пола, лениво потянулся к ближайшему парящему столику и взял тяжелый кувшин с вином. Он сделал глубокий глоток прямо через край и ровно, спокойно ответил: — Я ведь говорил тебе, Майрон. Дна нет. Наш путь продолжается. Феанаро тоже поднялся на ноги. В его глазах больше не было парализующего ужаса или слепой ярости — только холодное, захватывающее любопытство и глубокое, выжженное до самого пепла спокойствие потока. Он повернулся к Вале и тихо, но поразительно отчетливо произнес: — Ну что же. Раз они так хотят продолжения этой Песни, пусть приходят со своим зыбким туманом снова. * * * А ничего больше... не происходило. Шли долгие, безмолвные дни, сменялись невидимые года, а за ними бесшумно утекали целые века. Вокруг них неизменно остаевалась все та же роскошная, замкнутая комната, бесконечное темное море за толстым стеклом смотровых окон и абсолютный, давящий, нерушимый покой. Зыбкая темная дымка больше не сгущалась вокруг них, и безэмоциональный механический голос хозяев ни разу не нарушил эту звенящую тишину. Парящие круглые столики исправно обновляли яства и тяжелые кувшины с темным вином, в углу залы ровно и лениво потрескивал камин, наполняя воздух неизменным можжевеловым дымком, а их тела оставались идеально чистыми, сытыми и совершенно невредимыми. Они-теперешние, полностью преобразившиеся, выгоревшие до холодного пепла и готовые к любым новым, самым изощренным кругам ада на чужой наковальне, остались заперты в самом страшном из возможных испытаний — в абсолютном отсутствии действия. Невидимые мучители словно напрочь забыли о существовании своих игрушек. И Мелькор, Феанаро и Майрон изо дня в день просто сидели в разных углах этой мягкой подводной клетки, лениво переглядываясь и часами глядя на проплывающие в бездне тени, обреченные вечно нести в своей безупречной памяти весь тот грандиозный, чудовищный опыт, который им больше негде и не на ком было применить. Вначале, когда первые десятилетия этого бесконечного штиля только ложились на круглую залу, они говорили в основном о том, что пережили. Они дотошно разбирали по косточкам каждый жест конвоиров, каждый изгиб шкуродерных ножей и каждый градус пламени, в котором горел Майрон. Эти беседы были их щитом, попыткой удержать в узде разум, который каждую секунду ждал, что комната вот-вот закружится зыбкой дымкой. Они спорили о философии преображения, о которой вещал Мелькор, искали в действиях невидимых хозяев скрытую логику, высший замысел или хотя бы предел их садизма. Феанаро часами сидел у окна, вглядываясь в бездну, и пытался восстановить по крупицам стертые фрагменты памяти — лица сыновей, очертания Валинора, вкус первой выкованной стали. Майрон и Мелькор занимались тем же, собирая из своих дырявых воспоминаний общую, блеклую картину их прежнего, безвозвратно утерянного мира. Но века текли, как тяжелая глубинная вода за стеклом, и суть их бесед начала медленно, неумолимо меняться. Постепенно из их разговоров полностью исчезло прошлое. Арда, Валинор, Сильмариллы и прежние распри стали казаться им далеким, чужим и совершенно плоским мифом, который случился не с ними. Опыт здешнего плаена перевесил всё, что было «до». Они перестали ждать дымку и анализировать хозяев. Беседы сделались тише, короче и как-то прозрачнее. Они начали говорить о самом потоке. Мелькор, по-прежнему баюкая кувшин с вином, часами рассуждал о новых, немыслимых формах бытия — не об орках или разрушении, а о том, как изменчивость может рождать миры без единой капли насилия, просто позволяя сущему течь. Феанаро, чье фэа больше не было заперто в кристаллах, подхватывал эти мысли, описывая, как можно оформлять этот хаос, не заковывая его в жесткие рамки завершенности. Майрон слушал их, и улыбка почти не сходила с его лица. Он добавлял в эти разговоры точность структуры, которая больше никому не навязывала свою волю. А под конец, когда счет векам окончательно потерялся, суть их бесед свелась к абсолютному, почти божественному минимуму. Они могли не разговаривать десятилетиями, понимая друг друга без единого слова сквозь ту самую чистую пустоту, что осталась внутри них. А когда кто-то все же нарушал тишину, они говорили о движении воды за окном, о траектории лениво проплывающего ската или о том, как красиво можжевеловый дым камина переплетается с парящими столиками. Их великий, страшный опыт преображения окончательно улегся на дно, став прочным, нерушимым фундаментом, на котором теперь покоился этот странный, вечный и единственный во всех мирах покой. * * * А потом роскошная подводная клетка просто истаяла в одно мгновение. Беззвучно и неощутимо исчезли парящие круглые столики, мягкое покрытие пола, камин и толстые смотровые окна с вечной морской бездной за ними. Они обнаружили себя ровно в тех же местах, откуда много веков назад их выдернул пронзительный луч не-света. Феанаро и Мелькор снова застыли на самом пороге Форменоса, лицом к лицу. Рука нолдо все так же была занесена, готовая с силой хлопнуть тяжелой дверью перед самым носом гостя, а Вала стоял прямо перед ним. Вокруг простирался привычный, залитый чистым светом Валинор, и все былые законы мира Эа мгновенно вернулись на свои места. Но они оба больше не были прежними. Эльф медленно опустил руку, так и не став закрывать дверь, и они с Валой молча, отрешенно посмотрели друг другу в глаза, понимая, что весь их прежний спор о Камнях и гордыне теперь не имеет вообще никакого значения. А далеко на севере Средиземья, посреди угрюмых, окутанных тяжелым дымом скал строящегося Ангбанда, нашел себя Майрон. Его тело было невредимо, но изменчивый разум навсегда хранил и улыбку, и память об огненном озере. Он открыл глаза, посмотрел на громоздкие, уродливые стены крепости, которые он когда-то возводил ради чужого могущества, и сокрушенно понял, что былая жажда власти теперь кажется ему чужой и плоской. Майрон сосредоточился и, прорвав колоссальное расстояние между континентами, прислал Мелькору короткий, чистый мысленный зов осанвэ, который мгновенно отозвался в головах обоих замерших у Форменоса пленников. — Я здесь, — беззвучно произнес майа, и в его ментальном голосе звучал все тот же вековой, прозрачный покой их подводной залы. — Я помню всё. Феанаро медленно опустил руку, так и не коснувшись тяжелой створки двери. Он долго всматривался в лицо рослого эльда, в которого превратился бывший Темный Владыка, и вся его былая гордыня, яд и вековая нолдорская спесь казались теперь лишь пустой, высохшей чешуей. В тишине валарского полдня, нарушаемой лишь легким шелестом ветра, величайший из кузнецов Арды произнес всего одно слово: — Заходи. Мелькор едва заметно, понимающе улыбнулся отрешенной улыбкой и переступил порог Форменоса, не неся с собой ни тьмы, ни разрушения. Прошлого мира больше не существовало для них двоих, как не существовало его и для Майрона, чей далекий мысленный зов услышали они оба. * * * Спустя долгие дни пути Майрон в своем физическом теле наконец добрался до благословенных земель Валинора и бесшумно переступает порог Форменоса, где у остывающего камина его уже ждали двое. Он не тратил времени на приветствия, не говорил о долгом странствии сквозь океан и не вспомнил так и оставшийся незавершенным Ангбанд. Он сел на пол рядом с Мелькором и Феанаро, сложил руки на коленях и задал один единственный вопрос: — А мы действительно здесь? Или всё это — лишь очередной обман нашего изломанного разума, утешительная иллюзия и миг, растянутый угасающим сознанием в бесконечную вечность, пока мы все трое на самом деле замерли на грани умирания там, под страшной, ледяной толщей черной океанской воды? — А есть ли разница, Майрон? — негромко, с умиротворением ответил Феанаро, лениво следя за тем, как можжевеловый дым из камина Форменоса медленно переплетается с солнечными лучами, точь-в-точь как это было в их подводной зале. — Если этот миг дарует нам покой, то пусть эта иллюзия длится. Мелькор медленно повернул голову к Майрону, и в его глазах отразился весь тот бездонный, леденящий холод вечности, который они так долго делили на троих. Он протянул руку и мягко, едва ощутимо коснулся плеча своего бывшего помощника. — Если это и есть наш последний круг, Майрон, — тихо, но поразительно отчетливо произнес бывший Вала, — если мы все еще лежим там, на дне, и черная вода заливает наши легкие, пока разум дорисовывает этот теплый валинорский пол... то это самый милосердный финал. Нам дают умереть свободными. Он перевел взгляд на Феанаро, который спокойно подбросил в камин сухое полено, и можжевеловый дым с тихим треском повалил вверх, заполняя комнату Форменоса до боли знакомым, глубинным ароматом. — А если мы действительно вернулись, — Мелькор едва заметно, горько усмехнулся, — то это лишь означает, что мы провалились гораздо ниже их треклятого дна. И теперь весь этот мир вокруг нас — Валинор, валар, эльфы — это всего лишь декорация, сквозь которую мы всегда будем видеть очертания нашей подводной клетки. Живи в этом потоке, Майрон. И хватит бояться.