И в знойном мареве найду тебя

Невыносимо противный писк будильника ворвался в сознание, вытаскивая из сна. Чонгук сморщился от головной боли, какой сегодня день вообще? Почему так болит голова? Он сел на кровати, почти не глядя нащупал телефон и выключил, наконец, пищащую дрянь. Открыть глаза сил не было, Гук просто сидел оперевшись локтями о колени и держался за разрывающуюся голову, будто боялся, что если уберет руки, она разлетится осколками. В дверь тихонько постучали: – Чонгуки, ты спишь? Мама… – Мам, – отозвался страдальчески. Дверь в тот же миг открылась и женщина вошла, взволнованно оглядывая сына. – Что случилось? Ты не здоров? – Головааааа, – он застонал, в голове что-то стрельнуло, – какой день сегодня? – Понедельник. Тебе бы отлежаться, что-то ты совсем бледный. Позвони на работу, а я принесу таблетку. Чонгук старался не пропускать работу. Не в его характере было жаловаться, и он полз в офис даже еле живой – карьера сама себя не построит. Но не сегодня. Чон просто чувствовал, что даже добраться до работы не сможет, а еще старался не думать о том, что не может вспомнить, чем именно он занимается. Поэтому звонок был совершен, а шеф, услышав его голос и вовсе дал ему несколько дней, чтобы прийти в себя. И Чонгук, удивляя всех, ими воспользовался. Три дня он провел у себя в комнате, практически не выходя из нее. В тот понедельник он просто лежал, не в силах подняться, периодически пил таблетки и отбивался от стремления матери вызвать врача. Чонгук то засыпал, то просыпался, качаясь на волнах головной боли и какой-то невероятно острой, невыразимой тоски. Во вторник стало легче, голова лишь слегка кружилась, сознание прояснялось, но до вечера среды вставать Гук не спешил, потому что на смену боли физической пришла душевная. Думать об этом не хотелось, и он отвлекался всеми дарованными цивилизацией способами: читал и слушал книги – понемногу все подряд, смотрел фильмы и аниме. Пытался слушать музыку, но тогда у него появлялись странные не до конца оформленные мысли, и музыка была вычеркнута из списка развлечений. В офисе его встретили радушно. К четвергу ему достаточно полегчало физически, и Гук даже был рад вернуться к работе. Это отвлекало, и хотя бы по будням днем его не терзало это новое поселившееся внутри чувство потери чего-то важного, становившееся с каждым днем все сильнее. По вечерам Чонгук все чаще задерживался на работе или шел в какой-нибудь бар, из которого возвращался пьяным. И к выедающему внутренности чувству тоски и одиночества добавлялся жгучий стыд перед родителями, особенно перед мамой, которой все труднее становилось смотреть в глаза. Он думал о том, чтобы съехать, но понимал, что тогда просто и без затей залезет в петлю, не справившись с собой. И потому продолжал как есть: жить, работать, прятать глаза от матери, надираться по вечерам и пропадать по клубам в выходные. Очередная, уже пятая, суббота в таком ритме встретила его головной болью, уже привычной, резью в красных от недосыпа глазах, сушняком и вонью изо рта. Дотащив себя до ванной, Чонгук замер перед зеркалом, будто впервые увидев себя. Жалкое зрелище. Морда, лицо осталось там, в прошлом месяце, помятая, под глазами мешки, отросшая стрижка торчала в разные стороны неаккуратными патлами. – Ты жалок, Чон Чонгук, – глядя на себя в зеркало проговорил мужчина. Глядя на то, во что он превратил себя всего за месяц, ему было и смешно, и противно, и грустно. Мать не раз пыталась говорить с ним, предложить помощь, отвести, да, именно отвести, практически за ручку, к психологу, но он отказывался. Это странное состояние, в котором он проснулся в понедельник месяц назад, не отступило ни на миг. Даже когда он был пьян. На самом деле, просто в эти моменты наступало мрачное удовлетворение от осознания, что он вредит сам себе. Было так больно, что хотелось самоустраниться, самоуничтожиться, исчезнуть перестать существовать, и на всем этом буйным цветом расцветала ненависть к себе за слабость, за невозможность справиться иначе, за слезы матери и молчаливую боль отца. Мысли кружились в безумном хороводе, ледяная рука, схватившая сердце так, что оно то частило, то ухало куда-то вглубь живота, не отпускала, а Чонгук все смотрел и смотрел на себя, лицо его кривилось, на глазах выступали злые слезы, а из груди рвался хриплый смех. Не выдержав напряжения, он закричал, врезаясь кулаком в ненавистное отражение. Кровавые осколки осыпались к его ногам и в раковину, изрезанная рука онемела и обвисла, с нее все лилась и лилась кровь. – Чонгук!!! Родители ворвались в ванную, при виде открывшейся им картины мать начала оседать в обморок, однако осталась все же в сознании, ухватившись за косяк. – Я в порядке, в порядке, – бормотал Гук уже в коридоре больницы, – я нечаянно, мам, правда. Ну посмотри, видишь, вены целые, просто рукой неловко махнул. Ну, мам, я клянусь… И ненавидел себя еще больше. А вечером отговорившись встречей со старыми друзьями, которых отчего-то упорно избегал все это время, ушел в клуб. Клуб встретил его басами и той самой невероятной атмосферой, которая дополняет алкоголь и таблетки, расслабляя, давая ощущение свободы и вседозволенности. Не тратя времени Чонгук прошел к бару и, решив не мелочиться, сразу заказал виски. Он сегодня гуляет. Как и весь месяц до того, но сегодняшний вечер казался ему каким-то особенным. Хотелось сделать себе так же больно и плохо, как было сегодня утром изрезанной осколками руке. Через несколько роксов мир поплыл, басы проникали все глубже, мужчине казалось, что он уже весь вибрирует изнутри. На танцполе толпа подхватила его, поглотила и закачала, унося в мир сомнительных удовольствий. В какой-то момент он понял, что танцует не один, к нему прижимается высокое горячее тело. Обернувшись через плечо, он увидел красивого парня, что с наглой ухмылкой, смотрел на него сверху вниз. – Развлечемся? – Чон скорее угадал, чем услышал, кивнув в ответ. Парень положил что-то на язык и впился в рот Чонгука жадным, требовательным поцелуем. Это было сладко и горячо, но не помогло забыться, а напротив, усилило чувство тоски и неправильности. “Не то, не то, не то”, истерично билось в мозгу Чона. Удивив сам себя, Чонгук думал не о том, что это мужчина, а он не то чтобы гей или даже би, может, пансексуал, а то, что это НЕ ТОТ мужчина. Он стряхнул с себя наглые руки, а едва тот начал возмущаться выплюнул так и не проглоченную таблетку, а в карман несостоявшемуся развлечению сунул несколько купюр. И снова отправился в бар, трезветь не входило в его планы на этот вечер. – Эй, красавчик, – послышалось справа. Чонгук повернулся и увидел на соседнем стуле миниатюрную красотку, возле которой стояло два напитка – какой-то даже на вид сладкий дамский коктейль с трубочкой и рокс с виски. – Хочу тебя угостить, позволишь? – лицо ее озарила лукавая улыбка, – ты не подумай, я просто решила поднять тебе настроение, – увидев сомнение на лицо Гука сказала девушка, – я видела тебя там, на танцполе. – Спасибо, – улыбнулся Чон, принимая угощение, – ты даешь шанс поверить, что не все окружающие – сволочи. Бармен хмыкнул, девица захихикала. Чонгук одним махом опрокинул в себя содержимое стакана, горло обожгло, а через миг в глазах начало темнеть, и он стал медленно заваливаться со стула. Вокруг поднялась суматоха, что-то закричал бармен, хватаясь за телефон, но это все шло фоном, а прямо перед глазами, будто в максимальном увеличении перед ним было торжествующе ухмыляющееся лицо девушки. Вели… – Тэхен… – прохрипел он перед тем как окончательно погрузиться во тьму.