житухабандюгана.txt

      Они кружились в полумраке маленькой комнаты, которая служила Журналисту кабинетом под Магомаева. А Журналист думал о том, какие у полковника Жилина острые скулы, капризный нос и как в щадящем свете настольной лампы бледна его кожа.       Жилин сложил руки у Журналиста на шее, под затылком, а Журналист обнял милиционера за талию и фривольно прижал к себе. Их ноги путались, словно у сиамского близнеца. Они то и дело сбивали тумбочки, табуретки и прочие мелочи жизни, баламутили пепел на пальцах и мазали чернильные пятна по паркету.       А Журналист думал, что у них остается так мало времени. Он не знал, откуда это знание пришло, но он был уверен в этом наверняка. Вот-вот настанет двенадцатый день, и панельные дома рухнут с полым деревянным грохотом, прекратит валить бутафорский снег, хлопнет хлопушка и голос с небес скажет: «Снято!»       И тогда, они разойдутся по домам. И больше никогда не встретятся.       Журналист смотрел на него и думал, как бы он хотел сфотографировать Жилина на память, хотя у него итак был целый стенд (который он заботливо упрятал покрывалом от милиционера). Снять с него колхозный свитер, причесать, расстегнуть верхние пуговицы рубашки и щелкнуть поллароидом.       Тот, кто сражается с настоящим – обречен на поражение. Но Журналист не сражался, он лишь отрезал кусочек бесконечного торта мгновений.       Жилин тоже о чем-то думал, обычно. Напряженно морщил лоб и хмурил брови, но о чем все это было – вот это и была настоящая загадка дыры. Пары дыр внутри провалов серых, мертвых глаз. Но это все обычно. Потому что сейчас Жилин не думал ни о чем. Он положил голову на плечо и закрыл глаза.       И это неудивительно – ведь вдвоем они выпили столько ликера.       «Луч солнца золотого» подходил к концу. И это забавно, ведь Журналист помнил еще из школьных курсов геометрии, что у луча есть только исходная точка, откуда он начинает свой бесконечный бег. Магомаев это не то, что слушал Журналист обычно. Но он бы не стал танцевать с Дмитрием Юрьевичем под Hardsequenser. Потому что Дмитрий Юрьич этого бы просто не оценил. ― Сдалась вам эта Америка, Глеб Леонидович, хороший мой. ― Нет-нет, я обязан вас туда пе… Провести. Там в вас вдохнется новая жизнь. ― Ой, ну Москва ничем не хуже, голубчик. Вот туда я бы с вами съездил. Когда я был маленький, я гулял там на ВДНХ… Было очень хорошо, знаете. ― И вы тогда были счастливы, полковник? ― Ну… Конечно, − нерешительно ответил Жилин. ― А что же сейчас?.. Жилин не знал что ответить, разморенный и поглупевший, как любимый кот на руках хозяина. Пластинка закончилась. Игла шипела, царапая гладкую, черную, как гуталин, поверхность. ― У нас так мало времени, − прошептал Журналист. ― Для… Чего?.. ― Для этого. Журналист обхватил его вытянутое, тонкое лицо руками и притянул к себе. Он поцеловал его. Медленно, будто бы лениво, но на самом деле, это было естественно. А Жилин совсем не сопротивлялся. ― П-простите… Глеб Лянидович, а вы что… Из этих? Ну тех самых? – дрожащим шепотом спросил красный как рак Жилин, когда поцелуй распался. ― А вы? – с вызовом спросил Журналист, облизнув губы. — А я, знаете, пока н-не понимаю. Давайте еще раз.