Роза императора

Солнечной Династии Ильсон

Ким Тэхён

      В Солнечной Династии Ильсон лето не приносило прохлады — оно царило здесь вечно, тяжелое, тягучее и залитое слепящим, беспощадным солнцем. Юг пах совсем иначе, чем суровое северное Овари: здесь в воздухе стоял густой, почти дурманящий аромат цветущих лотосов, спелых приторных фруктов и речной сырости, смешанный со сладким, тяжелым дымом храмовых благовоний, который кружил голову непривычным путникам.  Столица Юга, Хэян, лениво раскинулась среди бескрайних, зеркальных озер. Это был «Город Белого Мрамора», ослепляющий своим блеском. Повсюду возводились легкие, изящные бамбуковые беседки, павильоны с резными крышами и роскошные мосты, но за этой безупречной, фарфоровой красотой скрывался строгий, жесткий порядок, веками выстраиваемый правящим кланом Ким. Жизнь южного народа, на первый взгляд безмятежная, подчинялась безжалостному расписанию и священным догматам Культа Тысячи Безмолвных Богов. Здесь не было места спонтанной радости или вольному детскому веселью: Над гладью цветущих водоемов, по колено в мутной воде, с раннего утра трудились крестьяне. Обладая низшей магией быстрого прорастания, они изнуряли свои тела под палящими лучами, заставляя рисовые колосья созревать за считанные дни, чтобы обеспечивать империю вечным урожаем и бездонной сытостью. Чуть дальше, на каменоломнях белого мрамора, под палками надсмотрщиков гнули спины те, кто был признан грешником — бедняки, которые не смогли вовремя уплатить завышенные налоги в храмовую казну, или простолюдины, осмелившиеся нарушить волю старейшин. Они были обращены в пожизненное рабство, искупая свой вымышленный долг перед богами тяжелым, калечащим трудом. В закрытых, душных павильонах юных омег из знатных и простых семей с ранних лет обучали единственной доступной им добродетели — абсолютной, безмолвной покорности. Жрецы часами вдалбливали им в головы, что у них нет собственного «Я», их тела и души принадлежат исключительно клану, а любое проявление гордости или личного желания — это смертная скверна, за которую последует кара богов. На главной площади, перед массивными золотыми воротами храма Шинры, тянулась бесконечная вереница запуганных прихожан. Каждые несколько часов, подчиняясь заунывному звону храмовых колоколов, сотни людей одновременно падали на колени, утыкаясь лбами прямо в раскаленный белый мраморный пол. Они замаливали свои несуществующие грехи, пока жрецы окуривали их спорами редких дурманящих цветов, вызывающих легкие галлюцинации и экстаз, чтобы народ беспрекословно отдавал последнее золото ради «очищения души». В элитных военных кварталах, скрытых за высокими стенами, тренировки юношей из знатных семей были лишены благородства и философии. Молодых магов растений с детства ломали, превращая в палачей. Их бросали в закрытые императорские оранжереи — искусственные джунгли, наполненные хищными лозами и удушающими облаками спор, где осечка стоила жизни, а слабых курсантов растения просто переваривали. Их учили не честному бою лицом к лицу, а коварству на расстоянии: опутать врага корнями из-под земли, отравить или нанести удар скрытым ядовитым шипом из рукава. Их готовили не защищать свободу, а подавлять бунты собственного голодного народа. Над всем этим фальшивым, удушающим великолепием, на высоком скалистом утесе у самого края озера, возвышался огромный императорский дворец, утопающий в роскошных шелках и золоте. Оттуда, скрытый от глаз простых смертных, за империей наблюдал холодный и расчетливый взгляд Императора Ким Минхёка — человека, который сотворил всю эту великую религиозную ложь исключительно ради собственной выгоды и абсолютной власти. Над всем этим удушающим великолепием Юга, в уединении глубоких внутренних покоев императорского дворца, Ким Тэхён стоял неподвижно, словно безмолвная, изящная статуя. Согласно жестким патриархальным законам Династии Ильсон, омегам строжайше запрещалось обнажать перед другими даже каплю кожи, поэтому одежда двадцатилетнего принца была соткана из запретов и вечного контроля. На нем было тяжелое многослойное одеяние из плотного южного шелка, которое полностью скрывало его фигуру от посторонних глаз. Длинные, широкие рукава полностью прятали кисти рук, а штаны были длинными и большими не позволяя увидеть даже кончики пальцев на ногах. Даже здесь, в личных домашних покоях, ворот его одежды поднимался до самого подбородка, наглухо закрывая изящную шею — ведь любое открытое проявление себя считалось на Юге несмываемой скверной и грехом. Тэхён стоял, опустив взгляд в пол, послушный и покорный, как его учили с самого детства. Напротив Тэхёна, широко расправив плечи, стоял его старший брат — наследный принц Ким Джихун. Он был полным противоречием Тэхёна: тщеславный, гордый и жестокий альфа, который унаследовал отцовскую чистую магию Золотой Лозы. Джихун возвышался над младшим братом, всем своим видом демонстрируя превосходство и силу. В его глазах не было ни капли родственной любви — лишь глубокое презрение к тому, кого он с самого детства привык считать «бракованной пустышкой» и обузой для великого клана. Пользуясь статусом любимчика, Джихун то и дело ронял едкие, бьющие по самолюбию слова, стремясь лишний раз унизить Тэхёна, растоптать его волю и напомнить о его вечной, вымышленной вине перед богами. Чуть поодаль, на возвышении, восседали их родители. Правящий Император Ким Минхёк и Императрица Ким Суён наблюдали за этой сценой с абсолютным, леденящим душу спокойствием. Отец — жестокий манипулятор и деспот, окутанный аурой смертоносной магии Императорского Лотоса, смотрел на младшего сына как на выгодный товар, который наконец-то принесет пользу империи. Рядом с ним, словно безжизненная фарфоровая маска, сидела мать Тэхёна. Суён, полностью подчиненная воле мужа, даже не пыталась защитить своего ребенка. Напротив, в её холодном взгляде читалось то же молчаливое одобрение жестокости Джихуна и Минхёка. Для этих людей Тэхён никогда не был любимым сыном — он был лишь безмолвной жертвой, которую они вместе со старейшинами приготовились отдать далеко на Север ради сохранения собственного величия и власти. Джихун сделал шаг вперед, лениво перебирая пальцами, вокруг которых на мгновение вспыхнули и тут же погасли золотые искры его магии. Он окинул брата брезгливым взглядом с головы до ног, задерживаясь на тяжелых одеждах и длинных штанах, полностью скрывающих тело.  — Посмотрите на него, — с издевкой выплюнул Джихун, кривя губы в усмешке. — Стоит, уставившись в мрамор, словно безжизненная кукла. Столько лет тебя кормили, одевали в лучший шелк, а в ответ клан не получил ничего, кроме позора. Ты — пустое место, Тэхён. Брак с северным дикарем — это слишком щедрый подарок для такого ничтожества, как ты. Там тебе самое место, среди холодных скал, где твоя бесполезность наконец-то перестанет мозолить нам глаза.  Тэхён даже не вздрогнул. Его ресницы не дрогнули, а пальцы, спрятанные в широких рукавах, не сжались в кулаки. Он слишком привык к этому. Эти унижения, лившиеся на него с раннего детства, давно стали привычным фоном его жизни, неотъемлемой частью удушающей реальности. Слова брата больше не ранили — они просто ложились на плечи привычным тяжелым грузом. Но по-настоящему леденящий холод заполнил комнату, когда заговорил Император Ким Минхёк. Его глубокий, властный голос прозвучал без капли отцовского тепла, раскатываясь по парадному залу тяжелым эхом:  — Джихун прав, ты — абсолютное ничтожество, Тэхён, никчемный брак нашего рода. Мы годами прятали твою дефектность за стенами этого дворца, надеясь, что в тебе проснется хоть капля гордости нашей династии. Но ты родился пустышкой. Ты не способен ни удержать лиану, ни повелевать лотосами. Твоя жизнь не имеет никакой ценности для империи.  Минхёк поднялся со своего трона, и полы его расшитых золотом шелков зашуршали по белому мрамору. Он подошел ближе, глядя на младшего сына свысока, и в его глазах горело жестокое, расчетливое презрение.  — Скажи спасибо, что северному тирану потребовалась покорная кукла. С твоим убогим уродством ты не годишься ни на роль правителя, ни на роль благородного супруга. Твой удел — быть постельной подстилкой для низших существ. Ты подходишь только на то, чтобы ублажать похоть северных варваров, раздвигать перед ними ноги и безмолвно сносить любые издевательства, словно шлюха. Радуйся, что твоя никчемная жизнь пригодилась хотя бы для этого. Он подошел вплотную, заставляя Тэхёна застыть на месте от ауры удушающей магии Императорского Лотоса. Тяжелая, властная ладонь отца внезапно и грубо рванулась вперед, пальцы намертво впились в челюсть Тэхёна, сжимая его скулы до резкой боли.  — Хотя даже на шлюху ты пойдешь разве что с закрытым лицом, — выплюнул Минхёк, пренебрежительно разглядывая его черты. — Твое бледное лицо ужасно в своем смирении. Изнеженная, бракованная кукла. Император Минадзуки не станет терпеть тебя в своих покоях. Стоит этому чудовищу увидеть твою никчемность, и он сразу же отдаст тебя на растерзание своим воинам. Северные псы разорвут твое тело, и это будет единственная польза, которую ты принесешь.  Сердце Тэхёна пропустило удар, а по спине пробежал первобытный страх. Он искренне, до дрожи верил каждому слову отца. Ведь вся Династия Ильсон, все жрецы и старейшины шёпотом твердили одно и то же: правитель Овари — безжалостный, хладнокровный деспот, чудовище без сердца, у которого вместо крови течет жидкое пламя. Тэхён был уверен, что на Севере его ждет сущий ад и скорая, мучительная смерть. Вдруг Минхёк резко, с глухим звуком ударил Тэхёна по щеке. От сильного удара голова принца дернулась, а отец наотмашь толкнул его вниз, швыряя прямо на колени к своим ногам, о жесткий, холодный белый мрамор.  — Довольно, — ледяным тоном оборвал Минхёк, брезгливо вытирая ладонь о шелковый платок, словно испачкался о кожу собственного сына. — Сегодня ты останешься без единой капли воды и куска еды. С этого самого мгновения ты отправишься в храм Шинры. Ты будешь стоять там на коленях, уткнувшись лбом в пол, до самого рассвета. Молись, ничтожество. Молись и умоляй Безмолвных Богов простить сам факт твоего позорного существования на этой земле. Пошел вон.