Время круассанов

***

К началу второй недели Микки заключил с кофемашиной перемирие. Это не значило, что они подружились. Кофемашина всё ещё была итальянской стервой с характером, а Микки всё ещё называл её «железякой» и грозился выкинуть на помойку. Но они пришли к соглашению: Микки не давил на кнопки, а кофемашина не плевалась паром. В конце концов, это были рабочие отношения. Он приходил теперь в четыре. Это тоже вошло в привычку — не обсуждаемую, не названную вслух. Будильник звенел в 03:45, и Микки уже не лежал, глядя в потолок. Вставал, одевался, шёл. Чёрная рубашка сидела уже как надо — он приноровился закатывать рукава ровно до локтя, чтобы не задирались выше. Шрам над бровью никуда не делся. Синяки под глазами тоже. Но двигался он теперь иначе — не как человек, который ждёт удара. В четыре утра на кухне уже горел свет. Йен работал — молча, сосредоточенно. Иногда включал своё дурацкое радио с джазом, иногда — подкаст про историю медицины, и тогда кухня наполнялась монотонным голосом, рассказывающим про антибиотики или эпидемии. Микки не слушал, но голос этот стал частью фона, и без него уже было как-то пусто. — Кофе? — спрашивал Микки, заходя. — Ага, — отвечал Йен, не оборачиваясь. И это был весь их утренний разговор до открытия.

***

В семь утра приходила старушка в синем пальто. Микки узнал её имя случайно — она расплачивалась картой, и он увидел фамилию на чеке. Грин. Миссис Грин. Она была маленькая, сухонькая, с аккуратными седыми кудряшками и голосом, похожим на шорох осенних листьев. Каждое утро она заказывала одно и то же: булочку с корицей и чай. Чёрный, без сахара, пакетик достать через минуту. — Доброе утро, миссис Грин, — сказал Микки на пятый день. Она подняла на него глаза — выцветшие, голубые, — и улыбнулась: — Ты запомнил моё имя. — Оно на карте написано. — Но ты прочитал. Не все читают. Микки пожал плечами и отвернулся к кофемашине, но уголок губ дёрнулся. На шестой день булочки с корицей закончились раньше — пришла какая-то женщина с ребёнком и взяла последние три. Когда миссис Грин подошла к стойке в семь ноль пять, Микки пришлось развести руками: — Булочек с корицей нет. Есть с маком, с черникой, круассаны. — Ох, — сказала она и как-то сникла. — Я всегда беру с корицей. — Я вижу. — Ну что ж, давайте с маком. Она заплатила, взяла чай и села за свой обычный столик у окна. Микки смотрел, как она откусывает булочку с маком без всякого удовольствия — просто чтобы съесть, — и что-то его зацепило. Что-то неправильное было в том, как она смотрела в окно, жуя нелюбимую булочку.

***

На следующее утро он отложил для неё одну булочку с корицей. Просто поставил в сторону, когда раскладывал выпечку на витрине. Когда миссис Грин подошла к стойке, он протянул ей тарелку. — Осталась одна, — соврал он. — Я подумал, вы придёте. — Ты её для меня спрятал? — Я ничего не прятал. Просто отложил. Она посмотрела на него долгим взглядом, и в морщинках вокруг её глаз что-то блеснуло. — Ты хороший мальчик, Микки. — Я не мальчик, — буркнул он. — И не хороший. — Хороший, — повторила она твёрдо и ушла к своему столику. Микки уставился на кофемашину. Та, как назло, молчала.

***

В 7:30 приходил мужчина в деловом костюме. Он никогда не здоровался. Никогда не смотрел в глаза. Заказывал чёрный кофе без сахара, платил ровно, забирал стаканчик и уходил — всё это секунд за тридцать, не проронив ни слова. Микки прозвал его про себя «Галстук». Галстук был хороший, шёлковый, и костюм сидел как влитой, но лицо у мужчины было такое, будто он не спал неделю. Однажды утром Галстук, как обычно, взял кофе и вышел, а Микки заметил на стойке бумажник. Чёрный, кожаный, дорогой. — Эй, — окликнул Микки, но мужчина уже скрылся за дверью. Микки выругался, схватил бумажник, обошёл стойку и вышел на улицу. Мужчина стоял у светофора, глядя в телефон. — Эй, Галстук! Мужчина обернулся. Впервые Микки увидел его лицо близко: серые глаза, глубокие морщины у рта, усталость, которая не лечится сном. — Вы забыли, — сказал Микки и протянул бумажник. Мужчина посмотрел на бумажник, потом на Микки. В его глазах мелькнуло что-то — не благодарность даже, а удивление. Будто он не ожидал, что кто-то за ним побежит. — Спасибо, — сказал он. Голос у него был глухой, как из-под земли. — Ага. На следующее утро Галстук впервые поднял глаза, когда заказывал кофе. А ещё через день сказал: «Доброе утро». Микки кивнул в ответ. Этого было достаточно.

***

После обеда, когда утренний наплыв спадал, в пекарне появлялся студент. Микки замечал его не сразу. Парень заходил тихо, занимал угловой столик, раскрывал ноутбук и сидел часами. Заказывал один капучино — самый дешёвый напиток в меню, — и больше ничего. На нём был один и тот же серый свитер с протёртыми локтями, и рюкзак у него был старый, с потёртой эмблемой какого-то колледжа. Первые дни Микки бесился. Сидит, занимает столик, ничего не заказывает, только ноутбук свой таращит. Но потом он заметил, что парень иногда сидит и без капучино — просто заходит погреться, достаёт учебник и замирает над страницей, пока не наступает вечер. — Слушай, — сказал ему Микки на четвёртый день, ставя перед ним тарелку с круассаном. — За счёт заведения. Студент поднял глаза. Они у него были красные, как будто он не спал или плакал. — Я не заказывал. — Я знаю. Это бонус. За то, что ты тут сидишь и создаёшь «атмосферу». Хозяйка говорит, что пустые столики отпугивают клиентов. Парень моргнул. Потом слабо улыбнулся: — Спасибо. — Не за что. С тех пор круассан стал появляться перед ним сам собой. Иногда — печенье. Иногда — вчерашняя булочка, которую всё равно никто не купит. Микки никогда не комментировал. Просто ставил тарелку и уходил за стойку.

***

Ближе к вечеру, около четырёх, заходил подросток. Лет четырнадцать. Худой, угловатый, в толстовке с капюшоном, который он никогда не снимал. Он заказывал самое дешёвое — чай, иногда булочку, — и садился за столик в углу. Делал вид, что ждёт кого-то: доставал телефон, смотрел на экран, потом убирал. Микки знал этот тип. Он сам был таким. Ребёнок, которому некуда идти. Он не спрашивал. Не лез. Просто однажды «забыл» на его столике печенье — положил на салфетку и отошёл, будто так и надо. Подросток смотрел на печенье долго, потом съел, быстро, украдкой, как воруют. На следующий день печенье появилось снова. И на следующий. Подросток больше не делал вид, что ждёт кого-то. Он просто сидел, пил чай и ел печенье, а потом уходил, когда за окном начинало темнеть. Микки ничего ему не говорил. Да и что тут скажешь.

***

В шесть вечера солнце уже садилось. За окнами витрины небо становилось оранжевым, потом розовым, потом серым. Микки протирал кофемашину — теперь он делал это тщательно, почти без ругани, — когда из кухни вышел Йен. — Я видел, как ты догонял того парня с бумажником, — сказал он. — Ну и? — Ничего. Просто заметил. Микки пожал плечами: — Он забыл. Я отдал. Не бросать же. — Большинство бы бросили. — Я не большинство. Йен хмыкнул. Он опёрся о стойку, глядя на витрину. За окном уже зажглись фонари. — Тот подросток, — сказал он. — Который приходит после школы. Ты его знаешь? — Нет. — А печенье ему оставляешь. — Печенье всё равно выбрасывать. — Оно свежее. — Значит, повезло пацану. Йен повернулся и посмотрел на Микки. Взгляд был спокойный, без подколки, без улыбки даже. Просто смотрел. — Что? — спросил Микки. — Ничего, — сказал Йен и выпрямился. — Завтра в четыре? — Ага. Йен кивнул и ушёл обратно на кухню. Микки проводил его взглядом, потом повернулся к кофемашине и включил очистку. Она загудела — ровно, спокойно, почти благодарно. — Не привыкай, — сказал ей Микки. — Это ничего не значит. Кофемашина ничего не ответила. Но он мог поклясться, что она ему не поверила.

***

Смена закончилась. Микки снял фартук, повесил на крючок. За окном уже совсем стемнело. У двери он обернулся. — Завтра в четыре, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Ага, — ответил Йен. И это было всё.