Симфония моего сердца

На четвертые сутки вновь приходил детектив Коллинз. Он беседовал с моим лечащим врачом, о чем, я так и не расслышала. Затем подходил ко мне и задавал вопросы. От меня требовалась только кивать и мотать головой. — Тебя же зовут Аннет? — первым уточнил детектив Коллинз. Так вот как меня теперь зовут. Или нет? Я слегка нахмурились. — Ее зовут Аннет Жозефина Морель, — не выдержав затянувшегося молчание произнес доктор Фадж. Мужчина выдохнул и кивнул. Записал что-то в своем блокноте. — А теперь скажи ты помнишь что случилось перед тем как проснулась в больнице? — отрицательный ответ. Вновь записал, испуская тяжёлый вдох. Устало потёр свой горбатый нос. Потом кивнул и встал со стула. — Думаю на этом всё, — тихо произнес полицейский. Я виновато посмотрела на него. Чувствовала себя бесполезной.       Поймав мой взгляд, детектив ни как не отреагировал и повернулся к доктору Фаджу. — Тогда, ммммм, пройдёмте в ваш кабинет? — хриплым, прокуренным голосом спросил детектив.       Доктор только кивнул и молча развернулся, пошел к выходу. Детектив Коллинз направился за ним. Дверь тихо скрипнула.       Я вновь осталась одна.       Закрыла глаза, вслушиваясь в тихие щебетание птиц за окном. Ветерок дул, заставляя мурашки пробежаться по телу. Приоткрыла глаза и, осторожно, повернула голову в сторону окна. Голубое небо, плывущие облака разных форм. Может лето или весна. Шмыгую носом и прикрываю глаза.       И все-таки, что с тобой стало, Аннет? Медсестра говорила что-то про связки, а мне трудно говорить. Значит повреждены. Хорошо. То есть… блять… Ничего хорошего в этом нет.       Я открываю глаза и снова смотрю в потолок. Белый, стерильный, чужой. В голове вертится имя, которое доктор произнёс так, будто оно должно мне что-то сказать. Аннет Жозефина Морель. Звучит. Но не откликается. Я мысленно повторяю его несколько раз, пробую на вкус, как незнакомое блюдо. Аннет. Нет. Пусто.       Пальцы сами собой начинают гладить край одеяла — тонкую, казённую ткань, которая пахнет дезинфекцией и чем-то ещё, чем-то давно выветрившимся, может быть, чужим горем. Я слишком хорошо знаю этот запах. Откуда? Снова вспышка — ничего. Только сосущая пустота в груди.       Я знаю запах больниц. Значит, бывала в них. Или лежала. Или…       Мысль обрывается, когда в палату заходит медсестра. На этот раз другая. Старенькая, с хмурым выражением лица. Не то серые, не то зелёные смотрели пристально. Я дрогнула под этим взглядом. Седые волосы собраны в пучок и прикрыты полупрозрачной шапочкой. Медицинский халат чистый, опрятный, без единой складки. Она была с тележкой, на которой уместились разные препараты и бинт.Значит время менять его.       Старуха молча встала передо мной, помогла присесть. Его руки, осторожные и холодные, коснулись бинта. Быстро размотали его и начали обработку. Антисептик. Больно жёстко, я протестующие хриплю, — старуха недовольно цыкает на меня.       От холодного взгляда старухи спина покрылась мурашками, больничная рубашка сразу же прилипла к ней. Я подняла голову, стараясь смотреть на потолок, а не на медсестру.       Секунды тянулись как резина. Я закусила губу, чтобы не застонать, и вцепилась пальцами в край кушетки — пластик под ногтями жалобно скрипнул. Старуха тем временем орудовала ватным тампоном без лишней нежности, сдирая запёкшуюся кровь вместе с остатками кожи. Можете поаккуратнее, блять. — Терпи, — буркнула она, даже не взглянув на меня. — Не в косметологию пришла.       ха-ха… как оригинально.       Потолок здесь оказался странным — с трещиной, которая ползла от лампы к углу, как молния на старой карте. Я попыталась представить, что лечу над этим разломом, что меня здесь нет. Но каждый новый мазок антисептиком возвращал с небес на землю.       Казалось, что это длилось вечно, но в конце концов она убрала свои сухие, холодные руки от меня. Закопошилась и быстренько намотала бинт на мою шею, стянула его, так словно пыталась меня придушить. Такими же движениями завязала узелок и убрала руки, уже окончательно.       Провозившись ещё полминуты, старуха удалилась с каталкой из моей палаты. Я вновь осталась одна.       Когда за старухой закрылась дверь, тишина снова стала оглушающей. Я лежала на постели — слишком чистую, слишком твердую, пахнущую хлоркой. Потолок с трещинами смотрел на меня равнодушно. И… что теперь? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа.       Меня…нет, эту девочку зовут Аннет Жозефина Морель. По руке предположу — года четыре, пять уже есть. Но внутри — я гораздо старше нее. Ощущение такие есть. Я нахмурилась, пыталась вспомнить. Но помню только ощущения от своей смерти. И страх, холодный, пробирающий до кости. Я ведь умерла? Да.       И что мне теперь делать? У девочки есть кто? Родители, семья… Семья, а была ли у меня она? Нет. Не время. Как мне вести с ними? Не покажусь ли я чужой?       Я провела пальцами по бинту. Под ним горело, и даже лёгкое прикосновение отдавалось пульсирующей волной. Кто же это сделал с тобой, малышка?       Я закрыла глаза. Под ребрами завозилась что-то леденящее, пугающее, будто я уже знала ответ, но боялась думать о нем. В памяти ничего не было — только белый потолок, запах антисептика и чужое имя. Но тело помнило. Оно сжималось в комок каждый раз, когда кто-то повышал голос. Даже когда медсестра цыкала — вздрагивала. Это была не моей привычкой. Это была привычка Аннет.       И тут из коридора донеслись голоса, я тут же прислушалась. — ….нет, ты посмотри на нее, — это была она. Старуха. Ее сухой, скрипучий голос узнаю из тысячи. — Лежит как мумия. Ни слезинки. Я ей бинт меняю — она только хрипит, но не плачет. В семь-то лет. — Может, в шоке? — ответил другой голос. Моложе, мягче, с нотками сомнения. — Девочка пережила травму. Связки повреждены, говорить не может. Это страшно. И потом, Ханна, вы знаете, при каких обстоятельствах ее сюда привезли. — Да, кто же не знает — перебила старуха. Я представила как она складывает руки на груди, как поджимает губы. — Я тридцать лет в педиатрии работаю, столько всего поведала. Это надо же, собственную дочь!       Тут все и оборвалось внутри. Я ничего уже и не слышала, голоса отдалились, прошли мимо моей палате. А мне больше и не надо. Значит, это сделал кто-то из родителей? Мать или отец? А может сразу оба? Спина холодеет, покрываясь мурашками.       Перед глазами мгновение око предстала картинка. Беззащитная Аннет и двое взрослых. Как мать дрожащей рукой сполоснула дочери по горло, как из пары потекла кровь.       Я зажмурилась, поджал губы. Картина вышла красноречивой и красочной, такой, что меня чуть ли не стошнило. Проглотив желчь, сморщилась. Значит, ощущение были не ошибочны. При мыслях о семье, всё внутри меня выворачивалось наизнанку. Будто бы не хотело знать, что такое семья. Будто пыталась забыть. Если родителей нет, то куда меня? «В детский дом» — нашептывало моё подсознание.