Симфония моего сердца

На следующий день всё повторилось.    Та же каша — жидкая, безвкусная, пахнущая молоком и чем-то ещё несъедобным. Та же Ханна, которая ставила поднос на тумбочку, даже не взглянув на меня. Тот же ритуал: ложка за ложкой, маленькие глотки, комок в горле — не от каши, от унижения. Жевала ненавистную овсянку и представляла, что это не каша, а бетон, который я должна проглотить, чтобы выжить. После обеда — перевязка.    Ханна пришла с тележкой, нагруженной бинтами, марлей, банками с мазью. Я уже знала эту процедуру: сначала она снимет старую марлю — быстро, грубо, дёрнет так, что кожа зажжёт. Потом протрёт антисептиком — больно, но терпимо. А потом завяжет новый бинт вокруг шеи, и каждый раз мне казалось, что узел затягивается туже, чем в прошлый раз. — Сиди смирно, — скомандовала Ханна, даже не поздоровавшись. Я сидела. Что мне оставалось?    Её пальцы — сухие, жёсткие, с холодными ногтями — коснулись моей шеи. Я вздрогнула. Она поморщилась, как от назойливой мухи. Быстро смотала старый бинт, бросила его в мусорный пакет на тележке. Взяла ватный тампон, щедро смоченный чем-то пахучим и жгучим, и провела по шву.   Я зашипела — вернее, попыталась зашипеть. Из горла вырвался хриплый, сдавленный звук, похожий на кашель больной вороны. Ханна не остановилась. Она продолжала тереть, будто оттирала пятно на кухонном столе. — Терпи, — бросила она. — Не в санатории. Я знаю, что не в санатории, старая ведьма, — подумала я. — Но можно же чуть аккуратнее? Она накладывала свежую марлю, придерживая её пальцем, пока второй рукой разматывала бинт. Потом начала заматывать — туго, виток за витком. Узлы всегда завязывала сзади, так, чтобы я не видела, но чувствовала, как каждый кончик бинта перетягивает кожу.     В этот раз она затянула особенно сильно. Я почувствовала, как давит на горло, на шов, на дыхание. Рефлекторно дёрнулась, попыталась отстраниться, вцепилась в её руку — маленькими, цыплячьими пальцами, которые не могли удержать даже ложку, не то что остановить эту женщину. — Н-не надо так, — вырвалось из меня. Вернее, попытка слов. На самом деле получился очередной сдавленный хрип с примесью кашля.    Ханна на секунду замерла. Посмотрела на меня — сверху вниз, как смотрят на жука, который слишком громко жужжит. И прошипела: — Тш-ш-ш. Не истери.    Она затянула узел ещё сильнее. Я почувствовала, как лёгкие сжались. На секунду мне показалось, что я сейчас задохнусь. Но тут же давление ослабло — Ханна поправила бинт чисто механическим движением, без тени извинения. — Всё, — сказала она. — Готово. Собрала грязные бинты в пакет, зашвырнула на тележку и выкатилась в коридор. Даже не взглянув на меня.     Я сидела на кровати, потирая шею — туда, где бинт давил сильнее всего. Ком в горле был не от каши. Противная старуха. Я ненавидела её и боялась. Потому что в этой больнице она была сильнее меня. До вечера я пролежала, уткнувшись в приоткрытое окно, наблюдая за плывущими облаками, за медленно уходящим солнцем.     На третий день после первого визита опеки на порог моей небольшой тюрьмы зашла незнакомая женщина лет сорока. Полная, в тёмно-синем бушлате, из-под которого торчал уголок форменной рубашки. На голове — вязаная шапочка, неуместная в палате, но, видимо, её гардероб не предполагал больничного этикета. В руках она держала планшет и пару синих пакетов. За её спиной маячила медсестра Элли, которая почему-то прятала глаза. — Аннет Морель? — спросила женщина громко, как будто я была глухой или очень далеко. Я кивнула. — Меня зовут Тиффани, я социальный работник из опеки. Тебя выписывают. Собирайся. Я медленно моргнула. Прямо сейчас? Уже?     Тиффани не ждала — она действовала. Не спрашивая разрешения, большими шагами подошла к моей тумбочке, открыла её и взяла вещи: зелёный просторный свитер, чёрные штаны. Кинула их рядом со мной. — Собирайся, давай. Я медленно перевела взгляд с её лица и обратно. Простите, что? Ни «здравствуйте», ни объяснений. Просто ввалились в палату так, будто так и надо. Безобразие.    Я соскользнула с постели, сняла больничную рубаху — достаточно широкую — нарочито медленно. Сложила её на тумбочку, аккуратно, чтобы не помялась. Будто из памяти достала эту вежливость. Тётка недовольно стояла рядом, уперев руки в бока. Я слышала, как она нетерпеливо притаптывает. Ничего, потерпишь.    За всё время в больнице я вела себя как.... послушная кукла? Да, именно так. Но сейчас эмоции вспыхнули, но не нашли выхода из тела. Снаружи я оставалась спокойной, пока внутри горело раздражение. Раздражение поведением этой недалёкой.    Я перевела взгляд на Элли. Та смотрела не на меня — изучала потолок. Я недовольно фыркнула, не издав ни звука. Предательница, даже не предупредила.    Дальше — свитер. Минуту я его рассматривала. Зелёненький, просторный, на груди виднелся рисунок морды кота. Пахло стерильным порошком. Одела его, всё так же медленно. Протянула голову, стараясь не задеть шею, а затем и руки — но те застряли, пришлось дёргать. Штаны оказались велики на три размера. Я затянула пояс, но они всё равно болтались. — Обувайся, — послышался новый приказ от противной тётки. Она кинула мне под ноги старые, потрёпанные кроссовки коричневого цвета. Благодарю вас, о уважаемая! Был бы у меня голос — ответила бы.    Я засунула ноги в кроссовки. Те оказались слегка большеваты, но это не критично. Критично другое — меня выпихивали, как нашкодившего котёнка, даже не спросив, готова ли я.    Шнурки болтались. Я наклонилась, взяла концы в руки и принялась завязывать — нарочито медленно, тщательно, выводя каждый узелок с особым старанием. Тиффани за спиной шумно выдохнула. Я представила, как она закатывает глаза. Терпите, уважаемая. Вы врываетесь в мою палату без стука, командуете как на плацу, а я не могу даже сказать вам, что я о вас думаю. Так что пусть мои шнурки станут вашим маленьким наказанием. Первый бант. Второй. Проверила, не развяжутся ли. — Всё? — голос Тиффани сочился нетерпением.    Я выпрямилась. Посмотрела на неё снизу вверх — глазами, в которых, наверное, читалось всё, что я не могла произнести вслух. Нет, не всё. Но вы всё равно не спросите.    Я взяла с тумбочки синий пакет — свой единственный багаж. Блокнот, ручка, носки, расчёска.  Всё моё богатство. Тиффани уже стояла в дверях, придерживая створку ногой. — Пошли.    Я сделала шаг. Остановилась у кровати. Провела ладонью по холодному металлическому изголовью — прощай, моя трёхнедельная крепость. Трещина на потолке, муха, узкое окно с видом на голубое небо. Я запомню тебя, но не буду скучать. — Чего встала? — Тиффани повысила голос.    Я повернулась и пошла к выходу. Медленно. Специально медленно. Каждый шаг — как маленькая победа. Пусть знает, что я не послушная кукла. Что внутри меня — ураган.    Коридор пах лекарствами и страхом. Я прошла мимо поста медсестёр. Ханна стояла, скрестив руки, и смотрела на меня так, будто говорила: «Скатертью дорожка». Я не отвела взгляда. Посмотрела ей прямо в глаза — спокойно, без вызова, но твёрдо. Прощайте, старая ведьма. Я вас не простила и не забуду. Но вы для меня — пустое место.    Элли пряталась за стойкой. Я заметила, как она крутит в руках шариковую ручку, не поднимая головы. Трусиха. Не нашла в себе сил даже помахать мне на прощание. Я прошла мимо.    Входная дверь распахнулась сама — кто-то изнутри нажал на кнопку. Свежий воздух ударил в лицо, и я на секунду зажмурилась от непривычного простора. Небо. Настоящее. Большое. И серая машина у крыльца. — Садись, — Тиффани открыла заднюю дверцу.    Я забралась внутрь. Сиденье холодное, жёсткое, пахло старой кожей и дешёвым освежителем. Я прижала пакет к груди и уставилась в окно. Тиффани села за руль, хлопнула дверью. — Пристегнись. Я потянулась за ремнём. Пряжка щёлкнула не с первого раза — пальцы скользили по металлу. Но я справилась. Двигатель завёлся. Больница осталась позади — сначала целиком, потом только крыша, потом ничто.    Я смотрела на убегающую назад дорогу и думала: «Хоть бы этот детский дом оказался не хуже, чем больница. А лучше — хоть чуточку лучше». Но надежда, как правило, умирает последней.