Симфония моего сердца

— Какая красивая — через гущу сноведений услышала восторженный шепот девичьего голоса.    Я нахмурилась и перевернулась на бок. Перед глазами нечеткий силуэт. Пытаюсь его развидеть, но нет. Слышу голос, он звал меня. Манил. Но я не могла его разобрать.    Вдруг мужской голос с нежностью четко шепнул: «Кулёма».    Я резко проснулась. Передо мной образ рассыпался и соединился в единое целое. В маленькую девочку передо мной. Черные, густые волосы были собраны в две косички, закреплёнными в бантики. Сама она выглядела немного потрёпано, некоторые пряди выбились из идеальной прически.      Она удивлённо взглянула на меня. — Ой, — шепнула она, а затем улыбнулась. На щеках заалели румянца, подчёркивая бледные веснушки. Красиво. — Прости, я не хотела.    Я смотрела на неё изучающее, заставляя ее ещё больше смутится и отвести карие глаза в сторону. От этого я и  сама смутилась, отвела взгляд в сторону. Наступила неловкая тишина. Промолчав с минуту или более, девочка встала с колен и пригладила зелёный сарафан. — Меня зовут Мэллори или просто Лори, это означает «храбрая», — улыбаясь, прерывая молчание, говорит Мэллори, — Ну или Мэл. А тебя как звать?     Я выдохнула и огляделась. Пакет стоял точно там же, где я его оставила, – на тумбе. Потянулась, ухватилась за ручки и раскрыла. Мэл с интересом наблюдала за мной. Достав блокнот и ручку, раскрывая его на чистом листе, стала аккуратно выводить символы моего имени.    На чистом листе слегка корявым, детским почерком были выведены английские слова. «Аннет»    Мэл взглядывалась в слова и кивнула самой себе. — Красивое имя, — с восторгом произнесла она, и вновь улыбка расцвела на губах, — означает «Милосердие».   Я кивнула и дополнила слова на бумаге: «У тебя тоже красивое имя»     Мэл смущённо хихикнула и горделиво выдернула свой острый носик. — Знаю, я горжусь своим именем, — произнесла она и хмыкнула. Села на матрас, слегка подпрыгивая. Кровать скрипнула. Я поморщилась и придержала шею рукой — больно. Мэл заметила, но ничего не спросила. Только перестала прыгать. — А что у тебя с шеей? — всё же спросила она, кивнув на бинты.     Я вновь взяла блокнот. Говорит правду не хотелось, поэтому написала по-детски глупое оправдание: «Упала».    Мэл с сомнением взглянула на шею, но говорить ничего не стала, только поинтересовалась: — Больно, наверное? Я безразлично пожала плечами. Привыкла.    Вновь наступила тишина. Ни давящая, ни неловкая, а скорее спокойная, тихая. Мэл взглядывалась на вечернее небо, а после повернула голову ко мне. Встала, отряхнула сарафан и ловким движением руки взяла меня за ладонь двумя ручками. Теплые. — Пойдем, покажу тебе столовую, — сказала она, пока я вставала — Скоро ужин. Там дают пудинг. Люблю его.    Я лишь кивнула, раздумывая над другим. Мэл щебетала где-то под боком, создавая приятный фоновый шум. Кто же это был? Кто называл меня «Кулёмой?» А меня ли?      Такие мысли не давали покоя.     Мы вышли в коридор — длинный, с выцветшей зелёной краской на стенах. Лампы под потолком мигали, создавая впечатление, что мы движемся в замедленной съёмке. Где-то вдалеке слышались детские голоса, топот ног, звон посуды. — А вон там игровая комната, — щебетала Мэл, показывая свободной рукой влево. — Но туда пускают только после тихого часа. А вон там кабинет Миссис Миллер. Если тебя туда позовут — не бойся. Она не злая. Просто уставшая. Я кивнула. Уставшая. Здесь все уставшие. Это место высасывает силы.       Мы прошли мимо ряда дверей с табличками. «Спальня 1», «Спальня 2», «Спальня 4». Из-за одной из них доносился детский плач — глухой, надрывный. Кто-то звал маму. Мэл ускорила шаг, крепче сжала мою руку. — Там новенькие, — сказала она тише. — Их недавно привезли. Они ещё не привыкли.    А я — привыкла? Я не знала.  Странная апатия после насыщенного дня не покидало меня. Столовая оказалась большой комнатой с высокими потолками и длинными столами, за которыми уже сидели дети. Кто-то ел, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Воспитатели в синих халатах ходили между столов, разливая по тарелкам суп. — Сюда, — Мэл потянула меня к свободным местам в углу. — Я всегда здесь сижу. Тут Сьюзи не видно, она вон там, у окна.      Я мельком глянула в сторону окна. За столом сидела коренастая девочка с русыми растрёпанными волосами. Она ела ложкой прямо из кастрюли, ни на кого не глядя. Вокруг неё было пусто — никто не хотел сидеть рядом.       Мы сели. Передо мной появилась тарелка с супом — жидким, с плавающими кусочками картошки. Я взяла ложку. Мелкими глотками, как учили в больнице, поднесла ко рту. Глотать было больно, но я терпела.      Мэл ела молча, изредка поглядывая на меня. Я заметила, что она старается жевать медленно, чтобы не смотреть, как я мучаюсь с каждым глотком. Это было… заботливо. — Вкусно? — спросила она, закончив с супом. Я пожала плечами. Вкусно — не то слово. Съедобно — да.     После супа дали пудинг — серую, склизкую массу, которая больше напоминала кисель, чем десерт. Мэл съела свою порцию с удовольствием, облизывая ложку. Я отодвинула тарелку — не могла заставить себя проглотить это. Да и рана на горле не дала бы. — Ты не будешь? — удивилась Мэл. — Жалко же. Я могу доесть. Я слабо улыбнулась и подвинула ей свой пудинг. Её глаза сверкнули, и она поблагодарив, принялась с удовольствием хомячить второй пудинг.     Я смотрела на неё и думала: Она не знает, что мне всё равно. Я не помню вкуса сладкого. Может, в той, прошлой жизни я его любила. А может, и нет.      После ужина мы вернулись в спальню. Другие девочки уже расходились по кроватям. Мэл помогла мне застелить постель — простыня была мятая, одеяло тонкое, но это было лучше, чем ничего. — Ложись, — сказала она, похлопав по подушке. — Завтра рано вставать. Утром зарядка, потом завтрак, потом занятия. Я тебя разбужу.     Я кивнула и легла. Мэл укрыла меня одеялом, поправила край у подбородка, стараясь не задеть бинты. — Спокойной ночи, Аннет, — прошептала она и пошла к своей кровати.      Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. В голове крутилось то слово — «Кулёма». Оно не было английским. И не французским. Откуда-то из глубины, из того тёмного угла, где пряталась моя настоящая память, пришло ощущение: это слово — ласковое. Его говорят тому, кого любят. Бабушка — внучке. Мать — дочери. Но моя мать не могла говорить ласково. Значит, это не она. Кто же?      За окном темнело. Где-то лаяла собака. А я лежала и ждала сна, который унёс бы меня в то место, где всё было правильно. Где у меня было имя. Где меня называли Кулёмой. Сон пришёл не сразу. Я провозилась еще немного, прежде чем Морфей увез в страну Сновидений. И во сне снова был тот голос. Мужской. Тёплый. С лёгкой хрипотцой. — Кулёма ты моя… — шептал он. — Спи, маленькая. Спи. А я спала. И впервые за долгое время — спокойно.