𝐽𝑜ℎ𝑛, 𝐼 𝑙𝑜𝑣𝑒 𝑦𝑜𝑢. 𝑂𝑛𝑙𝑦 𝑦𝑜𝑢.

— Я люблю тебя, Джон. Я смотрю на него, а он на меня, и между нами в одно мгновение меняется совершенно все. — Я тебя тоже, — изумленно отвечает мой друг, и я не могу сдержать счастливых слез, словно девчонка. Джон тут же подбегает ближе ко мне и заключает в объятия, а я чувствую на своих щеках поцелуи. От растерянности я начинаю смеяться, а Джон целует меня прямо в ухо. Моя рука поднимается выше, и вот и глажу его по мягким каштановым волосам. Он ластится точно кот и целует меня в губы. Это происходит так естественно, что я даже и не замечаю этого, все еще продолжая улыбаться. Но когда маленьких прикосновений к губам становится мало, я прикрываю глаза и позволяю Джону идти дальше. Его руки зарываются в мои короткие волосы, а я усиливаю хватку, прижимая таким образом ближе. Его язык ощущается во рту невероятно приятно, я могу пересчитать его зубы. Наша слюна смешивается в одну — и я понимаю, что лучше в моей жизни больше ничего не будет. Люблю. Я люблю этого человека. И моя любовь к нему безгранична. И какая разница, если он тоже мальчик. И какая разница, если появятся девушки. И какая разница, если наша группа станет слишком популярной для любви. Я ведь люблю его. Как хоть что-то может нам помешать? — Я сделаю все для тебя, если ты будешь открыт ко мне, все что угодно, все, что ты захочешь. Когда мы поем в унисон, я прижимаюсь плечом к горячему плечу Джона и вижу, как его губы расходятся в улыбке во время пения. Огонёк чистого счастья блестит в моих глазах, а ресницы трепещут в смущении. — Все что угодно для тебя, несмотря на все опасности. Я буду с тобой, если ты будешь верен мне. Прокуренный воздух выглядит картиной — сизая дымка повисла вокруг наших голов, а при вздохах ощущается родной запах табака. Наши глаза полны искренности, восторга и юности. Мой близкий друг Джордж стоит напротив нас с Джоном, и я не могу сдержать своего веселья. Веселья, которое дала мне жизнь тем, что свела меня с этими двумя людьми. В этот момент я понимаю, что не хочу, чтобы этот миг заканчивался. Монотонный, спокойный ритм гитар, гармонирующие голоса и мои подпевки; обволакивающее табачное облако, два микрофона напротив, звукорежиссёр, скучающе следящий за процессом; Джон, стоящий вплотную ко мне и знающе подмигивающий. Его взгляд, блестящий миндалью; глаза, обрамлённые длинными ресницами, что светятся золотом. Я смотрю на него с обожанием, но ничего не могу с этим сделать. Я понимаю, что, возможно, наша встреча была неизбежна и ещё раз благодарю мир за это. — У тебя такие горячие руки… И кажется, что больше моих. — А давай проверим. Джон, до этого лениво развалившийся на кровати с блокнотом в ногах и дававший мне выводить на своей ладони узоры, сел, перехватив мое запястье. Я заметил, что то практически поместилось в его кулак, и краска незванно прилила к мои щекам. Это не скрылось от цепкого глаза Джона, ведь тот мало того, что умел замечать все на свете, сейчас был ещё и в своих роговых очках. Так что, он ухмыльнулся и с ещё большим энтузиазмом принялся за свою задумку. Открыв мою руку ладонью вверх, он сначала провёл по ней пальцами, будто примеряясь, а затем положил свою ладонь ровно на мою. — Смотри-ка, у меня и впрямь больше! Джон поднял обе наши руки и закрутил, будто хвастаясь. — Макка, ты что у нас такой хрупенький! Какой из тебя мужчи-ина! Джон схватил меня за щеки, оттягивая кожу. Я от этого сморщился, чем еще больше прежнего рассмешил его. — Мужчина, но не мужчина! Посмотри на моську на свою, какая-ж ты мужчина, Макка, барышня ты! — он тыкнул меня в нос, а я отбрыкнулся в обиде. — Ну ты что? — Джон приблизился ко мне уже без былой игривости, а тон его понизился в несколько раз, звуча более чутко и аккуратно. Я понял, что сам надул губы, как настоящая девица. Да что со мной не так? — Все с тобой в порядке, дорогой, я же просто шучу, — Джон нежно огладил мою голову, а я удивился, что не заметил, как произнёс свой вопрос вслух. Хотя я бы не удивился, если бы Джон умел читать мои мысли. Возможно, я бы даже этого хотел. Слишком много бывает чересчур страшно и сложно сказать. — Ну иди же сюда, Макка, давай, — я не смог больше стоять перед этим ласковым напором и развернулся. Джон заманивал меня к себе, и я окончательно сдался, послушно падая ему в руки. — Вот и умница, — Джон мягко поцеловал меня в макушку, и я ощутил себя в точности девчонкой. — Поли, это неплохо, что ты не совсем похож на других пацанов, я никогда не скажу тебе злого слова, поверь мне, — голос Джона все еще звучал хрипло и тихо, упираясь мне в волосы. — Я люблю тебя таким, какой ты есть, а не за то, какие у тебя ладони, понимаешь меня? — Я невнятно угукнул, и Джон прижал меня ближе, — Такой, какой есть, значит за твой ум, за твою душу, харизму, умения и отношение. Пол, ты правда мне нравишься со всеми своими включающими. Он поднял меня, нежно беря за лицо, и я не смог найти подходящих слов. Ведь слова Джона тронули меня до глубины души, рассекая мое сердце вдребезги, чтобы те могли склеиться вновь, но уже вместе с джоновским. Чтобы у нас было одно сердце. Навсегда и на двоих. Джон нежно и трепетно мне улыбнулся, поправляя прядку чёрных волос на моем лбу. А затем прижал к себе для поцелуя, накрывая мою нижнюю губу своими мягкими розовыми, моими любыми. Он гладил меня по спине, нежно очерчивая линию от лопаток и по всему позвоночнику. Я сжимал его за футболку где-то на животе, мечтая оказаться ещё ближе. В его руках. Теплых, горячих, тех, которые оберегали меня и оказались больше моих. С огрубевшими пальцами от постоянных мозолей, зарабатываемых вечной игрой на гитаре с жёсткими железными струнами. С мягкими ладонями, исчерченными неизвестными линиями, которые я почти уже знаю наизусть, ведь Джон так часто дает мне посидеть, держа их. Я люблю их и люблю человека, чьими они являются. Ведь он такой, какой он есть на самом деле. Всегда. Никогда не строит масок, никогда не закрывается от меня, никогда не делает мне по-настоящему больно. Он понимает меня, как никто. Он является тем, кем должен. Таким — с грубыми шутками, жестоким сарказмом в голосе, желанием командовать, желанием быть любимым и любить. Он такой — и я люблю его, каким бы он ни стал дальше. Он не сможет изменить мои чувства к нему. Никогда. Ведь мы всегда на одной стороне, мы понимаем друг друга и всегда верны, независимо от пташек. Его губы на моих — самое малое, за что я могу благодарить Джона. Когда мы ложимся спать, я могу бесконечно смотреть на Джона. Я могу с дотошной точностью запомнить каждую мелкую морщинку на его лице. Каждую складку на коже, каждую родинку, каждый волосок. Я вижу обветрившуюся кожу на его губах, рот слегка приоткрыт, из него доносится еле ощущаемая струйка горячего дыхания. Длинные пушистые ресницы в спокойствии покоятся на розовых щеках, совсем незаметно подрагивая во сне. Я знаю это лицо наизусть. И оно мне нравится. Я считаю его идеальным. Такое запоминающееся, интересное, любимое, Джона. Я люблю эти широкие брови, люблю эти лисьи глаза медового цвета, в которых и живёт самая настоящая душа Джона, вся его жизнь, её боль и радость. Люблю заострённый к низу, словно могучий клюв, нос. Такой прямой и правильный. Другого у Джона и быть не могло, ведь он же Джон. Без него он не он. Ведь каждая родинка составляет Джона, составляет его внешнее сердце. Я люблю каждое. — Люблю, — произношу я вслух одними губами. Джон не просыпается, и я в сладости наконец могу закрыть глаза, не стирая любящей улыбки с лица. Джон, я люблю тебя. Только тебя.