От яблони до трона

Август 1817 года. Санкт-Петербург. Свадьба великого князя Николая Павловича и великой княгини Александры Фёдоровны прошла с той пышностью, которая полагалась событию государственной важности. Церковь, венцы, слёзы матери, суровая торжественность Александра, скучающее лицо Константина — всё смешалось в воспоминаниях гостей в один сверкающий, шумный день, а потом наступила тишина. Молодые переехали в Аничков дворец, подаренный императором, и начали обустраивать свою, собственную жизнь. Николай, наконец, мог чертить до ночи, не боясь материнского неодобрения. Александра, избавившись от придворного этикета, бродила по комнатам в домашнем платье, читала книги и учила русский с утроенным усердием. Они были счастливы. По-своему, как умеют только молодожёны. Неуклюже, но искренне. Жуковский, наблюдавший за этим с почтительной отстранённостью. Он искренне был рад за Николая, за то, что тот наконец обрёл свой дом. Он каждое утро приходил к Александре на уроки, они разбирали падежи, читали Карамзина, смеялись над забавными оборотами русского языка, но что-то безудержно тяготило его душу. — Василий Андреевич, вы сегодня какой-то туманный, — заметила Александра однажды, откладывая тетрадь. — Опять не спали ночью? — Ваше Императорское Высочество, я поэт. Поэты всегда не спят ночью, — отшутился он. — Или думают о ком-то, — мягко заметила она, глядя на него с той всепонимающей теплотой, которая иногда пугала его своей проницательностью. — Я думаю о вашем муже, — неожиданно для себя признался Жуковский. — О том, как он теперь командует своим батальоном. О том, не слишком ли много чертежей скопилось на его столе. О том, — он помолчал, — счастлив ли он. — Счастлив, — твёрдо сказала Александра. — Я за этим слежу. Но, — она лукаво прищурилась, — я думаю, ему не хватает ваших разговоров. Он стал слишком много молчать. — Молчание иногда полезно, — улыбнулся Василий. — Особенно для великого князя. — Для великого князя — да. Для Николая — нет, — отрезала она. — Приходите сегодня вечером. У нас будет небольшой приём, а потом — останемся только мы трое. Я велю подать чай в малую гостиную. — Боюсь, не смогу, — Жуковский развёл руками. — Меня пригласила княгиня Голицына. Обещал быть. А отказывать хозяйке, которая славится своим умом и красотой, как-то неучтиво. — О, Авдотья Ивановна! — Александра мечтательно закатила глаза. — Передавайте ей привет. И, Василий Андреевич, — она вдруг хитро улыбнулась. — Неужели это предстоящий вечер у княгини вызывает в вас такой трепет? — Трепет? — улыбнулся Жуковский. — Скорее, лёгкое сожаление. Мне так нравится здесь, в вашей гостиной, что покидать её даже на несколько часов кажется неоправданной потерей. — О, вы льстец, Василий Андреевич, — рассмеялась Александра. — Но я вам верю. И знаете, Николай тоже скучает, когда вас нет. Он сегодня опять весь день в мастерской, создаёт какой-то невероятный механизм. Говорит, что к зиме хочет закончить проект разводного моста. Я ему сказала: «Сначала построй мост между нашими спальнями, чтобы я могла видеть тебя чаще». Жуковский рассмеялся вместе с ней. — А он что? — Он сказал, что мост — это слишком просто. Он хочет проложить подземный ход, чтобы ходить ко мне тайно, как настоящий заговорщик, — Александра покачала головой. — Мой муж — невозможным человек. Но я его за это и люблю. Она помолчала, потом добавила мягко: — не грустите. Всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы всё было хорошо. Он поклонился, не зная, что ответить. Александра Фёдоровна была умнее, чем казалась, и добрее, чем могла бы быть. *** Салон княгини Голицыной собрал у себя половину Петербурга. Золотые залы её особняка на Большой Морской сияли огнями, сквозь открытые окна лилась музыка, а в гостиных уже толпились дамы, дипломаты, военные и, конечно, литераторы. Воздух был густым от духов, острот и предвкушения. У парадного входа трое молодых людей чуть замешкались, пропуская дам. — Саша, ну что ты как не свой? — Пущин поправил воротник сюртука и с беспокойством оглядел друга. Александр Пушкин, в потёртом, знавшем лучшие годы сюртуке, стоял, сунув руки в карманы, и смотрел в сверкающие окна особняка с выражением мрачной обречённости. — А чего мне быть своим? — буркнул он. — Меня никто не звал. — Как это не звали? — возмутился Данзас. — Мы звали. Пригласительный для тебя достали. Этого достаточно. — Ты сейчас точно обо мне? О коллежском секретаре в потёртом сюртуке. Кому я нужен? — Ты — поэт, — отрезал Пущин. — А поэтов здесь любят. Особенно если они талантливы. — А ты, брат, талантлив. Даже слишком, — усмехнулся Костя. — Так что забудь про сюртук. Идём. Они вошли. В вестибюле было шумно и людно. Пушкин озирался по сторонам, чувствуя себя не в своей тарелке. Данзас, напротив, ощущал себя как рыба в воде — он уже успел перекинуться парой слов со знакомыми офицерами и теперь подмигивал другу, указывая на группу смеющихся девушек в углу. — Саш, гляди, какие душки! Идём, представлю. Пушкин, в котором мгновенно проснулся азарт и страсть к дамскому обществу, уже шагнул в их сторону, но Ваня успел его перехватить за локоть. — Стой! Смотри! Он указал в сторону Бронзового зала. Там, в окружении почтенных господ, стоял Василий Андреевич Жуковский. В белом фраке, с атласным галстуком, он читал стихи. Голос его звучал негромко, но проникновенно: Я знаю: будет добрым пир В небесной стороне; Там буду праздновать и я; Там место есть и мне. Закончив, он скромно опустил голову, принимая аплодисменты. — Оставьте, не стоит… — кокетливо отмахнулся он, но в голосе его слышалось удовольствие. — Это всего лишь наброски. — Василий Андреевич, вы скромничаете! — воскликнул кто-то из толпы. — Это настоящая поэзия! — Поэзия, — поправил Жуковский, — она и есть поэзия, а я всего лишь её служитель. И, кстати, не самый главный. Он рассмеялся, и смех его тут же подхватили окрудаюшие. Пущин, увлекая за собой Пушкина, пробился поближе к поэту. — Великолепно! — воскликнул он, когда шум немного стих. — Василий Андреевич, позвольте поздравить с назначением! Обучать великую княгиню — это большая честь. А… Иван Пущин. Помните меня? Жуковский обернулся. Взгляд его скользнул по лицу Пущина, задержался на мгновение, но не выразил узнавания. — Нет, — вежливо сказал он. — Но благодарю. Волею Божьей. — Я хотел представить вам своего друга, — продолжал Пущин, слегка растерявшись от того, что его не признали. — Он тоже поэт. Александр Пушкин. Жуковский перевёл взгляд на Пушкина. Мгновение он рассматривал его — этот потёртый наряд, этот дерзкий взгляд из-под насупленных бровей, эту странную смесь робости и вызова на лице. И что-то шевельнулось в его памяти. — А, да, — протянул Жуковский, чуть прищурившись. — Не тот ли Пушкин, кем восхищался покойный учитель наш Державин? — Он продолжал раскланиваться с подходящими поклонниками, но взгляд его оставался на юноше. — И что вы? Ещё пишете? Пушкин открыл рот, но Пущин опередил его. — Он пишет поэму! — выпалил Иван с таким жаром, словно это была его собственная заслуга. — Поэму? — Василий усмехнулся, и в усмешке его не было насмешки, скорее любопытство. — Какая амбиция! Прочтите! — Я только начал, — замялся Пушкин. — У лу… Он не закончил. В зал, подобно кораблю под всеми парусами, вплыла хозяйка вечера — княгиня Авдотья Голицына. В диадеме, украшавшей светлые локоны, в небесно-голубом платье, открывающем изящные плечи, она сразу и безраздельно завладела вниманием. Даже Жуковский не мог тягаться с ней эффектностью, да и не стремился. Александр, заворожённый, сделал шаг вперёд, чтобы прочесть всё же начало поэмы, но какой-то кавалер, стоявший рядом с княгиней, обернулся и бросил с усмешкой: — Не сейчас, молодой человек. Здесь не лицей. Пушкин вспыхнул. Глаза его сверкнули. Он уже открыл рот, чтобы ответить мужчине колкой остротой, но подоспевший Данзас удержал его. А в следующий миг, перекрывая шум толпы, привлекая внимание всего зала он начал читать, глядя княгини прямо в глаза. Не «Руслана и Людмилу», не лицейские вирши, а нечто — совершено другое, то, что держал в себе, то, что бродило в нём последние месяцы, когда он сидел в своей канцелярии и смотрел в окно на петербургскую скуку. Беги, сокройся от очей, Цитеры слабая царица! Где ты, где ты, гроза царей, Свободы гордая певица?.. Голос его сначала дрожал, но с каждым словом набирал силу. Он читал о свободе, о власти, о нетерпимости к цензуре, о том, что возможно уже завтра принесёт ему неприятности. Но сейчас ему было всё равно. Он читал, и зал затихал, слушая. Даже княгиня Голицына, привыкшая быть центром внимания, замерла, не сводя с юноши глаз. Когда он закончил, в зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты. От княгини. От всей толпы. От Жуковского. Громкие, искренние. Кто-то из литераторов закричал «браво!», и Пушкин, красный, с горящими глазами, растерянно оглядывался, не веря, что это всё — ему. Жуковский стоял в стороне, прислонившись к косяку, и улыбался. Он смотрел на этого взъерошенного юношу и думал: «Мальчик и правда талантлив. И дерзок. И, кажется, не знает, что такое страх». Мысль о Николае пришла сама собой. «И правда похожи. Даже не знаю, кто бы из них победил в дуэли дерзости». Когда шум немного утих, Жуковский нашёл Пушкина на балконе. Тот стоял, облокотившись на перила с бокалом шампанского, и смотрел на ночной город. — Вы молодец, — сказал Жуковский, подходя. — Правда эти строки могут вам ещё и аукнуться. Пушкин обернулся. Робость, которая была в начале вечера, куда-то испарилась. На смену ей пришла уверенность, порождённая недавним успехом. — А что? Мне писать о розах и соловьях? — спросил он с вызовом во взгляде. — Пока вокруг — кипит жизнь? Пока люди задыхаются под гнётом высших мира сего? — Вы правы, — неожиданно согласился Жуковский с доверительное улыбкой. — Видимо возраст делает меня трусливее. — Так каково ваше мнение? — не удержался Пушкин. — Что вы скажете мне? Как учитель — ученику? Жуковский усмехнулся. — Я скажу: пишите. Пишите, что велит сердце. Но не забывайте, что за каждым вашим словом может прийти не только слава, но… цепи. Поэтому пишите, пока у вас ещё есть время. — А если не будет? Если закончится? — с внезапной горячностью спросил Пушкин. — Если завтра меня сошлют в какую-нибудь глушь? Или запретят писать? Что тогда? — Тогда, — сказал Жуковский, и в его голосе прозвучала та самая мягкая, но твёрдая уверенность, — тогда вы всё равно будете писать. Потому что поэт не может не писать. Это не профессия, Александр Сергеевич. Это зов души. Пушкин смотрел на старшего литератора, и в его глазах постепенно гасла дерзость, уступая место чему-то другому — почти благодарности. Пушкин хотел что-то ответить, но не успел. В дверях балкона показался Пущин. — Саша! Ты здесь! А мы тебя обыскались. Данзас уже кого-то на дуэль зовёт, думает, что тебя похитили. — Иду, — крикнул Пушкин, но на пороге обернулся. — Василий Андреевич… Спасибо. За… то, что сказали правду. — Правда, — усмехнулся Жуковский, — это, Александр Сергеевич, самое редкое, что можно услышать при дворе. Так что цените её, когда встречаете. Даже если она вам не нравится. Пушкин рассмеялся. — А мне нравится! Я, знаете ли, человек прямой. Как штык. — Как штык? — Жуковский невольно улыбнулся. — Это вы кому-то другому будете рассказывать, а мне — лучше стихи приносите. Я прочту. — Обязательно! — пообещал Александр и, схватив Ваню под руку, исчез в шумном зале. Жуковский остался на балконе один. Он смотрел, как внизу, на набережной, горели фонари, как по Неве скользили лодки, как вдали, на Васильевском острове, зажигались окна. «Мальчик и правда талантлив, — подумал он. — Дерзок, горяч, неосторожен. Как кто-то другой, кого я знаю. Только тот — в мундире и с циркулем в руке, а этот — вооружён стихами и пером. И оба они не знают, что такое страх». Он шагнул с балкона в зал, где всё ещё гремела музыка, звенели голоса и где кто-то уже, наверное, искал его, чтобы представить очередному поклоннику поэзии. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место и великому князю, и его юной жене, и дерзкому лицеисту, и старому поэту, который всё ещё надеялся, что у всех них будет счастливый конец. Как в балладе, которую он когда-то написал.