Каждую ночь

— Ну и жара сегодня, да? Развалившийся в тени крыльца рыжий кот дёргает ухом, не открывая глаз. Соседи говорят, он уличный, ночами неизвестно где пропадает, а днём ходит по домам — у кого поест, у кого вздремнёт. Джон старается припасать для него рыбу, но на этой неделе он на рынок ещё не ходил, так что сегодня — увы. Кот, впрочем, и без рыбы выглядит исключительно довольным жизнью. Джон тоже с радостью развалился бы в тени — не крыльца, конечно, но густой кроны дубов, к которым подвешен гамак; но сперва нужно натаскать воды из колодца и полить сливу, абрикос, смородину, высаженный вдоль забора шиповник, окружившие дом ирисы и георгины… Сад не слишком аккуратный, всё растёт вразнобой, но какие его годы, захочет — пересадит. Небрежно закатав рукава рубахи, Джон надевает широкополую шляпу (хоть какая защита от жгучего солнца лучше никакой) и, подхватив лейку, идёт к колодцу. Даст бог, от этой жары никого не хватит удар и после работы удастся подремать в гамаке: быть единственным на деревню врачом почётно, но о личной жизни можно забыть. Впрочем, у Джона её и нет — только сад, уличный кот, библиотека, под которую в доме отведена отдельная комната, и то и дело настигающие мысли о переезде на север, где каждое, без исключения, лето не будет пытаться его убить. Но ему нравится здесь, в маленькой деревне в глубине страны, где ничего не происходит, лишь одинаковые дни сменяют друг друга, и потому никто сюда не стремится. Это глупо: затеряться в большом шумном городе гораздо проще, там и внимания на тебя не обратят, но… пока Джон теряться не хочет. Однажды придётся уехать: слишком долго оставаться на одном месте — вызывать ненужные вопросы; и тогда, может быть, он выберет шум и толпу. Но, пожалуй, ещё лет двадцать-тридцать тишины у него есть. Продремав в гамаке до позднего вечера, Джон едва не упускает новость, взволновавшую деревню: в дом на центральной улице, годами пустовавший и выкупленный неизвестно кем пару месяцев назад, въехал епископ. Ах, что такой высокопоставленный человек забыл в их краях? По вкусу ли ему будет здешнее однообразие? …Дело точно не в Джоне: он был предельно осторожен, ничем себя не выдал, с чего бы Церкви открывать на него охоту и уж тем более посылать с этой целью епископа? Сколько тому лет, небось не меньше шестидесяти? В таком возрасте едва ли до охоты. Но сердце — если предположить, что у Джона оно есть, — всё равно не на месте, и потому ночью он стаей летучих мышей подбирается к дому епископа и заглядывает в единственное светящееся окно, на втором этаже. Епископ, с ногами забравшись в кресло, читает книгу; его длинные тёмные волосы собраны в небрежную косу, лицо почти не тронуто морщинами — разве что на лбу, и пальцы, о, какие у него изящные пальцы! Нет, ему не шестьдесят — лет тридцать-сорок, и, судя по расслабленной позе, приехал он отдыхать. Значит, можно и самому расслабиться. Подняв голову от книги, епископ замирает и, ловко выбравшись из кресла, открывает окно. — Летучие мыши! Не знал, что вы здесь водитесь! Джон, шарахнувшись в сторону — как шарахнулись бы, наверное, настоящие мыши, — скрывается в темноте. …А голос у него тоже приятный, по крайней мере для искажённого мышиным восприятием слуха.

***

Хочешь сойти за человека — будь добр вести себя как человек, особенно в маленькой деревне, где на виду почти каждый твой шаг. Поэтому с утра, пока не разошлась жара, Джон отправляется на рынок очень по-человечески купить еды, и там они с епископом и знакомятся. — Доброе утро! Не видел вас раньше; вы, должно быть, новый владелец дома на центральной улице — двухэтажного, с четырёхскатной крышей? — Верно, я приехал вчера. Пьер Кошон, епископ… впрочем, неважно, здесь я хотел бы забыть о формальностях. — А я Джон Тэлбот, местный врач. О формальностях Пьер Кошон, может, и хотел бы забыть, вот только епископский перстень надел — умышленно или по привычке, не так важно. При рукопожатии он обжигает ладонь, Джон еле сдерживает сдавленное шипение и поспешно скрывает расцветающий ожог. Придётся перевязать и говорить всем, что порезался во время работы в саду: заживают эти ожоги даже по вампирским меркам отвратительно долго. Спасибо, что Пьер Кошон здесь не в статусе епископа: скрыть опалённые губы едва ли удалось бы. Помимо сыра, солонины и печенья (на случай гостей) Джон покупает рыбу, так что кота, заглянувшего после обеда, ждёт пир. Заглядывает, впрочем, не только он: пожилая Матильд из дома напротив, пожаловавшись на головокружение («Я понимаю, погода и возраст, но всё же…»), напрашивается вначале на осмотр, а затем на чашечку кофе. Джон не возражает: он привык к людям, к их любопытству, к тому, что при каждом переезде нужно придумывать новую биографию, ведь это будет первым, о чём расспросят. Да и хочешь сойти за человека — веди себя как человек: общайся с соседями, делись новостями якобы от братьев и сестёр, жалуйся на здоровье (даже врач имеет на это право) и, накрывая на стол, не забывай про себя. Поэтому кофе Джон варит на двоих. К счастью, Матильд поглощена обсуждением епископа и не замечает, что ни печенье на тарелке Джона, ни кофе в его чашке не убывают. Он мог бы есть человеческую еду, но от неё не прибавляется сил и вдобавок тяжелеет в желудке, поэтому своих гостей Джон отвлекает разговорами, а сам от любых приглашений отказывается под предлогом специфической диеты — ничуть при этом не солгав. …Епископом Матильд уже очарована (всего-то день спустя) и выражает надежду, что он отправит отца Жюля на заслуженную пенсию, а вместо него кюре станет какой-нибудь очаровательный молодой семинарист, «не такой упёртый, как этот баран!» Джон со смехом соглашается, что идея хороша. Ночью, ведомый уже не страхом — любопытством, он вновь прилетает к дому епископа и вновь застаёт его читающим в кресле. Интересно, что это за книга, найдётся ли такая в домашней библиотеке? Впрочем, с чего бы епископу, ищущему уединения, обсуждать прочитанное с ним — деревенским врачом? Но вот поговорить с летучими мышами он, кажется, не против: отложив книгу, приоткрывает створку и садится на край подоконника. — Здесь было ваше гнездо? Или вы, подобно мотылькам, летите на свет, а во всей деревне только я не сплю в такой час? Или вы не те мыши, что прилетали вчера, это лишь совпадение, а мне почему-то хочется думать, что случайности не случайны?.. Сегодня его волосы собраны в низкий хвост, поверх сорочки накинут тёмный халат (в мышином облике Джон не слишком хорошо различает цвета), и широкий рукав сползает почти до локтя, когда епископ — просто Пьер Кошон — протягивает руку к мышиной стае. И не боится, что ему пальцы откусят? Джон, конечно, не откусывает, лишь облетает — всей стаей — вокруг руки, задевая ладонь кончиками крыльев, и вновь скрывается в темноте. — До следующей ночи! — прощается Пьер Кошон. И смеётся, уверенный, должно быть, что его никто не слышал.

***

С приезда Пьера проходит две недели, и… нет, они не начинают говорить чаще: что общего у епископа и врача? Так, перекидываются парой вежливых фраз на рынке, да ещё, случается, кивают друг другу с разных сторон забора: когда Пьер, прогуливаясь, застаёт Джона в саду или когда Джон, прихватив инструменты, отправляется на зов нуждающихся и проходит мимо дома Пьера. …Но это как человек с человеком, ведь каждую ночь Джон в облике стаи мышей прилетает к окну на втором этаже и каждую ночь Пьер садится на подоконник и, глядя на полное звёзд небо, на запущенный, заросший сад под ногами, рассказывает — как с детства хотел посвятить себя Церкви, как упорно шёл по этому пути и в довольно молодом возрасте стал епископом, как сейчас… О, сейчас он столкнулся с кризисом веры, поэтому взял отпуск и приехал сюда, где его никто не знает, а значит, можно отложить книгу прежней жизни и притвориться, что начал с чистого листа. «Хотите, научу, как исчезнуть для всех и действительно с чистого листа начать? Не уверен, правда, подойдут ли мои советы людям, но проблема человеческой природы решается так легко…» Джон этого, конечно, не говорит. Джон вообще ничего не говорит: голосовые связки летучих мышей не приспособлены к общению с людьми. Благодаря заполученной порции крови («Кровопускание — лучшее средство от головокружения, я на себе опробовал!») ожог почти затянулся. Сняв повязку, Джон воодушевлённо пересадил смородину и заодно вкопал саженец вишни, привезённый в начале недели из города. Пусть плодовые деревья и кусты растут вперемежку, по крайней мере пока не захочется иного. Не приобрести ли, например, крыжовник?.. — Доброе утро, Джон! Обернувшись, Джон приподнимает шляпу: — Доброе утро, Пьер! Гуляете? — На самом деле я к вам, — признаётся Пьер, сцепив пальцы в замок. — У меня, вы видели, сад совсем зарос, и я даже не знаю, с чего начать, чтобы в порядок привести; а вы, как ни взгляну, увлечённо работаете… Вот и подумал: может быть, расскажете новичку, как за дело взяться? — С превеликим удовольствием! — мурлычет Джон. И, отперев калитку, кланяется: проходите, прошу; хотя уж Пьер в приглашении вряд ли нуждается. С соседями они часто обсуждали, что высадили в этом году и что думают высадить позже, что выросло, а что пока нет, насколько крупны плоды и как отгонять птиц, на них покушающихся. Но неопытному Пьеру Джон рассказывает о саде иначе. Когда приобрёл этот дом, здесь росли только дубы. Первый, сливовый, саженец подарили на новоселье соседи, и он подумал: какая глупость, никогда не хотел ковыряться в земле! — но всё же посадил. Потом была смородина, купленная из уважения к девчонке, громогласно её продававшей. Потом — шиповник: из-за красивых цветов; вслед за ним ирисы и георгины. Абрикос тоже достался от соседей — в благодарность за спасённого сына (хотя рана, полученная во время игры, была неглубокой, даже зашивать не пришлось, просто крови вытекло пугающе много — а Джон, по счастливой случайности оказавшийся рядом, поспешно обработал и перевязал). И вот, смотрите, сегодня посадил вишню; надеюсь, приживётся! Потом Джон показывает инструменты: для выпалывания сорняков, для подрезания веток, для высадки растений, для уборки опавших листьев и принесённого ветром мусора. Пьер не просто слушает — записывает и, кажется, даже зарисовывает в блокнот. — Хотите, помогу закупиться инвентарём? И можем вместе осмотреть ваш сад и наметить план действий. В глазах Пьера — странное чувство, нечто среднее между благодарностью и нежностью. — Вы мой спаситель, Джон. После такого расстаться не выпив кофе — нет, невозможно! Кофе Джон варит со специями: палочка корицы, немного куркумы. Сам пробовал давно и лишь полглотка, но людям обычно нравилось, так что, хочется верить, Пьеру понравится тоже. А к кофе — хлеб, сыр, немного солонины, обычный для его дома набор продуктов. Бывай гости чаще, покупал бы молоко, а так — только зря переводить, тем более кот от молока отказывается. …А может быть, теперь они с Пьером начнут общаться как человек с человеком? Заманчиво пахнуть кофе начинает ещё до закипания, Пьер явственно принюхивается, но ничего не говорит — дожидается, когда Джон накроет стол на веранде, несмотря на возражения помогает отнести туда еду и, наконец сделав глоток, заключает, кажется, удивлённо: — Это вкусно. — Гадостью не стал бы вас поить! — смеётся Джон. И, поколебавшись, тоже пробует — по-настоящему, не притворяясь. И правда вкусно. Даже жаль, что больше пары глотков пить не следует. Осмотреть сад они договариваются после обеда, когда спадёт жара. Опустив на крыльцо блюдце с рыбой — стоило отнести в дом посуду, как кот, заслышав, видимо, звон тарелок, соткался буквально из воздуха и начал требовать положенное угощение, — Джон обещает: — Заодно поймём, какие инструменты нужны, чтобы лишнего не накупить, и я вас отведу к проверенному человеку. А пока, может быть, снова подремать в гамаке, накрыв лицо шляпой: на свежем воздухе, в тени дубов, жара переносится легче, чем в доме, где уже сейчас душно. Будь у него второй гамак, предложил бы Пьеру; хотя нет, пожалуй, они недостаточно хорошо знакомы для таких предложений. — Вы святой, — серьёзно говорит Пьер. И делает то, что сделал бы на его месте любой священник: перекрещивает Джона на прощание. …О, Джон пытается, изо всех сил пытается сдержаться, и целых две секунды ему удаётся сохранять человеческий облик! Но невозможно лгать перед символом Господним — и он рассыпается стаей летучих мышей; и взмывает над крыльцом, над ошарашенным Пьером, над крышей, ведомый инстинктивным желанием сбежать. Немедленно. Прочь. Бросить сад, и дом, и библиотеку, и кота — всю прежнюю жизнь. Нет её, прежней жизни, рассыпалась вместе с ним, потому что Пьер — о, Пьер епископ, Пьер всем расскажет, обязан рассказать, и тогда вся деревня: и Матильд, и когда-то спасённый Эжен, и продающий инструменты Шарль, и Мари, у которой Джон не так давно принимал роды, и Жан, и Жаклин, и Клод — все они вооружатся вилами, изловят его, отрубят голову, вгонят в сердце осиновый кол, закопают за кладбищенской оградой, накроют могилу железной решёткой, чтобы он, упырь, не вздумал встать. Джон не знает, как убивают вампиров, Джон не знает, как их хоронят, — и не хочет узнавать. Прочь, прочь, прочь! …Но Пьер поднимает голову, и нет на его лице страха, и он протягивает руку, как протянул во вторую ночь, и нет, нет, нет на его лице страха. Все мышиные сердца, чудится, стучат в унисон. Это что же, нужно что-то решить?.. Джон спускается медленно, недоверчиво, обращается человеком; ноги не держат, приходится сесть на крыльцо. Смотрит на Пьера снизу вверх — не с мольбой, вопросительно: вот он я, мертвец, упырь, нечистая сила, что вы сделаете со мной теперь? Пьер смотрит в ответ — долго, невыносимо долго для того, кто хотел бы созвать всю деревню и убить. — Это, значит, вы прилетали ко мне каждую ночь? — Я, — покаянно кивает Джон. Доевший рыбу кот запрыгивает на колени, сворачивается клубком. Джон машинально гладит уши, выступающий позвоночник, упитанные бока и не слышит — чувствует, как внутри кота рождается довольное урчание. И Пьер — Пьер, вместо того чтобы убежать, садится рядом.