Пепел на губах.

Пепел оседал внутри легких. Свет не рябил, напротив, было темно. До того момента, пока лицо не стало обжигать. Светло-голубые глаза медленно приоткрылись, осматривая проявляющиеся силуэты. Во рту чувствовался вкус крови и сажи.  — Очнулся. — послышался гортанный голос, грубый, резкий.  Аонунг молчал, мышцы затекли, он не знал, сколько просидел здесь, но тело ныло. На коже чувствовалась грязь и запекшаяся кровь, стягивающая кожу.  — Говори.. где рифовые залежи. — лицо мучителя проявилось. Разбитое лицо, порванное ухо, большой шрам на глазу. Лицо было разукрашено сажей и пеплом.  — Можешь убить. —процедил Меткайина, смакуя пепел во рту, не опуская взгляда.  — Убьем после слов. — тянул тот, приложив холодное острие к его подбородку, поднимая точеное лицо.  По шее потекла кровь, обжигающая кожу. Темноволосый тихо вздохнул, сжав губы, не выдавая боли.  — Режь глубже, может связки заденешь. — протянул Аонунг, расправив широкие плечи. Старые веревки хрустели над его мышцами.  — Надо будет, вырезу и их. — холодный рык сорвался с сухих белых губ, направляя острие под сердце.  За шатром слышался треск костра, крики — низкие, громкие, режущие слух. Это были крики боли, от ран, не поверхностных, а внутренних, хранящих долгие годы обиды.  — Уйди. — послышался строгий голос со спины мучителя. Он был на удивление спокоен и тих. Голос не был гортанным, но был жесток. Хрипучесть заставляла кровь по венам стынуть.  — Твое дело вылазка, мое спрашивать с них. — он не обернулся, продолжал измываться, выводя тонкие линии на тонкой коже.  — Я сама решу, что мое дело. — голос стал тише, на что тот обернулся.  Аонунг открыл глаза, когда услышал голос сквозь боль. В затуманенных глазах стоял силуэт высокой на’ви, длинные косы были украшены кольцами с клыками. На ее худом лице были прорисованы строгие линии, а суровости добавляли шрамы на привлекательной коже. Один тянулся от основания лба к щеке, затрагивая глаз, рванный, страшный, от одного вида которого, по коже бежали мурашки, а второй тянулся с губы к подбородку. Рисунки на ее теле не походили на другие, были более сложными, с линиями, та кто их оформляла делала это лишь ради одного, показать, что она отличается. Не смотря на худобу, силуэт был крепким. Силу молодой на’ви выдавала и хватка на рукоятке костного кинжала.  — Я не стану повторять.  — Сука —  мужчина поднялся, прорычав в лицо молодой воительницы, задев ее плечом.  Та не обернулась к нему, держа взгляд на Аонунге.  — Вы ,рифовые, зачастили появляться здесь. — тихо протянула темноволосая, не двинувшись с места. Она скрестила руки на груди, всматриваясь в голубые глаза, ярко светившие в свете костра.  — Вы зачастили убивать наших воинов. — Аонунг процедил, не отпуская головы, держа плечи в напряжении от нарастающей боли.  — Вы глупы. Прибережные воды полностью их. Оставьте, перестань сопротивляться, сын вождя. — ее голос, холодный, тянулся словно мед, услышать его после всех грубых и гортанных было усладой для ушей. Янтарные глаза задержались на его узорах, выведенных на ключицах, пепел смыла кровь, открыв взор на традиционные тату.  Аонунг нахмурился, а хвост хлестнул по полу.  — Откуда тебе знать, чей я сын. — старые веревки захрустели, выдавая напряженность его тела.  — Тебя убьют и не посмотрят, что ты сын оло’эктана. — протянула темноволосая, медленно пройдя к нему, ее хвост извивался за спиной.  Она опустилась на корточки рядом с ним, открывая взор на янтарные, большие глаза, занимающие большую часть лица. От природной яркости осталась только тусклость, говорящая о многом.  — И они будут рады твоей кончине. — темноволосая склонила голову, подняв острие обсидианового кинжала к его подбородку, слегка поднимая к верху, давая возможность разглядеть лицо Меткайина.  Тот дернулся, отодвинув лицо. Блики костра осветили строгий овал и суровые глаза.  Голубые глаза горели, а кровь в жилах кипела от гнева.  Его надбровная дуга были разбита, а на засохших от обезвоживания губах проявлялись капли крови.  — Можешь провоцировать… — не успел он договорить, как в маруи раздался громкий хлопок.  По щеке разлилось тепло и нарастающая боль, от удара он повернул голову в сторону.  Ее пальцы схватили подбородок, с силой возвращая его лицо к свету костра. — Если хочешь жить и вернуться к родным, то лучше слушай меня. — она рассматривала его лицо всматриваясь в каждый рисунок.  — И молчи до последнего вздоха. — леденящий голос заставлял кровь в жилах стынуть, особенно его, бурлящую от гнева.  Темноволосая отпустила его подбородок, опустив руки по бокам. Ее хвост лениво, почти с презрением извивался за спиной, словно говоря, что ее не очень волнует, что произойдет, если он ослушается ее.  Аонунг смотрел исподлобья, его губы дрогнули, желая выкатить что-то едкое, но замерли в недовольстве.  — Для чего я тебе. — процедил Меткайина, не сводя взгляда с ее силуэта, медленно обходящего его. — Нужен. Зачем, узнаешь потом. — тихо тянула она, голос, словно растекающийся мед слышался где-то за спиной.  — А теперь, спи. — в маруи раздался тихий удар, а в макушке разлилась боль, не успев и ответить, его глаза залились темнотой, а веки опустились.  Единственное, что осталось от ее присутствия в маруи, чаша с пресной, чистой водой. Но ее Аонунг увидит только после пробуждения.  Никто из манкваном не приходил целый день.  Вода так и осталась не тронутой. Их голоса били по ушам, заставляя кровь кипеть. Он возненавидел это место.  Парень опустил голову, не сомкнул глаз во сне, но те предательски закрывались. Его кудрявые волосы ниспадали вниз, прикрывая лицо, а та часть, которая была собрана, слегка растрепалась.  Гнев поедал, сжирал смирение и честь, которым его учили с детства. Его учили, что вождь, словно течению, должен быть спокойным как гладь, но взыматься вверх, как восходящие волны, когда на небе появляется гром.  Успокаивать собственный пыл ему помогала песенная нить, которую ему напевала мать. Голос матери, смешавшийся с прибоем океана и криками илу возвращал то умиротворение души, которое было в детстве, беззаботном, спокойном. Мысли о быте, родном доме, родных успокаивали, но в глубине души кололи, он знал, что выйти живым невозможно.  Она появилась в глубокой ночи, когда крики за шатром успокоились, а костер перестал тлеть.  Аонунг спал, настороженно, неспокойно, просыпался от каждого шороха, и когда она появилась в стенах, он приоткрыл глаза, не подняв головы.  В ее руках была другая чаша, такая же, выполненная неаккуратно, резко, гневно, как все, что было в этих землях.  Меткайина поднял глаза, слегка выпрямившись, старые веревки затрешали, давая возможность на мысль, что считаные секунды, и они порвутся. Но они впивались глубоко, в кожу, оставляя кровавые подтеки.  Ее лицо освещали лучи Полифема, единого, напоминающего ему о родном крае.  Она знала, что он видит ее лицо, ее тело, как она присела напротив. Тонкие пальца подняли миску к губам, отпивая воду, небольшая капля опустилась по горлу, стирая пепел рисунков, скрывающие темно-синию кожу. Пока она пила, ее глаза изучали его голубые.  Во рту пересохло еще сильнее. Его глаза инстинктивно опустились к шее, гортань которой медленно поднималась и опускалась, отпуская глотки в пищевод. То, как вода, которая так не хватала его организму стекала по ее шее, заставляла мозг кипеть.  — Тварь.. — процедил тот, сжав губы до побеления. Голова медленно опустилась.  — Я не отбирала ее у тебя. — она остановилась, так же держа чашу у губ. — пей, тебя никто не держит.  Его глаза давно заметили чашу перед его коленями: но гордость не позволяла опуститься до подачек от врагов.  — Сгинь, пока я не убил тебя. — выплюнул он, опустив голову.  — Убить связанным у тебя меня не получится. — констатировала она, оставив опустошенную чашу на полу между ними. С губ сорвалась тиха усмешка, заставившая его плечи расправиться а мышцы напрячься.  Гнев кипел внутри него, и это забавило ее, хотя и не входило в ее планы.  Медленно приподнявшись с места девушка прошла к выходу из маруи, оставив за собой только шелест собственных кос и клыков, вплетенных в них.  Минуты заменялись часами, а вода, стоявшая перед ним не потеряла ни капли. Галлюцинации стали туманить его разум, а жажда, склеившая язык с небом напоминала о себе каждую секунду.  Он пытался отвлечься, вспомнить то, что должен был сделать на родной земле. Помочь сестре с копьем, отправится к старым Тсахик другого племени по просьбе матери, отправится в долгую вылазку по просьбе отца..  К вечеру, организм сдавался, Аонунг не мог контролировать обмороки, не мог контролировать то, что его клонит в сон, мозг понимал, что этот сон будет вечным.  Он медленно, с трудом, наклонился вперед. Веревки впились в кожу, но он не остановился. Его губы коснулись воды. Океанской, с песком, осевшим в чаше, с примесью пепла. Она была отвратительной. И прекрасной. Темноволосый сделал еще один глоток. Затем еще. И еще, пока не выпил все до дна. Когда он откинулся назад, его дыхание сбилось. В горле больше не саднило. Но гнев — гнев только усилился. Вода не успокоила чувства, наоборот, заставила из полыхать с большей силой.  Она появилась через несколько часов, с еще одной чашей. Дымящейся, пахло отваром, не лечебным, съестным.  Темноволосая опустилась рядом с ним, поднеся к его лицу чашу, желая накормить.  Знала, что до утра не протянет.  Он сидел, либо спал, либо был в отключке, как казалось ей.  Волосы, вьющиеся, спутанные, упали на лицо, скрывая большую часть.  Именно тогда, когда ее рука медленно потянулась к его губам, чаша с бульоном выпала, обжигая и ее, и его.  Тонкую шею сжимали пальцы, крепкие, мозолистые. Пальцы воина, с ненавистью сжимающие рукоять копья. Они давили сильнее с каждой секундой. У ребер почувствовалось что-то холодное, колкое, заставившее тонкой струйке спуститься по ее торсу.  Но она не дернулась. Не попыталась вырваться. Вместо этого ее лицо изменилось — не страх, нет. В янтарных глазах вспыхнул свет, которого он не видел никогда. Любопытство. Чистое, почти детское любопытство: убьет? Голубые глаза, словно океан полыхали в ночи, полыхали гневом и ненавистью за все то, что он и его люди пережили здесь. Аонунг смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде не было ничего, кроме жажды уничтожения. Он медленно поднялся, потянув ее вверх за собой. Аонунг был чуть выше ее, девушка не была низкой. Острие осколка медленно прорезало плоть, углубляясь в кожу у ребер. Кровь текла быстрее, и он чувствовал, как ее тело напряглось под его пальцами. Но она не вскрикнула. Даже не вздохнула громче обычного. Он склонился к ней, его голос сорвался на тихое шипение. — Выводи меня и моих людей, любой ценой.  Она не отвела взгляда. Не дрогнула. Наоборот, ее голова медленно склонилась в сторону, словно она рассматривала его под новым углом. Губы слегка приоткрылись, и в уголках их затаилась тень насмешки. В янтарных глазах полыхнул вызов, чистый, открытый, без попытки скрыть его. — Людей? — переспросила она, и голос ее был тихим. — Или их останки? Слова ударили его, как удар копья в грудь. Он замер, и его пальцы на ее шее на мгновение ослабли. Воздух стал вязким, тяжелым, и он чувствовал, как внутри него что-то обрывается. — Что ты сказала? — прорычал он, и в голосе его послышались нотки, которых он не слышал в себе никогда. Не гнев. Не ненависть. Страх. Она улыбнулась тонко, почти незаметно, и в этой улыбке не было жестокости. Только усталая правда. Рефлекс, выработанный годами в этих шатрах. Проявление тех эмоций, о которых она давно забыла.  — Ты думаешь, они держат твоих людей живыми? — спросила она, ее голос не дрогнул. — Зачем? Чтобы кормить их? Чтобы лечить их раны? — Она качнула головой, и ее хвост медленно извился за ее спиной. — Они давно мертвы, Меткайина.