Старый душнила

Дождь. Нескончаемый, надоедливый, противно моросящий дождь вновь захватил власть над улицами Петербурга. Казалось, весь город стал очередным подтверждением многочисленных шуток про пятьдесят оттенков серого – седое, затянутое пеленой косматых туч небо, свинцовые воды красавицы Невы, темный от влаги асфальт, нахохлившиеся под обнаженными кустами и ржавыми карнизами бесчисленные голуби и воробьи, светлеющий на его фоне тротуар, приглушённые оттенки фасадов домов не дадут соврать. Даже сама назойливая весенняя морось напоминала дымчатую лёгкую вуаль, сотканную из тысяч крохотных капель воды. И Павел Петрович сегодня пребывал в столь же сером и унылом настроении, напоминая чем-то насупленного, взъерошенного сыча. Может быть, темными с проседью лохматыми волосами, смешно торчавшими из-под клетчатой кепки, прикрывающей небольшую, но примечательную лысину. Может быть, вечно нахмуренными бровями и образовавшейся вследствие этого глубокой морщиной посреди высокого лба. Может быть, всей своей коренастой низкорослой фигурой, облаченной в старенькую, но весьма и весьма опрятную кожаную куртку и брюки с идеальными стрелками, что, в общем-то, маловероятно. А может быть и карими живыми глазами, что резво бегали порой из стороны в сторону из-под нависших сдвинутых бровей, выискивая всё, что могло опозорить культурную столицу, а затем демонстрируя окружающим свое глубокое отвращение к происходящему. Павел Петрович был самым что ни на есть стереотипным, напыщенно интеллигентным петербуржцем, разменявшим не так давно пятый десяток. Каждый день он, возвращаясь со своей конторской службы, устраивал небольшой променад по городу по дороге домой и всячески возмущался всему, что могло оскорбить его нежные чувства. Казалось, сложно было бы найти на улице человека, который не возмутил бы его во время сего действа. - Гражданка, уймите ребенка! Вот в наше время детей реально воспитывали и такого безобразия не допускали… - неслось в сторону женщины с плачущим маленьким сыном. Та лишь закатывала глаза и вздыхала. - Эй, вы! Чего вырядились, как грачи, в балахоны черные? Вот раньше девушки со вкусом одевались… - доносилось до стайки школьниц, отчего вскоре те разражались дружным смехом, все сильнее его выбешивая. - Послушайте, молодой человек, неужто Вы себя к этим… мужеложцам причисляете? Вот раньше такого не было… - обращался он громогласно, чтобы все услышали, к юноше с длинной осветлённой челкой и в таких же бесформенных черных одеяниях, как у встреченных ранее девиц. Юноша, как правило, накидывал капюшон и стремился поскорее раствориться в толпе. А уж если слышал он где-то мат, особенно из отроческих уст – пиши пропало. Тут же начинался монолог-лекция об административной ответственности, отсутствии совести у молодёжи и недостатке воспитания, особенно методами, включающими в себя рукоприкладство. Всем доставалось на орехи от Павла Петровича, всячески распекал он их за осквернение вида града Петрова. Казалось, только до алконавтов не было ему дела, ибо не хотел джентльмен получить по самые помидоры, чем всячески возмущал своих в большинстве своем безобидных жертв. - Старый душнила! – шептались затем девчонки. - Хам и нахал! – соглашались старушки, которые, впрочем, порой и сами подобной деятельностью занимались, правда, не с таким энтузиазмом. - Петухом меня обозвал, представляете? – рассказывал друзьям тот самый юноша. – Сам такой… - У него хоть свои дети есть? Наверняка нет. Ну и что он тогда не в своё дело лезет? – сокрушалась мадам с маленьким сыном… Словом, докучать людям Павел Петрович очень любил, искренне при этом считая, что делает благое дело. Раз в неделю он стабильно заходил в старую, забытую всеми библиотеку. Брал он из заботливых, сухих рук старушки-библиотекарши, как правило, раз за разом, бессмертную классику – Дюма, Достоевского, Толстого, Гоголя и тому подобные произведения, бережно складывал книги в сумочку-холщовку, как он называл новомодный шоппер, сплетничал о встреченных за неделю «аморальных гражданах» и, выслушав из уст её речи, полные согласия и отчаяния, шёл домой, преисполненный глубокого морального удовлетворения и чувства собственного превосходства. Приходя же в свое жилище, джентльмен, как правило, после ужина, зажигал видавшую виды старомодную настольную лампу с зелёным плафоном, раскладывал трофеи на темно-красном лакированном столе и с упоением читал, жадно поглощая такие произведения, как «Бесы», «Двадцать лет спустя», «Ожерелье королевы», «Севастопольские рассказы» … Нередко он брал одни и те же книги по несколько раз. Кто знает – может, они были для него островком стабильности в нашем стремительном, вихрящемся мире; может, он просто забывал в череде рутины даже полюбившиеся сюжеты; а может, Павел Петрович просто раз за разом искал в них свое счастье, но не находил? В тот сырой дождливый вечер наш угрюмый книгочей вновь заглянул в любимую библиотеку в надежде, как обычно, сдать старую книгу и получить новую. Однако пожилой леди, с которой уже почти сдружился, он, к своему неслыханному удивлению, на посту не обнаружил. Вместо неё за столом, покрытым стеклом от греха подальше и уставленным бесчисленными пожелтевшими картонными коробочками с карточками посетителей, сидела, листая книгу, долговязая юная девица, лет эдак двадцати. Образ её несколько смутил Павла Петровича, ибо одета молодая особа была в бесформенный, растянутый серый свитер, высокий воротник которого закрывал шею до самых ушей, и широчайшие черные брюки. Две довольно длинные медно-рыжие косички, оттопыривая уши, лежали на её покатых плечах, спускаясь чуть ли не до пояса, а нижнюю часть лица закрывала черная плотная медицинская маска. Казалось, мадемуазель совершенно не обращала внимания на едва ли не единственного гостя библиотеки! «О, ещё одна из этих… как там их? Неформалов? Дожили…» - успел огорчиться Павел Петрович. - Кхм-кхм – привлек к себе внимание девушки седой джентльмен. Та подняла на него свои серовато-зеленые, точно лесной лишайник, глаза и сойкнула от неожиданности, поправив маску. - Хехе, прошу прощения, уважаемый. Как фамилия? - Апухтин моя фамилия. – буркнул он. - Ух ты, прямо как у друга Чайковского! Ну сейчас тогда живенько найдём… - заворковала себе под нос молодая библиотекарша. - А… Девушка, а разрешите поинтересоваться, где же Зоя Дмитриевна? - А, эта… Известно где – на пенсию вышла. Давненько пора, с её-то здоровьем. - То есть вы тут теперь всегда будете, верно? – спросил неуверенно Павел Петрович и поступил взгляд, осознав, какую ерунду он только что изрёк. Рыженькая леди звонко рассмеялась, приведя его в ещё большее смятение. - Видимо да, а что? - Да не… ничего. - С чем же пожаловали к нам сегодня… Павел Петрович? - Да. Вот, видите ли, сдать Дюма, взять Достоевского. – ответил джентльмен, аккуратно достав и бережно положив на стол увесистый том «Графа Монте-Кристо». - Хорошо! – бойко чирикнула девица и, молниеносным движением грубо подтянув к себе книгу, начала заполнять формуляр, что привело педанта в негодование. Однако что-то щелкнуло в голове его, и он замер, раскрыв уж было рот и наблюдая за её проворной рукой, невольно сравнивая её с неторопливой, основательной Зоей Дмитриевной. - Позвольте уточнить, сударь, что конкретно Вы хотели бы взять из Достоевского? - Милая моя, из Достоевского мне ничего не нужно, там и доставать-то из его бренного трупа нечего. А вот из его произведений… - начал было занудствовать Павел Петрович. - Ха-ха, хорошо, как Вам угодно. Так какое произведение его Вы ищете? - «Идиот» - сухо отчеканил он. - Но… Позвольте, вы же уже читали его, вот, буквально месяц назад! - И что с того? Это не Ваше дело. – пробухтел со злобой в голосе педант. - А… не хотите ли чего-нибудь нового? Наверняка узнавать доселе незнакомую историю в разы интереснее, чем раз за разом перечитывать одно и то же? - Нет. - Жаль… судя по всему, Вы ценитель проверенной временем, полной житейской мудрости литературы. Хм… Не желаете ли попробовать свои силы в чтении Толкина? - Ох, нет, увольте. Эти детские наивные сказочки про хоббитов… - Вы уверены? А может быть, сперва всё-таки прочтёте, прежде чем так категорично отзываться? Её слова будто под дых ударили Павла Петровича, лицо его побагровело, и он будто с цепи сорвался. - Ты, верста коломенская, ещё указывать мне будешь? – произнес он после секундной паузы. - Нарядилась тут, как лицо без определенного места жительства, маску напялила, будто больная какая, ещё и умничаешь? Ведьма рыжая, давай уже «Идиота» без лишних разговоров! – желчь изверзлась из уст его неугасимым вулканом. - Месье, вы верно, уже позабыли, что мы с Вами вроде бы на «вы» всё ещё разговариваем? – отчеканила библиотекарша, звякая металлом в голосе и глядя на него исподлобья – Знаете, это было крайне, крайне неучтиво с Вашей стороны. Не ожидала, честно признаться, услышать подобную речь от такого любителя мудрых книг, как Вы. «Любителя мудрых книг» точно холодной водой окатило. Он оторопел, и багрянец пятнами стал сползать с его лица – видимо, наконец-то осознал, что сморозил лишнего. - О… да, мадемуазель, виноват, прошу прощения. – произнес он стыдливо, наверное, впервые за последние полгода. - То-то. Ну так, Толкина берете? - Да… - растерянно протянул он – А что? - Ну, если вам не нравятся «наивные сказочки» … Давайте попробуем «Властелина колец», как раз задумаетесь о моральных нормах и понятиях. Вот только это трилогия – осилите три книги за две недели или по одной возьмете? - Да… дайте три. И «Идиота»! - И «Идиота». – повторила девица и прытко метнулась к стеллажам – искать нужную литературу. «Ну и дела, - подумал Павел Петрович, – никогда доселе меня, интеллигента, какая-то пигалица не смела так унизить! А хотя… какой же я после этого интеллигент? Нахамил незнакомой девушке… Нет уж, заслужила! Ибо нечего тут строить из себя пред людьми.» - Ну вот и все! – радостно вымолвила юная особа, возвращения которой погруженный в мысли Павел Петрович, разумеется, не заметил. - Ага, спасибо… Позвольте вопрос? - А? - Я вот с вами и поговорить уже успел, и поругаться, но до сих пор не удосужился спросить, как Вас зовут. Нетактично с моей стороны, верно? Девица прыснула в ладонь. - Пхх, ну да, наверное. Но выглядело это, по меньшей мере, странно. - Тогда позвольте спросить сейчас – как же зовут Вас? - Хи-хи. Евфросиния я. - Очень приятно, Ев… Кто? - Евфросиния. Что, ни разу не встречали? Старинное имя. Можете звать меня Евой или Фросей, если Вам так проще. - А по отчеству представиться не желаете... Фрося? А то как-то странное обращение получается: «Фрося, вы…» - А что странного? Вспомните Тургенева – там в одной повести «Ася, вы…» регулярно встречается, при том, что героиню зовут Анна. - Не помню такого. - Эх, Павел Петрович, а ведь, казалось бы, такие книги читаете… Хотите перечитать? Тот задумался. Осилит ли он пять серьезных книг за столь короткий срок? «А ведь, по большому счету, что мне мешает перечитать лишь творения классиков, а эти детские сказочки задвинуть куда-нибудь и вернуть, не притронувшись? Ничего не мешает, мое дело – что мне читать, а что нет.» - решил он в итоге. - Да. - Ух ты! Смело с Вашей стороны брать столько книг на столь короткий срок. Читаете Вы, судя по всему, неспешно, с толком, с расстановкой – может быть, трех книг хватит? Уберем «Две крепости» и «Возвращение короля»? «Как она узнала о моих читательских повадках?! До чего же наблюдательная девка!» - изумился Павел Петрович. Своим заявлением Фрося явно побудила его опровергнуть её слова – в его и без того живых глазах мигом запрыгали искорки азарта. - Нет, не хватит, дайте пять! – выпалил он. - Хорошо. Я, конечно, сомневаюсь, что Вы осилите… Заключим пари? - Простите… Что? - Боже, Павел Петрович, стыдно не знать! – тот злобно посмотрел ей в глаза. – Грубо говоря, спорим, что не осилите? - Эхххх – выдохнул он, гневно сжав зубы. – А на что спорим хоть? - Там решим – лукаво зыркнула Фрося и отправилась искать повесть Тургенева. «Блин. Теперь уж отвертеться не получится – чай, слово дал. Ну, прочитаю. Может, на работу возьму вместо курева – всё равно болтать в курилке особо не с кем, а просто дым гонять неинтересно… а вдруг судачить вокруг начнут? Право, что люди подумают?! Так, Павлик, стоять. На работу берем бессмертную классику, а дома читаем зарубежную фантастику, хорош паниковать, где проблема?» - гонял в мозгу мыслишки смутившийся читатель. Он совершенно позабыл, что уже появлялся едва ли не в обнимку с «Идиотом» в своей конторе, и что судачить о его необычных литературных предпочтениях в курилке и за чаем начали уже давно… - Фух. Вроде все, сейчас формулярчик заполним и все дела. – нежно заворковала Фрося, притащив потрепанное жизнью издание. Павел Петрович молча наблюдал за юркими, стремительными движениями девичьих рук. «Точно птичка какая мелкая – все суетится, скачет… Милая девчонка эта Фрося, ничего не скажешь.» - Ну вот и все! Мешочек есть? - Какой там, дорогуша, я во всеоружии пришел – ухмыльнулся он и извлек из недр старого портфеля любимую холщовку. - М, шоппер… не промокнет? - Ну, начнем с того, что это не шоппер, а холщовка, если не авоська. Закончим тем, что еще ни разу не намокало… - Все это, конечно, не может не радовать, вот только снаружи уже ливень. Павел Петрович обернулся. Действительно, лило, как из решета. - Это сколько ж мы с Вами тут уж разговоры разговариваем? - Видать, довольно долго. Пластиковый мешочек позаимствуете или за пазуху сунете? - Это называется «полиэтиленовый пакет»… - Ну пакет. – недовольно пробурчала девица. – Вам настолько принципиальна разница? Мешочек он и в Африке мешочек. - Ну хорошо. Мешочек – нарочито подчеркнув это слово, сказал «старый душнила» - возьму. - Вот и славненько… - Спасибо. До свидания. – сухо сказал Павел Петрович, засовывая в пакет книги, и побрёл домой, понурив голову в размышлении. - До свидания, Павел Петрович… - прошептала Фрося, когда тот уже ушёл, и поправила некстати выбившиеся из-под маски бурые перья.