Вэйл

         «Я научилась просто, мудро жить. 

            Смотреть на небо и молиться Богу, 

            И долго перед вечером бродить,

            Чтоб утомить ненужную тревогу».

Юнги кажется, что когда он родился мир на секунду остановился; что солнце потухло на семь минут, потому что восемь — это уже конец для жизни на Земле, а потом вновь зажглось; что приходили Всадники Апокалипсиса: помахали ему рукой и ушли, чтобы дать понять, что все разрушено; что огромная волна цунами нахлынула на весь город, а потом внезапно отступила, и что на Землю падал метеорит, который все же сгорел в стратосфере, так и не успев все уничтожить. Что все с самого его рождения хотело чтобы он погиб и не страдал так, как страдает сейчас.  Потому что если в детстве отсутствие метки его никак не смущало, то сейчас – когда он в очередной раз после побоев чувствует дикую боль во всем теле, и ему кажется, что ему будто точно несколько ребер пинками сломали, — ему становится тошно.  На самом деле Юнги крайне все равно на то, что судьба не уготовила ему истинного. Он не один такой. Но он является объектом чужих насмешек и издевательств, потому что даже если природа не выделила для него любимого человека предназначенного судьбой, то, значит, нет смысла и другим его любить.  Возможно конец света при его рождении не наступил лишь потому, что Вселенная хотела чтобы он страдал при жизни.  Если не морально, то физически.                                 *** Он находит в себе силы, чтобы встать, пытаясь игнорировать дикую боль в ногах и руках. Юнги пару раз падает, проклиная всю эту чертову систему с метками, и истинными и всех тех, кто эти метки имеет. Потому что таких людей никто не избивает за воротами института так, что все тело горит огнем от невыносимой боли. Потому что такие люди счастливы, и каждое утро и ночь просыпаются и засыпают с мыслью о любимом человеке. Потому что у таких людей, как твердо уверен Юнги, нет проблем в жизни. У него тоже их нет, за исключением того, что с прошлых побоев прошло не так много времени, что ссадины и кровоточащие раны все никак не проходят, и острая боль пульсацией отдается в висках. У него нет никаких сил и даже желания как-то противостоять этому. Потому что, возможно, боль, которую он чувствует от грубых пинков и ударов кулаком, спасает его от обиды. Возможно она не дает ему погрязнуть в собственной никчемности и жалости и задуматься о том, что в этой жизни он никем не будет любим.                                 

***

Юнги хватается дрожащими пальцами за край раковины и смотрит на себя в зеркале. В этот раз по лицу били гораздо сильнее, чем обычно. Он пытается открыть опухший левый глаз, но безуспешно. Он весь красный от лопнувших капилляров и слезится без остановки, заставляя Юнги часто моргать. Под рассеченной бровью пульсирует: будто мерзкий червь пытается вырваться наружу. Это очень раздражает. Потому что Юнги не хочет чувствовать слабость во всем теле и думать, что вот-вот рухнет на грязный пол. Потому что все последние силы он потратил на то, чтобы дотащить себя сюда. Он совершенно не рад тому, что видит. Не то чтобы его волновал его внешний вид, но быть слепым на один глаз и не мочь из-за боли даже дышать — перспектива не самая приятная.  А может лучше бы он просто задохнулся? Он пытается обработать свежие раны перекисью и шипит от боли. На местах, где Юнги касается ватным диском, дико щиплет, и эта боль ужасно сильно и так неприятно контрастирует с той, что он и так испытывает — с тупой и тянущей. Он хочет плюнуть на все, выбросить уже полупустую баночку с жидкостью, но у него выработались свои привычки и ритуалы.  Юнги избивают, и он чувствует дикую боль. Он обрабатывает ушибы и раны и вновь чувствует жжение.  К этому можно привыкнуть.  Юнги привык.  Он трясет рукой, пытаясь вытряхнуть оставшиеся капли, чтобы в последний раз пройтись по кровоточащим и саднящим ранам, и думает, что ему стоит купить этой перекиси побольше. То, что он имел ранее, ему уже не хватает.  Все же силы покидают его, и он думает, что будет неплохо посидеть вот так на грязном полу туалета. К черту брезгливость: Юнги уже давно забыл это чувство, ему остро необходимо перевести дух и собраться с мыслями.  На самом деле Юнги не был тихой запуганной мышкой, которую травят все, кто может, но он был груб и дерзок и редко обдумывал все то, что говорит. А говорил он всегда что-то колкое и неприемлемое. И, как полагается, получал за свои слова сполна. Его также не жалели потому, что не зная, что значит искренне любить кого-то, он плевался ядом в других, называя это слабостью. Потому что зачем жалеть человека, которого судьба не пожалела и оставила на всю жизнь одного?  Возможно слаб был действительно только он.  Сидя на грязном полу, он достает смятую пачку сигарет и радуется тому, что там есть последняя. Хотя бы так. Хотя бы сейчас он сможет почувствовать облегчение и успокоиться, а новую купит потом. А еще зажигалка несколько раз искрит, прежде чем дать слабый огонек, которым Юнги успевает зажечь фильтр, а затем быстро затухает. Юнги зажигалку новую покупать не будет. Пока хватит этой. Он рад тому, что свет в туалете приглушенный и что лампочку, которая вот-вот перегорит, давно не меняли. Так его глазам не так больно.  Он выдыхает дым и чувствует, как легкие горят огнем, а горло дерет, будто там чьи-то когти скребут. Все таки курить после зверских пинков по груди и ребрам не так уже приятно физически. Но приятно морально.  Он привыкает к ощущениям и прикрывает глаза. Хочется уснуть прямо так, прислонившись спиной к старой, с отлупившейся краской, батарее. Слышать из вечно приоткрытого окна чьи-то неразборчивые крики и разговоры. Слышать обыденность. Веки кажутся тяжелыми, и Юнги не знает точно почему: то ли оттого, что туда пару раз ударили, то ли потому, что он не спал вот уже двое суток. Возможно и то, и другое является причиной. А еще почти дотлевшая сигарета начинает неприятно жечь кончики пальцев, и ее приходится отбросить на пол и прижать носком кроссовка.  Они такие же грязные и заляпанные. И все ободранные, как сам Юнги. А еще на ткани видны пятна уже почерневшей от засыхания крови. Юнги даже не знает, чья это кровь – его или тех, кому также доставалось от него.  Он не любил насилие, но не считал нужным не защищаться.  На самом деле, когда все только начинается, он, возможно, даже пытается дать отпор: пару раз мажет кулаком по чьей-то скуле или пинает в пах, однако глупо думать, что он один смог бы одолеть несколько человек.  Такое бывает только в фильмах.  Юнги не живет ни в фильме, ни в сказке со счастливым концом. У его истории, думает он, никогда ее не будет. Его конец, как он уверен, даже не будет спокойным. Возможно, рано или поздно его просто забьют насмерть.  Но Юнги все таки хочет жить, поэтому старается об этом не думать.  Он замечает, что его толстовка порвалась, скорее всего, тогда, когда его резко дернули к себе так, что он больно упал на землю. На самом деле для него боль бывает разная. Есть та, от которой хочется кричать и выть, давясь слезами. Она тяжелая и острая и заставляет сердце бешенно биться в груди, а тело парализует страхом. Есть другая, неприятная. Она тупая и саднящая. От нее не хочется плакать, но она напоминает о себе целыми днями, вспыхивая на месте ран неприятной пульсацией. И эту боль Юнги ненавидит больше всего.  Когда он лежит на полу или земле после того, как его только избили, ему хочется плакать. Не потому, что ему грустно. Просто так устроено. Все плачут, когда ощущают дикую боль в теле.  Когда проходит какое-то время, Юнги чувствует раздражение. Потому что раны горят, синяки, слегка коснувшись которых, саднят, и все тело ноет. И это неприятно.  Он думает о том, что, скорее всего, ему придется купить новую кофту, но та, что на нем, — его любимая. С ней совершенно точно не хочется расставаться. Потому что она была подарена ему Сокджином, а он его — Юнги — вроде как друг. По крайней мере, Юнги думает, что если человек тебе по собственному желанию покупает одежду, или первым заводит разговор, или зовет куда-то прогуляться, то он не враг тебе точно.  Юнги не знает, что значит дружить и что значит любить кого-то, не ожидая подвоха и чего-то взамен. Он даже долго пытался понять, что Сокджин хочет от него, в один из дней протягивая пакет с новой вещью, на которой, будто бы в знак подтверждения, висела бирка. Но Сокджин ничего не просил взамен и даже не требовал благодарности. Хотя Юнги, конечно же, сказал потом ему «Спасибо». И, возможно, это заставило его сердце слегка открыться.  Но он все таки не был уверен, что относится к Сокджину так, как тот относится к нему. Однако Юнги был ему благодарен, и все таки умел ценить то, что люди для него делали.  Даже если эти люди были в лице одного человека.  Он даже не понимал, зачем Сокджин так хотел его познакомить со своим истинным. И даже думал отказаться, потому что пара Сокджина его никак не интересовала. Потому что он совсем не понимал зачем дружить с возлюбленным своего друга. Все так делали, для всех это была норма.  Но Юнги — не все.  Но Сокджин все-таки вроде как был немного ему дорог, поэтому он согласился. Из вежливости.  Намджун — так звали его истинного — был на пару лет младше их обоих. Он был тихим и спокойным и любил играть на музыкальных инструментах. Он хорошо учился и даже был руководителем читательского клуба в своем институте. И, что особенно понравилось Юнги, он не задавал вопросов.  Намджун не спрашивал про метку Юнги (читай как: ее отсутствие) и в целом не лез тому в душу. А еще, когда они общались какие-то жалкие пару минут, в его взгляде не было жалости.  Юнги это нравилось.  Жалеть нужно голодающих детей, сирот, убитых при охоте оленей или попавших в капкан медведей, но Юнги жалеть не нужно.  Ему вообще вся эта жалость не уперлась. Он ненавидел, когда люди с какой то печалью смотрели на него, стоило им узнать, что у него нет метки. Потому, что Юнги вообще было наплевать на судьбу и предназначенных. Так почему же не плевать другим? Но так уж устроено: либо тебе кто-то уготован, либо ты навсегда будешь один.  Плевать. Он любит одиночество.                                  

***

Прошло, кажется, час или два, или может только несколько минут. Юнги не знает. Он лишь раз почувствовал как его телефон в кармане завибрировал, а после выключился. «Домой придется идти пешком» - думает он. Денег на автобус нет совсем. Денег в принципе никогда нет. Он несколько месяцев проработал кассиром в ночном магазинчике недалеко от дома, но пришлось уволиться. Все-таки пора экзаменов давала о себе знать, мать бесконечно капала на мозги и все пилила и пилила Юнги о том, что ему нужно получить хорошие оценки. Не будет же он всю жизнь продавать  сигареты и алкоголь по ночам.  Юнги совершенно точно было плевать на оценки. Но совершенно точно ему не хотелось ругаться и выслушивать нотации. Поэтому пришлось согласиться.  Он засовывает пальцы в грязные из-за лежания на земле волосы и стискивает их. Рукав его толстовки слегка приспускается, оголяя кисть, и Юнги, не поворачивая головы, косится на нее. Там пусто. Там, где у всех, кого он знает, есть черная полоска, у него нет ничего.  Он никогда не носит ничего с короткими рукавами, чтобы скрыть правду. Хотя прекрасно понимает, что ее знают уже все. Но так тяжело отвыкнуть от привычек. Да и ему так спокойнее. Можно утонуть в оверсайз худи и толстовках и притвориться хотя бы на миг, что его не существует.  Юнги думает, что, наверное, пора бы уже домой вернуться. Принять теплый душ и смыть с себя всю грязь и лечь в мягкую, теплую кровать.  Полы туалета после избиения ему, конечно, тоже кажутся ужасно удобными, но не совсем приятно чувствовать на себе пропитанную кровью и неприятным для Юнги запахом травы одежду. Он встает, отряхивая себя от пыли, хотя прекрасно понимает, что нет в этом смысла. Он весь в грязи и выглядит так, будто рыл пальцами землю, как собака. Но так вроде делают все. Все стряхивают ее с одежды, Юнги не все, но почему-то делает также.  Он сует руку в карман, достает телефон и, пару раз задержав кнопку включения, окончательно убеждается, что тот сел. Что ж, видимо, домой придется идти в тишине. Он уверен, — по крайней мере, хочет быть уверенным, — что парни, избившие его, давно ушли домой. Юнги их не боится, но ему совсем не хочется снова получить порцию ударов. Он точно иначе не выдержит.                                

***

Коридоры пусты, Юнги уверен, что пары еще не закончились. Он слышит тихие голоса, доносящиеся из дверей аудиторий. Однако, пока идет к выходу, сталкивается взглядом с парочкой ребят и ловит на себе неприятные ему взгляды. Ему не хочется думать, чем они продиктованы: сожалением или отвращением.  Те, кто не хочет пачкать руки, высказывают жалость.  Те, кому Юнги плюет в лицо, этим самым плевком свои кулаки растирают. И, не жалея, бьют по лицу. Их действия несут в себе отвращение к Юнги.  Ему хватило на сегодня дерьма, поэтому он не обращает ни на кого внимания и движется к выходу.  Ближе к двери он замечает парня, стоящего возле окна и читающего конспекты. Юнги его не знает, но пару раз видел, как тот дрался с кем-то в стенах института, а потом также слышал от других, что его вызывали к ректору. Юнги не любит слушать про кого-то. Ему совершенно плевать, кто избил и кого избили. Ему своего хватает. Поэтому совершенно точно не запомнил его имени. Но его взгляд как-то слишком долго задерживается на парне, что тот, будто бы почувствовав его на себе, поднимает голову и смотрит на Юнги.  И он в очередной раз был готов, что его одарят тем самым привычным взором, полным жалости или омерзения, но этого не происходит. Тот, что напротив него стоит, лишь приподнимает бровь, а затем, без особого интереса, вновь возвращается к тетради.  Для Юнги это кажется чем-то непривычным. 

***

Он возвращается домой и не успев даже включить свет, чувствует как на него налетает что-то тяжелое и мохнатое.  – Конги! - смеясь восклицает он, падая на корточки перед овчаркой. Смеяться ему, конечно же, дико больно. Как и ощущать мокрый язык на свежих ранах. Но он думает потерпеть, потому что понимает, что в этом мире хотя бы кто-то может дарить ему бескорыстную и безвозмездную любовь. Пусть и такую слюнявую.  Юнги пару раз ерошит Конги по голове и чешет ей бок, пока та радостно виляя хвостом от долгожданной встречи, хлопает по его плечам передними лапами и прыгает.  Конги не была его личной собакой, он всего лишь присматривал за ней какое-то время, но уже безумно ему нравилась.    Нравилась эта ее глупость. Эта нелепая, слегка детская радость, которая не требовала ничего взамен, кроме ласки. Юнги не любил людей вокруг. Считал, что они хуже любых зверей, что даже слегка глупая Конги несла в своей душе гораздо больше человечности.  Он встает и, в последний раз почувствовав, как по его щеке мажут мокрым языком, гладит собаку. Быстро забежав в спальню, ставит телефон на зарядку — чтобы тот успел включиться к его возвращению — и идет в ванную.  Стоя под душем, Юнги  чувствует, как тяжелые капли, словно кувалдой, больно бьют по синякам и ушибам. Что вода, не смотря на то, что прохладная, обжигает кожу, Он поднимает голову и, прикрыв глаза, зачесывает мокрые волосы назад. Влага по ним стекает на спину, течет в самый низ с громким стуком ударяясь в конце о плитку. Лицо, которое Юнги, словно подсолнух тянущийся к солнцу, подставил под напор воды, неприятно ноет. Ему ужасно дурно и тошно, но вместе с тем и хорошо. Он будто не только грязь с тела убирает, но и с души своей. Смывает этот ненавистный – как и все предыдущие – день, и думает. Думает как всегда обо всем и ни о чем. Думает о людях, которые живут спокойно и которые не знают что такое боль.  Ни физическая, ни моральная.  Но Юнги почему-то знает. Знает что значит быть изгоем и что значит каждый день изнывать. Побои никогда не проходят: на месте старых новые оставляют. А иногда и одновременно.  Людям, что носки своих ботинок о его тело вытирают, совершенно плевать. Для них Юнги всегда будет заслуживать страдать.  В мире, где все прописано и должно следовать четким инструкциям, Юнги как лишняя шестеренка. В мире, где все предначертано и предсказано, общество не способно принять то, что отличается от общей массы. Юнги выделяется, он не соглашается с установками и правилами и не боится в лицо людям всю грязь о них говорить и о своем отношении к этому миру — тоже. Они за это его ненавидят, как провинившегося щенка в дерьмо лицом тычут. Твердо уверенные в том, что Юнги сбой системы, которую нужно уничтожить, день за днем буквально его истязают. Думать становится тяжело. Невыносимо. Хочется чтобы внутренний голос в голове молчал, но он продолжает изнутри его пожирать. Напоминать и кричать где-то в подсознании, чего он заслуживает.  Иногда этот голос говорит руки не себя наложить, и ему становится тошно. Эти мысли всегда навязчивее других, всегда будто когтями впиваются внутри, не давая прогнать их. Они будто все другие сжирают и он кроме них ни о чем думать не может.  Юнги даже пару раз был готов этот голос послушать.