Близнецы

      Коты должны гонять мышей.       Амалия и они все, в общем-то, были одинаковы.       Коты должны гонять мышей, это природа.       С того момента, как Тей полностью утратил веру в завтрашний день, он привык никого не слушать. Сначала предполагал, что быть-не быть проблемным подростком — это чистая романтизация, а через некоторое время осознал: тогда, когда есть хоть какой-то выбор.       Насупленно сидя в углу, Митц таращится в одну точку и рвет когтями подушку, пока в соседней комнате не смолкают истеричные вопли матери. Их всего четверо в этом доме, и трое из четверых согласны, что Дольф очень зря остался хорошим отцом в плохой семье. В проблемной семье. Зря он вмешался и спас своих сыновей от падения с шестнадцатого этажа, когда те еще глаза не открыли. После — зря не подал на Амалию в суд. Он хороший кот, только простить его за это невозможно. Особенно когда сам так похож на него, до безумия, полного абсурда.       Резко отшвырнув изодранную подушку в противоположную стену, Митц замирает, глядя, как по уныло бесцветной комнате порхают перья. За стеной стихло, сейчас Дольф зайдет, будет извиняться за мать, а потом многократно и отчаянно акцентировать внимание на том, что они — его единственный смысл жить, что все вместе они все переживут, что нет на свете сыновей лучше, чем они. Неожиданно входит мать. Мутный взгляд косматой безумной кошки обходит помещение подобно прицелу. Ежесекундно она ищет повод, ищет в них грех. Митц смотрит на нее прямо и яростно, он так и хочет разодрать в клочья ее морду за то, что она им сделала. Амалия Айс, которая не смирилась с тем, что… Да ей толком не нужны были причины. Ей просто скучно жить, пока супруг делает все, чтобы ей не пришлось пахать. Она как паршивая героиня мелодрамы. Тишина и покой ее бесят. А еще больше ее бесят неудавшиеся котята. Не родившиеся двумя дочерьми, новыми подмастерьями, потенциальными домработниками. Свитой на пути к деланному, картонному величию. Больная сука. На кого она вообще похожа?       Митц демонстративно выпускает когти. Весь в царапинах и синяках, он все еще готов таскать ее по комнате за волосы даже после того, как закошмарил дворовых в одиночку. Он не боится побоев. Никогда никого не прощает. Мать ненавидит его сильнее — у него есть характер. Если он упрется, он упрется до последней капли крови. Стальной, злобный и импульсивный. Когда нужно было вправить вывих после драки, его держали в четыре лапы. Отец тогда узнал много нового о себе от сына. Обозленного и угнетенного собственной жалкостью. С пяти лет, когда Митц научился ругаться. Тей боялся его как огня, когда брат раздражался или злился по-серьезному. Тейлор… Митци… Амалия чуть не убилась в истерике, когда ей вручили с гордостью двух мальчиков. Возненавидела тут же.       Митц таращится на нее немигающим взором; глаза — точно льдинки, мертвые, острые, обжигающие. Миловидную мордочку искажает чудовищный оскал. Если отец сейчас не придет, они с матерью убьют друг друга. Амалия клацает зубами, скривив губы, зрачки во весь глаз, чернота жутка. Митц подсознательно делает то же самое. Только мать такая постоянно, а брат — исключительно в истерике. Он теряет связь с реальностью ненадолго, но этого всегда хватает. Он давно на учете в детской комнате. Примерно столько же, сколько Амалия успешно скрывается от органов опеки. Митц вопит дико, потом срывается с месте и швыряется на кошку с когтями. Клоки шерсти летят в разные стороны, на стену брызгает кровь. Зажав лапами уши, зажмурившись и сжавшись изо всех сил, Тей шарахается в угол и что есть духу зовет на помощь отца…       Потом все всегда одинаково. Митц сидит в своем закутке, рвет и ломает вещи медленно, психоделически, залипая на точку в пространстве. В комнату возвращается Дольф, осматривает сына, помогает подняться и разобраться с ранениями. Через час все ложатся спать. Все, кроме матери. Она сначала долго стоит в коридоре мордой к стене, бормочет что-то. Потом исчезает. Через пятнадцать минут Тей подлетает на кровати от истошных воплей, ныряет с головой под одеяло и старается не дышать, не слушать страшных слов, не шевелиться, не существовать. Он просто ждет и просто гадает, что же мать придумала на сей раз. Она вылила на Митца кастрюли кипятка? Ударила рядом с ним ножом? Разбила о его голову стеклянную вазу? Она… на что она способна, есть ли у нее предел и где он?.. Утром Тей осторожно выбирается из-под покрывала, берет свои вещи, сложенные в одном месте максимально близко к кровати, и выбегает в подъезд. Он в каком-то смысле даже любит школу — они с братом в разных классах, минимум семь часов он не видит ни его, ни биологических родителей, не слышит криков. А еще о нем заботится учительница, которая догадывается, что происходит, но опасается вмешиваться. Учительница никогда его не унижает. Не называет позорным девчачьим именем. Не говорит, что мать была права, когда пыталась вышвырнуть его в окно по весне. А еще у нее с собой всегда есть вкусное шоколадное печенье.       Нервы Дольфа жили долгие двенадцать лет. Тринадцатый год он пережил так, что на голове не осталось ни одного неседого волоса. Кот честно сказал, что старался вырастить их в полной семье изо всех сил, но у них не осталось вариантов. В общем-то, детский дом оказался ничуть не хуже родного, даже лучше. Тей привык никого не слушать. Научиться отрешаться от воспитателей ничего не стоило — это все же не Амалия. Проще, намного проще. Раз — и он огорожен невидимой стеной. Безумно легко, почти болезненно легко.       Коты должны гонять мышей…       Воспитательница почти сразу отдала его на занятия с психологом, и Тей усовершенствовал навыки отрешения практически до уровня гуру. Изоляция от общества и отсутствие потребности в общении — это только предрассудок. Тупицы.       Коты должны гонять мышей — закон природы.       Коты должны, равно как и все остальные вокруг, довериться и участвовать в некоей соц. программе — закон новой реальности.       Кто сказал, что это норма, что коты вообще живут в таких клетках, как этот приют?       Ему ужасно повезло, что в новой школе хватало странных и ненормальных детей. Просто ужасно повезло, что его брат прошел обследование с лучшими результатами и попал туда, в обычный общеобразовательный класс, а сам Тей — нет. Просто ужасно повезло, что воспитатели не захотели ввязываться в бумажную волокиту, отдав предпочтение листовому чаю, а потому махнули на него лапой и оставили в коррекционном классе. Клеймо. Седьмой год обучения… Впрочем, переживал зря. Перестановка оказалась незначительной. Но как же чертовски жаль, что коты должны гонять мышей… Рэймонд был просто забавный. Быстрые темные глаза. Черно-белая округлая мордочка и белоснежная желковистая челка. Лирично абстрагируясь от всего происходящего вокруг посредством черных наушников прямо поверх бирюзового капюшона кофты, из друзей Рэй имел только обширнейший плейлист и пару крафтовых скетчбуков. Тей плохо понял, что тогда произошло в итоге. Только в ответ на гадости от одноклассников неожиданно для Монти и для себя самого взял его под локоть и заметил, что они все здесь никому не нужны.       На уроке Рэй был вынужден представиться. Так и так, Рэймонд Монти, из северного района, теперь переехал с семьей сюда, увлекается разными видами творчества. Так и так, Тей Айс, спасется всем, чем только может, без семьи, никому не сдался, увлекается общением с самим собой, избеганием своего брата-близнеца и, похоже, теперь еще налаживанием контакта с новым единственным другом.       На перемене Монти подошел и зачем-то обронил что-то вроде: «одному гулять уже скучно. Хочешь, покажу свой район?»       Когда-нибудь позже. Когда он будет готов.       Кто еще скажет, что коты должны гонять мышей? Это нечестно. Нечестно в том мире, где и среди тех, и среди тех хватает научных передовиков. Где зверье всех мастей и видов управляется с научно-техническим прогрессом ловчее и чище отлаженного компьютерного кода. Куда б, как не в будущее…       Он хорошо умеет никого не слушать. Из раза в раз делает все по-своему, сам по себе. Умеет довериться только себе и сердито делать, пока кто-то вопыт и выделывается на фоне…       Кто же ты такой, Рэймонд Монти? Мышонок, который в солидные четырнадцать лет серьезно предложил стать друзьями первому встречному без каких-либо объяснений, подвохов, специальных условий. Из какого ты мира? С какой планеты? Кто ты такой, если осторожныйи недоверчивый Тей вдруг, сам того не зная, не сказал твердое «нет»?       Звонок разрезает напряженную тишину в классе каждый раз как-то неожиданно и тревожно. Другим два раза повторять не нужно — проблемный класс взлетает с мест и берет дверь в коридор на абордаж, и учителю остается только отшатнуться, чтобы не бать растоптанным заживо. Им бесполезно повторять, они сами знают, что для них лучше. Это уже третий педагог, который машет на них лапой и бросает такие вещи, как попытки вернуть значение понятию «дисциплина», всякая борьба и классный журнал прямиком в мусорное ведро. Тей тоже никого не слушает и сам знает, что ему нужно, но вообще не потому, что для него важнее бездумно сказать «нет», даже не разбираясь, и прослыть… Совершенно не потому. Все исключительно оттого, что для него очень важно не быть, как они. Оставаться четким, только не уподобляться сему отребью. Он сам по себе и только. Вот и сейчас пронзительный звон у потолка снова не тот же, как у всех. Для прочей массы это сигнал к разрушению, бесячке, полной свободе действия и бездействия. С воплями тринадцатилетние ублюдки вылетают прочь, сметая все на своем пути. Тей остается на месте. Звонок — это реквием. Безжалостное доказательство того, что ему остается одна дорога. Что он обязан опять вернуться к месту своего заточения. Что у него и выбора-то никакого нет. В приют, или у него будут серьезные проблемы. Или он будет поставлен на тот же учет, что и…       Учитель сидит за своим столом пришибленно, злобно нахмурившись, разбросав вещи и положив пальцы на пульсирующие виски. Он уже думает о том, чтобы плюнуть на все и уйти сегодня же по собственному желанию. Он укоряет себя за то, что опять с ними не справляется.       Тей медленно встает из-за парты и тихо идет к выходу почти крадущейся походкой. Если учитель не заметит его или не захочет заметить, не поднимет головы, то не будет еще одной заунывной нотации о его неуспеваемости. Не будет повторного обращения к воспитателям его группы детского дома и еще одной выволочки. Тей не собирается начинать работать с ними. Пока они рядом, он хочет только навсегда закрыться в себе, отстраниться от всего — сделать что угодно, только бы не быть похожим на…       От шороха за спиной Тей вздрагивает. Он-то думал, в классе он остался один, один задержался в пыточной камере, лишь бы не стать как они. Что ж, можно было предположить. Сняв объемные черные наушники на шею и открыв поразительно огромные нелепые кожаные уши, Рэймонд сразу делается намного младше своего возраста. С шелестом закрыв скетчбук и оставив его прямо на столешнице, словно нисколько не опасаясь, что кто-то может заполучить вещи, растащить и раздраконить все, Монти приближается плавно к учителю, который того даже не слышит и удивленно поднимает взгляд на ровный голос. Волей-неволей Тей прислушивается, интерес сильнее необходимости раствориться. Не хочет, но почему-то все равно слушает вкрадчивые слова, а когда Рэймонд спонтанно переводит внимание на него, леденеет.       «Не обижайтесь на них. Я уверен, через пару лет они будут вам благодарны,» — мышонок говорит очень спокойно и излучает такую теплоту, что учитель тоже доверчиво слушает, ловит каждое слово и слышит то-то очень важное для себя. — «Они наивные. На самом деле Вы не пустое место, правда же?»       Переведя глаза на Тея следом за Монти, учитель растерянно смотрит на сиамского кота, который ошарашен ни чуть не меньше и уже горько жалеет о том, что не успел убежать. Выражение мышонка все еще мягкое, но темные глаза внезапно жгут под защитной оболочкой Тея провал практически насквозь. И манипуляция более чем удается.       «…Не обращайте внимания…» — произносит он с огромным сомнением, едва ли осознавая, а лапами нервно перебирает лямки неопрятного рюкзака, однако учителю хватает. И пары теплых слов в свой адрес, и пары секунд редкого неравнодушия.       В ответ на скомканную растроганную благодарность Минти улыбается искренне и открыто, а затем возвращается к своему столу забрать вещи. Тей чувствует себя ошизевшим, ступор и не думает оступать, а сознание хватается только за ушастый силуэт. Он ждет, пока Рэймонд соберется, ждет, пока дойдет, попрощается, приблизится к порогу класса. Лапы соглашаются идти только тогда, когда мышонок подходит совсем близко, проходит мимо в шаге от него, и Тей стремительно просачивается за дверь следом за Монти долговязой нескладной тенью. Гомон, крики, обилие звуков ударяют по ушам; перемена перед последним уроком у старших классов идет полным ходом, привычный шум возвращает позабытое и отброшенное свое, и Тей вспоминает себя, переведя дух. Волна сбивается, оцепенение спадает. Он снова может думать, говорить, снова слышит свои мысли.       «Зачем ты это сделал?»       «Он выглядел грустно,» — Рэймонд незначительно жмет плечамии говорит так просто, что с желанием тут же без разбора согласиться с каждым словом приходится бороться. — «Нужно помогать другим. Особенно тем, кому это правда нужно».       Монти улыбается добро, очень мягко, как в последний раз в жизни. Тей при всем желании не может избавиться от ощущения, что так оно и есть, и эта мысль отчего-то наводит жуть. Мышонок непринужденным движениемм возвращает на голову наушники. Закидывает рюкзак за спину. Думает о чем-то своем. Коты должны гонять мышей.       «Кто ты?» — порывисто спрашивает Тей, сам не успев подумать, как это прозвучит вслух и что именно он хочет услышать от собеседника. — «Кто ты такой?»       Улыбка Рэя становится доброжелательно-терпеливой, глаза слегка сужаются.       «Пока, Тей. Увидимся»       Смотря ему вслед задумчиво, Тей пытается разобраться, что это все сечас такое было. Честно пытается, изо всех сил пытается, осторожно анализует каждую деталь, стараясь не поспешить с выводами, а понять все равно выше его сил. Будет больше времени на мысли после отбоя. В одном только уверен целиком и полностью, без грамма сомнения. Да, он согласен попытаться подружиться. Ни о чем сейчас не жалеет.       Коты должны гонять мышей? — Кто сказал?

***

      Каждый день в этом проклятом месте — тот же, что и предыдущий. Тей не просыпается от звонка будильника — его нет. Будит воспитатель. Поднимает всех сразу, и это хуже всего. Каждое утро для Тея — то еще испытание. Многие бились с ним. Пытались понять, потом — убедить, раскусить, переиначить. Каждый искал в непослушании, перманентном бунте сакральный смысл. Каждый, мать его, социальный работник, эксперт в психологии и наставник для многочисленных беспризорников. Только они все так и не задались самым простымм и одновременно самым важным вопросом на свете, вопросом, решающим сразу все проблемы. Тей и сам нашел разгадку совершенно случайно, блуждая в потоке мыслей, когда его держали, не давая сдвинуться с места, пока игла с транквилизатором не войдет в шкуру на шее…       Тей сидит в свой кровати смирно. До подъема считанные минуты, но он должен ждать. Все снова произойдет точно так же — ни мгновением раньше, ни мгновением позже. Лапами он расправляет складки на мятом одеяле, которым накрыт примерно по пояс; из приоткрытого окна тянет ноябрьским холодом. Тей не знает, как оно будет дальше, что с ним станется зимой, в мороз, когда все пути спасения будут отрезаны. Первая зима в гордом одиночестве. Он окажется заперт почти на сутки в одной камере со своим самым страшным кошмаром, с самым большим ужасом. Минимум три месяца, и ему нужно будет приложить максимум усилий, чтобы не сойти с ума и не опухнуть.       В коридоре чудятся тихие быстрые шаги. В тишине упруго и резко раздается стук по деревянной створке. Соседняя комната, общая спальня старшей группы. Пора. Отбросив в сторону одеяло, Тей нагибается под кровать, хватает собранные вещи. Потом спускает на пол лапы и ежится от холода. Все лучше, чем добровольно пойти с ними, соглашаться с ними, сдаться им. Дверь распахивается, впуская в осеннюю темноту прямоугольник резкого холодного света, почти-психоделическое излучение почти-больничных длинных ламп. Не задумываясь ни на миг, Тей подлетает к открытому окну, ловко перебрасывает лапы через подоконник и хватается за трубу теплосети, замирая на самом карнизе, на абсолютно ледяном шевелючем металле, который вот-вот прогнется, просядет под ним непоправимо. Одна лапа до боли вцепилась в многослойную ржавчину, другая держит единственные имеющиеся кеды за узлы на шнурках. Босые лапы всегда цепляются намного лучше, в обуви он уже чуть не расшибся насмерть. В комнате крики, вопли, паника. Уже съезжая вниз, скользя по тонкому хрустящему инею, который неприятно тает от живого тепла, Тей оборачивается через плечо. Всего миг перед тем, как он расворится в темноте. Всего миг, а ему достаточно, чтобы в, казалось бы, уничтоженной душе, на руинах прежнего его, рухнуло что-то еще, разлетелось снова обломками, брызнуло острыми стекляшками. Из мрака смотрят прицельно совершенно неживые, стеклянные льдисто-голубые глаза. Смотрят злобно, жестоко. Жаждут зрелища крови.       Разорвав зрительный контакт и опустив голову, Тей не смотрит вниз, просто сглатывает, приходит в себя. Потом безбоязненно переступает на выступ фасада и крадется по узенькой замшелой перегородке. От стены она выступает буквально на полметра, не больше; кирпичная кладка местами совсем обветшала и разрушилась, держаться особо не за что. А кот спокойно и ловко иде по единственному пути, умудряясь, к тому же, пригибаться под окнами, чтобы не попасться кому-нибудь еще, не выдать своего присутствия по ту сторону стекла, оторваться от погони. Шаг, еще один. Выступ обрывается. Страха по-прежнему нет. Поставив согнутую в колене лапу на шаткий деревянный ящик, перевернутый и забытый здесь когда-то давно и неведомо кем, Тей подтягивается и взбирается выше. Одна лапа болтается в пустоте, кирпич крошится под когтями, внизу еще два этажа. Нестрашно.       Сделав рывок, Тей хватается за решеку вентиляции, тянется вверх и наконец перекатывается через край крыши, ложась на спину и выдыхая. Дело техники. Пока дается с трудом, но все ведь еще впереди. Лазать по крышам все равно лучше, чем гонять мышей или чем сдаться им, согласиться с ними, идти за ними. Он подсознательно никогда не называет их.       Нескольких минут хватает, чтобы дыхание выровнялось, ломота в конечностях отступила. Тей поднимается с вздохом, отряхивает сиреневое худи, хотя на светлой ткани все равно остаются росинки и пятна, торопливо втыкает лапы в кеды и идет прямиком к маленькому чердачному окошку под скатом крыши. Он бесчисленное множество раз искал причины и сам не спал после процедур, ища в себе что-то некорректное, сломанное. Что-то, что так пугает его. Догадался быстро, все решил один грамотно заданный самому себе вопрос. Что пугает его больше всего на свете? Больная на голову мать? — Теперь она в прошлом, за много миль отсюда. Она больше никому никогда не навредит.       Отец? — Нет. Он не боялся его никогда. Только стеснялся. Все не мог понять, что Дольф хочет от них с братом, с чего добр и пытается защитить.       Тей не боялся высоты, темноты, воды, пауков — всех этих банальных и глупых вещей.       Он видел смерть — это такое же ничто, страх наивен и не имеет вовсе почвы.       Нет, в нем все было беспокойно, все было не так совсем по другой причине. То, что толкало его делать все, лишь бы только не так, как у других, нормальных зверей, не было живым ужасом по своей сути. Просто очень и очень сильной тревогой. Тотальным контролем каждого движения, каждого жеста.       Быть мертвым. Ничтожеством. Пасть так низко, как не приходилось и, даже более, не удавалось еще никому. Никогда не стать счастливым. Потерять свою личность. Вскрыться. Сторчаться. Абсолютно все лучше, все много предпочтительнее и допустимее. Все хорошо, только бы не стать как он. Не быть как брат. Что угодно, только бы не быть худшим своим кошмаром.       Тей не помнил Митца другим. Не хотел вспоминать. Старался всегда абстрагироваться. Кто угодно, только не он, не его близнец. Это было двойным ударом, резом по живому.       Сняв решетку, которая или никогда не была прикручена к стене, или отвалилась от времени, Тей проникает в резной мрак. Из щелей в дощатых стенах, из прохудившейся крыши на него льется едва различимый свет. Глаза быстро привыкают, его дом здесь, он давно тут все знает. Спертые из процедурной механические часы отсчитывают восьмой час утра. Уже нужно идти в проклятую школу, но он подождет еще немного. Еще хоть пару мгновений тишины, одиночества, своих мыслей. Летом получаось намного дольше, летом нет даже толком ночей, есть только вечно молодая зарница, которая за пару часов восстанет из пепла в упрямый рыжий луч. Теперь Тей может подойти к самому краю. Глядит вперед: город давно проснулся, светится и дымит в колючем от холода воздухе. На самом деле, мороза ночью могло и не быть, на улице не настолько зябко. Это просто теплые очаги. Достаточно горячие, чтобы так яро констрастировать с легкой осенней прохладой. Они есть у кого-то и кому-то нужны. И только один Тей не греется, не бывает теплее атмосферы в пыльном городишке, над бедненькими кособокими крышами, над закопченными изогнутыми трубами. Отец защищал их с Митцем от этого. Огородил от тоскливого зрелища пока мог. Если бы он был настойчивее, они стали бы обычной семьей. Обычной. Нормальной. Семьей.       Резко отвернувшись от окна, Тей слушает свой же пульс, свое же дыхание. Митц может сорваться. Но только не он, он не будет. Он не Митц, он не такой. У того в жизни ничего не осталось, ни черта, кроме хладнокровного насилия и саморазрушения, кроме злобы и тупости, тупой обиды на весь мир. Он другой, совсем другой. У Тея есть свой чердак, воображение, вера в какое-то будущее и, похоже, еще новый друг. Митц страшный, злой, и он всегда побеждает в драке. Он никогда не соглашается с ними, но потом всякий раз послушно идет с ними на процедуры. Брат только выглядит стальным, Тей знает это, хотя не может доказать. Выбор есть всегда, Митцк просто удобнее не верить и не думать об этом. Тей другой. Для него дикость и асоциальность — единственный шанс, единственный выход. Пусть Митц смиряется с тем, что у него есть. А Тей создаст это сам. Заново, с нуля.       Что угодно. Как угодно. С кем угодно.       Только бы не подчиниться им, не согласиться с ними, не сдаться им, не позволить им. Он зол только на себя. Обижен только на себя.       Пусть Митц остается при всем своем и продолжает лелеять свою огромную обиду. А Тей закроется от всех, спрячется в себя, чтобы разработать и создать план.       Никогда назад. Мать была не права. Воспитатели не правы на его счет. Он никогда не станет похож на брата. Что угодно, но только не так.       Они в него не верят. Он же в ответ не сдастся из принципа.       На урок он опоздал очень и очень сильно. Остановившись у двери, Тей ощущает только растерянность. Проклятый Монти, из-за него учитель обратил внимание, теперь он будет думать, что Тею есть какое-то дело, теперь станет искать контакта. Роль невидимки на протяжении шести с половиной лет обучения устраивала даже больше, чем могла бы. Взаимовыгодные взаимоотношения — он не трогает Тея, а Тей не срывает его уроки и не участвует в дебоше класса. Рэймонд все сломал. Все еще не как все, но не так, как хотелось бы. А теперь эта дурацкая нерешительность за дверью. Тей привык к отвественности за себя, когда речь заходила о банальном выживании. Учитель ждет чего-то в повседневной жизни… Неприятное, тяжелое чувство. Если и было что-то настолько же болезненное для восприятия, сходство с братом стояло наравне с чьим-то разочарованием. Это Тей тоже познал сполна. Мать… Он не берется объяснять, просто знает- это невыносимо. Это как оказаться в комнате именно тогда, когда Амалия и Митц сцепились и с воплями бьются насмерть. Или как на глазах у всех упасть с крышии быть вынужденным подчиниться им и пойти с ними, чтобы продолжить существование. Или как видеть взгляд отца в ту секунду, когда он озвучил свое решение отказаться от сыновей и выселить их из дому. Да, разочарование немногим отличается от кошмаров наяву.       Привыкнуть можно к бесконечно многому, и Тей привык. К тому, что в классе только ублюдки, дразнящие его и ни разу не добившиеся публичного срыва. К тому, что его нигде не воспринимают как живое существо с личностью. К тому, что на бесчисленно многие вопросы нужно отвечать «у меня нет родителей». К тому, что, кроме него же самого, у него никого не осталось, что не на кого надеяться. А к разочарованию так и не получилось. Разочарование — все еще приговор для него, приговор, который он не вынесет… Неожиданно открывшаясядверь выпускает одного из них. Шакалов. Больных, проблемных подростков из коррекционного класса. Единственного сынка своей неблагополучной, но реальной существующей семьи. Тей замирает, сливается с окружением. Не прячется, не боится, нет. Но эта борьба бесполезна. Он или умнее, или, наоборот, намного глупее их всех, и они никогда не понимают и не слышат его. Просто говорят на разных языках. Он мудак или все они — вопрос очень спорный, однако о терпимости не могло бы пойти и речи.       Тей не дышит, повторяет изо всех сил про себя, что насилие и драки — дело Митца, а не его, что если игнорировать, им станет скучно и они отстанут. Дать сдачи можно и другим способом, без кулаков. Тей терпит на себе уничижающий насмешливый взгляд, прижав уши и стиснув зубы, но не сдвигается с места. В конце концов псу надоедает играть в гляделки, он ржет над серьезным и хмурым котом и проходит мимо, бросив нечто пренебрежительное. Нечто вроде «угашенный сын бляди». В общем-то, Тей возражать просто не может. Он ждет, пока одноклассник уйдет прочь, а затем на цыпочках приближается к двери — ни шороха — и заглядывает в щель, сквозь которую просматривается класс. Шакал стоят на ушах, кидаются вещами, орут матом, а учительское место пустует. В движении всё и все, кроме, как неожиданно, Рэймонда Монти за последней партой. Мышонок тихо-мирно рисует что-то в скетчбуке и вовсе не видит ничего вокруг. Мило. Ему во второй раз за утро поразительно везет.       Сделав вдох и собрав волю в кулак, Тей открывает дверь и шагает в комнату, прокладывая себе дорогу к ряду у окна. На мгновение все затыкаются, но когда осознают, что это всего лишь местное пугало, в секунду возвращаются к прежнему обезьяньему безумию и продолжают козлить, носиться, драться, опрокидывать парты. Тей садится на свое место и залипает на столешницу. Обратный отсчет до звонка давно идет, ему всего-то нужно подождать двадцать минут до перемены и не умереть со скуки. Однако у проклятого Рэймонда Монти свои планы.       Едва Тей устраивается удобнее, мышонок уже тут как тут. Ловко перебрасывает свои вещи на впереди стоящий стол и подсаживается, глядя приветливо и спокойно. Отвернувшись к окну, Тей молчит до тех пор, пока в него влезает тягостное безмолвие, а Монти рисует свои наброски на шершавой бумаге цвета сливочного масла, навязчиво шурша по листу мягким угольным карандашом. Он уже весь в саже, на белой щеке отпечатки пальцев; пятна под розовым маленьким носом, на капюшоне кофты, на футболке, даже на столе, — когда только успел? — на белых лапках нет ни одного живого места. Тей снова терпит, снова молчит, прожигает взглядом окно до того, пока срыв не становится неминуем. Скосив глаза, он смотрит на бумажный разворот, как бы ища повод инициировать разборки, и находит практически сразу. В верхнем левом углу. Его фигура, точеный профиль и зачесанная набок длинная челка, помятое светлое худи, сутулые острые плечи, характерный разрез глаз. Перепутать невозможно. Это какого такого черта?       «Монти, а ты не оборзел?»       Мышонок поднимает взгляд неторопливо, ни на миг не теряя мордочки. Он все так же расслаблен, просто умеет владеть собой и прекрасно знает себе цену.       «О чем ты, Тей? Что-то произошло?»       Тей выхватывает блокнот из-под его локтей практически истерично, трясет перед глазами, а листы ходят туда-сюда в воздухе, слишком плотные, чтобы шелестеть. Нужна понятная объективная причина. Достаточно веская и весомая. Жаль, что у них двоих эти понятия не совпадают.       «Наброски…»       Монти только пожимает плечами.       «Я все, что вижу, рисую. Привычка»       Рэймонд протягивает вперед лапу, чтобы забрать свою вещь, и Тей проворно поднимает блокнот как можно выше над головой, так, чтобы Рэй точно не дотянулся. Мышонок застывает на секунду, в глазах поселяется растерянность и беспокойство, но он шустро гонит сомнения и возвращает на мордочку терпеливую полуулыбку.       «Тейлор, верни, пожалуйста»       Третья вещь, хоторую Тей органически не переносит. Произнесенное вслух имя подобно удару кнута. Кот только чудом не роняет внушительную книжку себе на голову, весь шарахается и тут же распушается бешено; загривок встает дыбом, губы сами собой растягиваются в оскале.       «Сукин сын!»       Вместо слов получается низкое рычание. Вихрем подлетев к окну, Тей распахивает двойную раму, совершает сильный замах из-за головы и вышвыривает скетчбук на улицу. Монти резко встает на лапы. Не говорит ничего, не кричит, не доказывает. Просто смотрит на него внимательными темными глазами и не шевелится, словно он сам искусный набросок, а не живое существо. Ему пристало бы замереть вот так же на листе на целую вечность, заточить себя добровольно в золотую багетную рамку — разницы и не будет.       Порыв ветра подхватывает открытое окно; коротко скрипнув, створка со всей дури врезается в стену. Вздрогнув и отведя глаза на мгновение, Тей засекает боковы зрением фигуру у порога. Ну еще бы, когда еще учитель мог бы вдруг вернуться из штаба с нужным классным журналом и застать их врасплох?.. Пауза длится несколько секунд, Тей не выдерживает первым. Отталкивает Рэймонда в сторону со всей грубостью, на которую только способен в истерике, проносится мимо учителя, мимо всех них и скрывается в коридоре. Очень нужно спрятаться, закрыть в себе, исчезнуть, испариться.       Если коты обязаны гонять мышей, должны, вынуждены, по своей природе обречены, то почему же, черт возьми и дери, это так тяжело, так больно?..