Нимб из колючей проволоки

Персик, перламутровые облака, золото на ресницах — кто-то будто разлил в Токийском ночном клубе закатный небосвод. Бокалы с Yamazaki 18. На тарелках — жирные якитори, глянцевый тунец, орешки и сэндвичи с вагю. Сигаретный дым изо рта. — Ну же, Нанами-сэмпай, — улыбнулся парень. — Расслабьтесь. Сделайте глубокий вдох… и выдох. Закройте глаза… У вышибалы со сломанным носом, обнюхивающего гостей VIP ложи, как крупная, мускулистая овчарка, было оружие — складкой под пиджаком. Пахло цитрусом и сладковатым жаром тел. У дальней стены хохотали host-boys в пиджаках, а за столиком скучали японки — ногти-когти, лаковые губы, каблуки… — Не беспокойтесь обо мне, Хайбара-кун. — Я ведь просил, — обиженно застонал тот. — Называйте меня Ю! Вежливо расстегнув пальто, мужчина сел. — Ямазай, — сказал он барменше, — чистый. Хайбара уже заказывал что-то фруктово-сахарное, с зонтиком. Вдруг дверь распахнулась. Сквознячок — сырая трава и гомон поздних птиц — нежно прижался к Нанами губами: ко лбу и векам, прося ласки… Вошла она. Глаза возвращались к ней, как палец — к зудящему местечку. Мужчины, парни в кепках, девочки — замерли, приоткрыв рты и забывая моргать. Языки нервно облизнули губы. Пальцы одёрнули бархатные лайки, манжеты… Кто-то обернулся. Ещё. Мужчина, уже пьяный, присвистнул. Одна лямка чёрного платья сползла, оголяя хрупкое плечико. Поверх сапог — тонкая, хищная сетка колготок, делавшая ноги ещё тоньше, более детскими на вид. Маленькая сумка через плечо — блестящая, из кожи крокодила. Это была кукла, собранная чьими-то руками. Но её походка — не школьница, не маленькая, испорченная нимфетка — маленькое стихийное бедствие: чокер с крошечным бубенчиком, ёжик волос… — Ябай, — тонко вздохнул Хайбара. Один мужчина — высокий, с ухоженной бородкой — взял её под руку. — Потерялась, зайка? Его приятель обнял её сзади — пьяный, горячо дышащий в ухо. — Такая сладкая, — пальцы легли на талию, прижимая её к себе, — а ещё ребёнок… Она не заметила — рыба, идущая сквозь сеть. Охрана? Нет. Шкафы у VIP? Нет, они ни за что не сойдут с поста. И тут… Глуповатая, наивная радость. Мятно-зелёный, приторно-сладкий коктейль, тонкая кисть, рукав бомбера… Маменькин сынок. Взгляд не скользит по задницам. Рука потянулась к бокалу, и край пиджака обнажил полицейскую кобуру — складкой у пояса. У третьего мужчины глаза были мёртвыми. — Хорошенькая, — палец мазнул по нижней губе. Оттолкнув его, она запрыгнула на стойку, замарав юбку — блестящие, русалочьи глаза уставились на Хайбару. — Ты коп. — Нет, — отрапортовал детектив Первого следственного дивизиона Департамента полиции Токио. Кэнто с его двенадцатью годами стажа — смурной, идейный коп, который вывозил дела, на которых ломались другие — тяжело вздохнул. — Если бы я попросила увезти меня отсюда… ты бы сделал это? Тяжёлое, большое сердце Хайбары порозовело от стыда и любви. Он кивнул. Девочка облизнула губы — тёмным, оттенка Dior языком — и чуть раздвинула коленки. Нанами смотрел на её маленькую и худую, обтянутую юбкой задницу. Моргнул. — Что угодно, маленькая, — шепнул Хайбара, охрипнув. В глазах у него потемнело от нежности. Её бёдра прижались к ноге Нанами, и горячий импульс резанул живот под ремнём. Тело объяло белое пламя. — Забери меня… в участок. Хайбара замер. — Я не понимаю, — нахмурился он. — Тебе нужна помощь? Девочка мотнула головой. — Это… не так работает, — осторожно сказал он. — Значит, нет? Он растерянно качнул головой, и она сжала зубы. Дёрнула горловину блузки. Пуговица щёлкнула, и фестоны кружева разошлись, обнажая ямочку у шеи. Вторая пуговица — ключица, тонкая, как крыло стрекозы. Брови юноши беспомощно сошлись на переносице, взгляд облепил силуэт женского бюста, как песок — мокрую спину. Третья, четвёртая... Сочные, тяжёлые груди выпрыгнули из-под ткани. Узор лифчика натянули соски — крошечные, перламутровые ракушки. Кружево было паутиной, в которую Хайбара угодил. Пятая пуговица — торс, длинный, как у мальчишки. В её глазах плескалось презрение. — Эй! Стул с грохотом отъехал назад, когда он вскочил, хватая её за руки. Холодные, как лёд. — А теперь? Ю оглянулся, ловя недоуменный взгляд Нанами из-под очков. Тот кивнул — это был повод уйти из шумного, вонючего клуба. Хайбара прижал её к стойке и полез за наручниками. — Спасибо, — выдохнула она. Он завёл её руки за спину, и юбка задралась. По голой ножке катилась тёмно-алая капля… — Ябай! В этот момент девочку повело. Она прижалась к уху Хайбары, но у Нанами был острый, как лезвие бритвы, слух. — У меня регулы. Кэнто увидел синяк на её рёбрах, замазанный консилером. А Хайбара был слеп. — Ч-что? Тонкие пальцы убрали прядь от уха. — Мне до ужаса стыдно, — мучительный, смущённый шёпот. Он уже стягивал пиджак с трогательной поспешностью. — Всё хорошо, ты… ты только не волнуйся. Пальцы у него тряслись, будто на поясе девочки тикала бомба, пока он повязывал ткань на бёдра, бережно укутывая её. — Женский туалет направо, — сухо сказал Нанами. Отчего-то нежность, чистая и прозрачная, как капля росы, покоробила его. Он знал Хайбару — эту солнечную, бесхитростную заботу, с которой тот относился к людям. Быть добрым было естественно для него. Но Нанами знал и цену — приручал его, как щенка, который лижет руку всем подряд. Сигареты. Помощь с отчётом. «Поехали, подвезу». — Вы… так смотрите на меня, — однажды смущённо потёр затылок Хайбара. И Нанами выкрутил руль. Мотели выбирал он. Неброские, пахнущие дешёвым мылом и равнодушием. И Ю раз за разом жмурился, когда он подходил — в расстёгнутой рубашке, румяный от стыда… А теперь он хотел девочку, а не хмурого, прожжённого Нанами, спавшего с табельным револьвером под подушкой. Когда она закрыла лицо от стыда, Кэнто ощутил тот же импульс — защитить, обнять… глядя, как Ю укрывает её с мучительной нежностью, Нанами чувствовал, как злые пальцы рвут сердце. И всё же он простил её, эту маленькую язву — за круглое, как лепесток, бедро у его ноги, раскосые глаза и глупые просьбы. У Нанами просто слишком давно никого не было. Стоя у дверей туалета, Хайбара увидел… пятнышко. Тёмно-алое. Нежное, интимное. На пальцах. Глаза Ю — нежные, обожжённые тонким ликом — увидели… Не клуб. Не эту сумасшедшая встречу. А спальню. И её — белую, сонную, укутанную в его рубашку. Растрёпанную. С его ладонями — осторожными, бережными — на талии. Её тонкие, мяукающие стоны. Округлившийся живот под мягкой тканью. Детей с русалочьими глазами, каких нет у жителей Токио. Он знал её двадцать восемь минут. Второе пятно, со стойки, стёр Нанами — с гнетущей, острой похотью. Девочка добежала. Каблуки скользнули по полу, и она толкнула дверь кабинки. Прижалась лбом. Выдохнула. Пальцы дрожали — от боли, тёплой влаги у бёдер и в промежности. Она дёрнула молнию на сумочке и вынула… не зеркальце, не пудру. Маленький survival-kit: салфетки, блистер таблеток… Лубрикант. Задрала юбку до живота. Было мокро и противно, но оставалось лишь сжать зубы. Мазнув по паху, она, охнув, ударилась затылком о стенку кабинки. — Блять. Голова гудела, будто сердце засело в черепе. Она нащупала блистер, выдавила таблетку. Потом вторую. Проглотила всухую. И смешного, суховатого мужичка — доктора, который не задал ни единого вопроса. Молча дал ей коробочку. «При мигренях», — сказал он. Спасибо, доктор. Тюбик щёлкнул — не страстью, не нежностью. Контролем ущерба. Подготовкой к тому, что мир, как правило, требовал от неё дальше. И в эту секунду снаружи раздались шаги. — Эм… — голос был нервным. — Ты… жива? — Уходи. — Я просто хотел убедиться, что тебе не стало хуже, — мягко сказал мужчина. От этой искренности кольнуло под рёбрами. Потянувшись, она каблуком толкнула дверь. Хайбара замер. То, что он увидел, поразило его до глубины души. Яркий белый свет. Тесная кабинка, задранная юбка… маленький тюбик в руках. Трусики приспущены. Ягодицы были маленькими, круглыми — казалось, стоит надавить, и они ласково отпружинят, источая густой медовый аромат. В тенистой ложбинке пряталась дырочка, припухшая от неумелых пальцев. Её стройные, в чулках ноги поддерживали хрупкое тело, как две колонны. Хайбара не понял. Он, сглотнув, шагнул внутрь, как человек во сне, тихо закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок. Руки у него дрожали. — Что ты… делаешь? — хрипло спросил Ю, боясь спугнуть это хрупкое видение. Девочка взглянула на него с болью и смущением. — Мне правда нужно сказать это вслух? — Я… нет! — Хайбара вспыхнул до корней волос. Эта крошечная девочка вставляла в себя пальцы… — Ты… — его голос сорвался, он сглотнул и попробовал снова, — ты правда… для меня? — нежно спросил Хайбара. — Я не могу… нормально, — она взмахнула ресницами, — как девочка. Залечу. Её глаза — смешливые, как летний небосвод — сощурились. — Если только не хочешь щеночков от… Ю благоразумно промолчал о том, что уже выбрал “щеночкам” имена. — Так что, если ты… Хайбара на секунду закрыл глаза. Его распирала нежность к маленькой, остроугольной идиотке. — Господи, — выдохнул он. И та напряглась. Ждала смеха, отвращения, требования… Но Ю очень медленно коснулся её бедра. Через секунду — второго. — Ты с ума сошла? — шепнул он с нежностью. Нервно улыбнулся, щёки его пылали. — То есть… я польщён, — он наконец коснулся одной из ягодиц, — очень, малявка… Ю медленно опустился на колени перед ней. Тёплые и грубые от оружия руки легли на её кожу — нежную и мягкую, как у младенца. Девочка раздвинула себя. Она выдавила ещё смазки и стала трогать тугое колечко — маленькое, чуть припухшее, розовое-розовое — пальцем. Он мог быть её первым. Девочка шире развела полукружия ягодиц, показывая розовенькое нутро, и губы мужчины коснулись трепещущей дырочки. Он был так добр, так ласков. — Ты… ты такой хороший, — прошептала она. — Я не заслуживаю этого. По щеке покатилась слеза. — Ты заслуживаешь всего, маленькая, — в его карих глазах плескалось обожание. — Позволь, я… позабочусь о тебе. Его палец, толстый по сравнению с её — тонкими, почти детскими — коснулся ануса. Потёр. Мышца замкнулась в плотное, упрямое колечко, но он настоял: тихие, мяукающие постанывания не оставляли места для терпения. Его палец был, как её два. — У тебя… большое самомнение, — фыркнула она, — если думаешь, что нужны три. — Это неспроста, — ласково признался он. Она опустила глаза. Член с круто подтянутой кверху и толстым щитом разошедшейся головкой лёг на бедро. Девочка сглотнула слюну. Она тихонько вскрикнула — горячие, три пальца исследовали её нутро, касаясь шелковистых, ещё не тронутых стенок. Он встал. Сорвал с её бёдер свой пиджак и накинул ей на плечи, всовывая руки в рукава. — Спину обдерёшь. Надень. Пожалуйста. Ю изменился. Он цедил слова, не смотря в глаза, и ей становилось не по себе. — Обо что, онии-сан? — доверчиво, почти жалобно спросила она. Мужчина вдохнул. Раз. Другой. Не доброта делала Хайбару хорошим копом — алчущий демон, пробуждавшийся в нём во время погони. Броситься, догнать… Любой ценой. Сомкнув зубы, Ю закрыл глаза, боясь поранить её чем-то чересчур… мужским. — Не называй меня так, — хрипло сказал он. — Пусти, — охнула девочка, когда её прижали к горячей груди, утыкаясь в загривок. Она пахла таблетками, тремя утра и кортизолом, как зверь, борющийся за жизнь. Хризантемы. Она пахла хризантемами. Вид крупных, как орехи, потемневших глаз, трепещущих ноздрей и напряжённой до шишек на скулах челюсти пугал её. Ю поднял девочку — вдруг стали заметны широкие плечи, бугристые руки — и, обняв за бёдра, прижал к стене. Расстегнул брюки. Его член со взбухшими венами был как дуб — смехотворно, пугающе большим для такого невинного и доброго мальчишки. Он задрал её юбку. Широкая, куполообразная головка — слива, готовая лопнуть от сока — скользнула, ведомая рукой, вдоль её ложбинки, размазывая вязкую смазку по дырочке… Девочка задохнулась. Как бутон цветка, она судорожно, робко сжалась от вторжения. — Не зажимайся, — шепнул Хайбара и ласково приподнял её лицо. — Ну? Она обиженно всхлипнула. — Тшш, — он мягко поцеловал её щёку, — напугал тебя, маленькая? Прости меня, прости. Позволишь мне… загладить вину? Его палец коснулся губ. Ясно-голубые, как речушка в его деревне, глаза взглянули на него — взрослые и детские — и Ю ощутил себя на краю пропасти. Он поцеловал её — робко, горячо. Взгляд был шальным — счастливым и испуганным одновременно. — Господи… я пропал, — тихо, с ужасом прошептал он. Нахрапистые капли забрызгали ягодицы, дрожащие в сладкой муке. Анус сжался, не желая отпускать Хайбару. Из дырочки потекла капля густого, тягучего нектара. Боль была огненной, слепящей. Она всё ещё была тугой. Он вошёл до основания — слушая надрывные, охающие стоны, — и она ощутила, как его лобок упёрся ей в ягодицы. Ю замер, давая ей время привыкнуть. — Хорошенькая, — его голос был низким, хриплым, вибрирующим у её уха. — Моя девочка. Моя маленькая девочка. Он вошел в неё снова. Медленно. Неотвратимо. Его член, большой, как початок кукурузы с мясистыми листьями, раздвинул её мышцы, проникая глубже и глубже. Она ахнула. — Узкая… — его дыхание было тяжёлым, как осадок духов. — Ты можешь… не исчезать потом? Можешь быть моей? Хайбара мял и сжимал её, как нежнейшее тесто, растягивая и сводя вместе. — Тэнси-чан… Было влажно, тесно и горячо. Воздух пах морским освежителем для воздуха, снегом с обуви и страстью — а снаружи, за углом, всё так же грохотал клуб. Нанами дал Хайбаре семь минут. Потом десять. Клуб продолжал жить шумно, бессовестно — лёд звенел в бокалах, кто-то смеялся, басы отдавали в грудь тупыми ударами. На двенадцатой минуте он, смочив губы, встал и пошёл к женскому туалету. Звуки утихли, будто он ушёл под воду. Яркий свет, плитка и еле различимый голос. Такой мягкий… — Не больно? А потом ещё тише, интимно: — Вот тут не болит, тэнси-чан? Твоя дырочка… Нанами задохнулся. Его напарник трахал возможную малолетку. Что-то рухнуло. Женская сумочка — маленькая, плюшевая — упала, молния разошлась и посыпалось содержимое. Влажные салфетки без запаха — большие, медицинские. Обезболивающее. Антисептик в маленьком флаконе. Запасное бельё, скрученное в плотный рулон. Тёмные колготки. «На чёрном не видно крови», — подумал Нанами, ведь в сумке не было ничего… человеческого. Ни милых брелоков, ни косметики, ни случайного мусора: фантиков, чеков из продуктового… Маленький тюбик смазки. Блистер таблеток. Шприц-ручка. Нанами хмуро её осмотрел. И, подняв сумочку, нащупал удостоверение, сжал корешок, готовясь открыть… — Нанами-сан?! — охнул Хайбара: дверца кабинки, неплотно закрытая, отворилась. Ю вжимал девочку в стену, обнимая её. Увидев льдисто-голубые глаза, смотрящие на него, пока он ласкал девочку… юноша судорожно, сладко вздрогнул. Это были спазм и освобождение, от которого ломило тонкие жилки. Будто роса сорвалась с лепестков цветка — крошечными, пузатыми каплями. Ю застонал, уткнувшись лицом в ямочку между ключиц, и горячая, вязкая струя спермы ударила в глубину её тела. Он мог поклясться, что в глазах Нанами было вожделение. Девочка повисла у него на шее. Отказали ноги. Плечи. Голова ударилась о кафель с глухим, неприятным стуком. Лицо побелело. — Что с тобой? — испуганно охнул Ю, обнимая её и прижимая к себе. Нанами, державший сумочку, рывком вытащил шприц-ручку. — Держи, — он протянул её без вопросов. — Помоги… Хайбара мгновенно опустился перед ней на колени. — Что делать? — Держи плечо… не дай мне дёрнуться… Она говорила урывками, с усилием. Хайбара обхватил её, почти прижимая к себе. Его рубашка натянулась на спине и боку, очертив кобуру на поясе резче, отчётливее. Девочка подняла мутный взгляд. Очень медленно облизнула пересохшие губы, заставив его потерять бдительность. И тихо, ломко застонала, ударившись затылком о стену — тело пронзила новая судорога. — Маленькая… Шприц не вошёл под кожу. Она плоско, не раня, прижала иглу к кожице — Нанами увидел это слишком поздно. Девочка уже держала пистолет. Рывок. Хайбара ощутил, как металл, нагретый телом, грубо, с отмашкой вжался ему в висок. Она уже не падала в обморок — стояла, тяжело дыша. Белые волосы липли ко лбу, грудь вздымалась. Нанами выхватил оружие мгновенно. — Не двигаться! — голос ударил о кафель, как пуля. И Хайбара понял — что им воспользовались, его обманули — но, даже чувствуя ствол у виска, смотрел на неё с нежностью. — Ты понимаешь, что теперь у меня есть право стрелять? — холодно спросил Кэнто. — Только попробуй что-то выкинуть, и… Она мило качнула головой, и тугие завитки упали на лоб. — О? — удивлённо спросила она. — Я вышибу ему мозги раньше, чем ты дотронешься до курка. Ни одной дрожащей ноты. — Чего ты хочешь? — спросил Кэнто. На секунду что-то мелькнуло в лице девочки — не смех, не истерика, не ярость. Усталость. — Да так, — тихо сказала она, — кое-что закончить. Нанами нахмурился. — Что это значит? Она медленно пошла к двери. Хайбара шёл за ней — не дыша, ошеломленно, не сводя глаз, надеясь, что это шутка. Паника. Но она держала его на мушке — и смотрела на Нанами, ждавшего ошибки, пугливой дрожи, трещины в защите… — Не надо, — вдруг тихо сказал Хайбара. И что-то дрогнуло в её лице — разочарование, мольба… Нанами сместил руку, готовясь стрелять на раз, два… Она толкнула Хайбару в спину — и тот полетел в напарника, сбивая ему прицел. Грохнул выстрел. После — дверь туалета. Открыть её они не смогли — между ручкой и креплением батареи всунули длинную штангу — держатель для инвентаря. — Чёрт, — ругнулся Нанами, — придётся выбивать. Девочка бежала по коридору. Волосы хлестали по щекам, каблуки скользили, а по ногам текла вязкая сперма. За спиной грохнул удар в дверь. Девочка свернула за угол и влетела в вышибалу. — Оу, — низко протянул он, схватив её за локти, чтобы удержать. — Порядок… мэм? — осторожно закончил, смерив взглядом её юбку, короткую, как поясок. И запнулся. Увидел ноги, полосу голенькой кожи, ослепительное лицо с потёкшей тушью… — Ты напугал меня… онии-сан, — нашлась она, надувая губки. Парень завис. Дыхание потяжелело, а взгляд потемнел и споткнулся о рот, ресницы, коленки… — Загладишь вину? — шепнула она, привстав на цыпочки. — Как? — хрипло усмехнулся тот. — Пусти меня на сцену, онии-сан. Я только потанцую немного… Вышибала нахмурился. — Ну, посмотри на меня, — она крутанулась и кокетливо задрала юбочку; взгляд на ягодицах был жгучим и тяжёлым, как расплавленный сургуч, — я ничем не хуже этих красоток… — Не хуже, — признал он. Она — невинная, но откровенно флиртующая — могла заставить любого вести себя глупо. — Но тебе туда нельзя, — пробормотал он уже совсем неуверенно. Девочка привстала, приближая своё лицо к его, и он, не сдержавшись, приобнял её за талию — мощный, но уютный. Панда. — А если я… буду смотреть на тебя, пока танцую? Он вздохнул. — Подсади, — хихикнула девочка. Парень поднял её за талию, и огни ударили в лоб. Мир сузился. Потягивание, зевок — и вот потянулась рука в розовой сеточке, потом — вторая. Она качнула бёдрами в микро-юбке с пайетками, лениво и грациозно, толкая прохладную воду и пуская по толпе внизу шум волн — купюр. Плавный изгиб, поворот, шаг, и всё тело объял ритм она — скользила, текла и взмывала на пёстрых крыльях, становясь музыкой. Мягкие круги бёдер. Вдруг — грубые, экзотичные акценты. Тонкие руки ласкали воздух. Волосы ловили блики, а взгляд — полупьяный, рассеянный — не видел никого, и это вселяло надежду, что она смотрела на тебя. Резкий пируэт — и она оступилась. Каблук зацепился за край, нога соскользнула, и тело потеряло равновесие… На талии сжались руки — тактичные, они принадлежали мистеру «подхвачу тебя за колени и плечи», маленькая стриптизёрша. Мужчина аккуратно усадил девочку на край сцены. Музыка звучала. Свет — мигал. Она сидела, раскачивая ногами и глядя на разноцветные зайчики, скачущие по полу. — Хотя бы кто-то веселится… Не то что… Ботинки в лаке, зауженные брюки, строгое лицо. — Кэйдзи-сан, — она улыбнулась. Руки Нанами сжали её зад там, где кожу разрезала сеточка. Желание забраться под неё и сжать горячую, как угли, бархатистую кожу на мгновение затмило ему глаза. Девочка — обаятельная кошечка, которая, как он надеялся, всего лишь очень юно выглядела, — еле шевельнула маленьким ртом: — Ну же, папочка. Глаза вспыхнули — не гневом и не отвращением — и мужчина потянулся за наручниками. В этот момент ему в затылок упёрлось дуло пистолета. Холодное. Невозмутимое. Густой, тягучий аромат дорогого табака и маттиолы объял его со спины. — Отпусти девочку — лениво попросил низкий, скучающий голос. В толпе возникла мёртвая тишина. — Господи… вызовите полицию… — послышался нервный голос. — Полиция уже здесь, дамочка, — огрызнулся Хайбара, стоящий под чужим стволом. Нанами сделал глубокий вдох и выдох, собираясь с мыслями. — Могу я обернуться? — тихо, спокойно спросил он, подняв руки. Послышался тихий смешок. — Какой воспитанный щенок. Оборачивайся. Кэнто — очень медленно, чтобы не поймать пулю — обернулся вокруг своей оси. И увидел его. Это был широкоскулый и огромный, как боец ММА, азиат. Осанка выдавала в нём гордого ублюдка, который скорее сдохнет, чем преклонит колени, а тонкое поло — загар и чудовищные, сухие мышцы. А глаза… Узкие. Неподвижные. Нанами жил этим человеком всю свою карьеру. Кошмары. Бессонные ночи. Холодный кофе из автомата. Долгие засады у портов Синагавы, где эти люди — его шестёрки — появлялись раз в полгода, как глубоководные рыбы. Нити между районами тянулись, как паутина. Подпольные бойцовские клубы в Кабуки-тё, сбыт оружия, частные клиники. Он связывал подпольные ринги, наркоторговцев и чёрных хирургов так, будто весь криминальный Токио был продолжением его чудовищной нервной системы. Нанами видел последствия его работы. Людей без пальцев, без глаз. Тела в бетонных бочках у залива. Мужчину, которого подвесили на крюк в мясном цеху. Свидетеля, чьи колени раздробили промышленным молотом — и отпустили. — Сукуна, — еле выговорил он. Три года назад Нанами накрыл его в доках. Уже видел его силуэт — спокойный, будто тот и не собирался убегать. Тогда пуля скользнула по его боку. Кэнто ощутил, как годы проносятся калейдоскопом — фотографии трупов, от которых несчастного Хайбару раз за разом выворачивало, засады, рой мыслей… «Как?» — думал он. Угол рта Сукуны приподнялся, оставляя нетронутой деформированную часть лица. — Надо же, — протянул он. — А ищейка-то подросла… «Как к этому моменту привела девчонка?» — Кем она тебе приходится? — спросил Нанами. Сукуна промолчал. С нежностью и досадой погладил спусковой крючок, видимо, жалея, что не хотел пристрелить детектива на месте. — Ты её хозяин? — взгляд Кэнто скользил по тяжёлым векам, тёмному блеску глаз… — Хозяин? Мужчина подошёл к девочке. Горячие пальцы взяли её лицо за подбородок. — Ну и шум ты устроила, золотце, — лениво, насмешливо протянул он. Слово ударило, как плеть. Она посмотрела на Сукуну мутно, без фокуса. — Ты меня не помнишь, — понял он, смотря в её лицо — человечка, живущего в полубреду боли, уколов и чужих рук. Девочка качнула головой. И Нанами впервые увидел в Сукуне что-то человеческое. Раздражение? Нет. Разочарование. Как будто зверь увидел, что его боятся после того, как он убрал когти и втянул клыки. — Вот же дрянь, — Сукуна коротко усмехнулся. — Надо было оставить тебя подыхать, котёнок. Она моргнула. Мужчина тихо, зло цыкнул языком. — Наркота тебе мозги выжгла, что ли? Но руку не убрал. Кавайная куколка — по-детски миловидная, невинная — была идеальна. Тёмные глаза задержались на её носу, потом — на белых бровях, лбу и губах. — Открой рот, — сказал мужчина. Нанами со смесью отвращения и страсти смотрел, как он сунул пальцы ей в рот — скользнул по языку, ощупал клыки… — Ты её покупаешь? — жёстко спросил детектив. Сукуна заторможенно перевёл на него взгляд. — Ага, — он закатил глаза, — подарок племянничку. Он, знаешь ли, капризный. Хайбара ошеломлённо моргнул. Нанами — нет. Он не понял, шутит тот или нет. — Ты… не смог найти ему зверюшку в зоомагазине? — Хм, — Сукуна задумался, — вряд ли он захочет попользовать животное. Или… я чего-то о тебе не знаю, ищейка? У Нанами похолодели пальцы. — Сколько ей лет? — И знать не хочу. Сукуна нажал девочке на подбородок. — Смотри-ка, — он погладил её зубы, будто выбирал лошадь, — даже клыки хорошие… Мужчина толкнул ей за щёку кусочек шоколада — одуряюще сладкого, как рай. — Ты её трахаешь? — спросил Кэнто. — Нанами-сан! — взмолился Хайбара. Но было поздно. Люди вокруг сцены совсем перестали двигаться. Кто-то нервно выдохнул. А Сукуна вдруг расхохотался. — Нет, — он утёр слёзы, — только собираюсь. Его взгляд скользнул по девочке — коленкам, растрёпанным белым волосам… И пиджаку. Сукуна подцепил его — тёмный, пахнущий сладким, но не приторным одеколоном Хайбары — и брезгливо уронил. — Чей? Ю побледнел. — Мой, — сглотнув, хрипло признался он. Угол рта Сукуны дрогнул в понятливой усмешке. — Не тому вопросы задаёшь, ищейка, — оскалился он. Хайбара задохнулся. Нанами закрыл глаза. Сукуна вертел малышку, выглядя так, будто не прочь будет сунуть ей за щёку. Она развела колени, и розовые лучи легли на бёдра, худобу ног… К пояску был пристёгнут плюшевый тигр. Сукуна замер. — А это что? — протянув руку, он качнул игрушку. Девочка опустила взгляд — и её губы дрогнули. — Это… от мамы, — тихо ответила она, сонно моргнув. Сукуна застыл, будто его ударили под рёбра. Вот, как мозг, утонувший в наркотиках и боли, воспринял Юджи — доброго, отогревшего её ножки. Он хмыкнул. И поднял девочку на руки, легко, как котёнка. Бабочки закружили в её животе, гладя крыльями нутро. Она обвила руками шею Сукуны и устроила головку на плече. — Ой, меня купили за шоколадку, — шепнула она. Нанами схватил за руку Хайбару, который, несчастно ахнув, потянулся к ней… Какой-то парень перегородил им выход. Высокий и худой, с глубокими тёмными кругами под глазами, он спрятал руки в фартук. — Она идёт с тобой добровольно? — Я же не какой-то бандит, — по-лисьи сощурился Сукуна. Если бы не девчонка, он бы с удовольствием отымел мальца. — Да, — выдохнуло существо у него на руках. И посмотрела ясными, детскими глазами. — Он большой. Сукуна медленно повернул голову. — И тёплый. Пахнет, как костёр — она пожала хрупким плечиком, — и дал шоколадку. Угол мальчишеского рта дрогнул. — Поставь меня, — попросила она, ткнувшись носом ему в щёку. И, встав на носочки, поцеловала юного бармена в лоб. — Святое сердце. Глаза Юты распахнулись — где-то в его зрачках родилась и умерла вселенная. Он отступил. Пальцы коснулись лба… Холодный воздух обдул лица, разрывая сахарную вату клубного жара. — О? Увидев тонированную алую тачку с сопровождением, а не байк, девочка рванулась, но Сукуна за локоть затащил её внутрь. На удивление, не потянул её голову к ширинке. Единственная вольность, что он себе позволил — взять за щёки и тёплым, жадным взглядом изучать, как голодный зверь — добычу. Казалось, сам Эмма-О решал, куда отправить её несчастную душу — в рай или всё-таки в ад.