Нимб из колючей проволоки

На бегу неон Сибуи плыл, становясь спелой, жаляще-малиновой мигренью. Огни взрывались — сиренью слёз по сетчатке — и от горячей, люминесцентной плазмы витрин и рекламы болели глаза. Бегун был гибок и неуловим, скользя по узким артериям Токио: прыжок с карниза на капот авто, обманчивое сальто над внешним блоком кондиционера, и он кошкой взмыл на пожарную лестницу. — Не стрелять! — крикнул Нанами, но его голос потонул в гуле мегаполиса. Хайбара, выросший на дворовом паркуре, взлетел на бетонный забор, уцепился за узловатый пучок кабелей и, подтянувшись, выскочил на покатую крышу старого синтоистского храма, зажатого между зеркальными небоскребами. Кроссовки еле касались крыш. — Ю! — заорал старший, бросившийся в лабиринт технических переулков, чтобы перерезать поджигателю путь. Парень ослушался. Лицо шиноби скрывала маска, из-под которой блестели чёрные маслины глаз. Вдруг глянец Сибуи начал блекнуть под натиском наползающей с залива темноты. Небо над Токио наливалось свинцовой тяжестью, как колоссальная губка, впитывая в себя смог, влагу океана и копоть. Тучи-монолиты набухали, опускаясь так низко, что шпили зеркальных небоскребов в Роппонги увязали в их серых недрах. Упали первые капли — крупные и гладкие, как олово, они с глухим стуком разбивались о навесы уличных закусочных, лобовые стёкла машин и сухой бетон. Небо порвалось, как навесной потолок под тяжестью воды от прорванной трубы соседей. На Токио обрушился ледяной, монотонно-серый ливень — стена стёрла горизонт и футуристические пейзажи, превращая их в размытые акварельные пятна. Вода бурными потоками хлынула по водостокам, затапливая подземные переходы, яростно застучала по черепичным крышам старых храмов и зашумела в портовых доках Синагавы, смывая грязь, копоть и пищевые отходы в чёрные воды залива. Нанами, ругаясь из-за шлёпавших, наполнившихся водой сапог, бежал со всех ног. — Стоять! — закричал Ю, и его подошвы жалобно взвизгнули — хлынувший дождь мгновенно превратил черепицу в каток. Шиноби, оттолкнувшись, закрутил боковое сальто, легко перемахнув через трёхметровый зияющий провал между зданиями. Ю, ослеплённый азартом погони, прибавил скорость. Лишь у самого края его, как молния, поразила паническая мысль. Он не долетит. Парень, тормозя, безнадёжно заскользил по сырому, покрытому водой скату — инерция неумолимо тащила его прямо к обрыву. Метр, полметра, край... Носки уже повисли над пустотой, а в лицо ударил холодный поток из токийских переулков. Перед ним распахнулась живая бездна — чёрная, как густые чернила каракатицы. Мир качнулся, и Ю уже приготовился к смертельному падению. — Совсем свихнулся?! — орал Нанами, в последний момент успевший вцепиться в его талию и дёрнуть его на себя. Они с глухим стуком рухнули назад, проехавшись спинами по мокрой черепице. Кэнто чертыхнулся, когда его спина окунулась в лужу и между лопатками заструился ливень. Ю со свистом хватал ртом воздух, прижатый к мощной груди. Дождь тёк по лицу, заливаясь в глаза. Его плечо сжали до хруста. — Ты какого хрена творишь? — рычал Нанами. — Жить надоело? Если сдохнешь в моё дежурство, я тебя из-под земли достану и сам пришибу! Он, тяжело отдуваясь, не слишком профессионально заехал по затылку Ю тяжёлой рукой. — Прости… простите, Нанами-сан. Сильные, дрожащие пальцы ухватились за голое, ледяное и скользкое от дождя горло, когда детектив грубо притянул Хайбару к себе, утыкаясь лицом в его загривок и жадно вдыхая. Кэнто испугался так, что в груди тупой, острой иглой заболело сердце. Под ладонью заполошно билась чужая кровь. — Глупый мальчишка, — прохрипел он, стуча зубами и гладя его по коротким волосам. Ю пах кисло — гелем для душа с лемонграссом, ревенём и крыжовником, а ещё сигаретой, что он выкурил перед дежурством. Это Нанами, эгоистичный ублюдок, его подсадил. Молодой детектив замер, чувствуя, как бешено и тяжело колотится чужое сердце о его спину. — Прости, — выдохнул он, неуверенно касаясь руки напарника, — прости, К-кэнто-кун. Бух! Воздух разорвал оглушительный хлопок светошумовой гранаты. Вспышка выжгла сетчатку, а мощный ультразвуковой удар сбил детективов с толку, плавя мысли в жидкую, безвольную пустоту. Нанами вслепую вынул ствол, но на запястье наступил тяжёлый армейский ботинок, прижимая к мокрому бетону и выбивая оружие. Железо глухо звякнуло, отлетев в лужу. — Ю, не брыкайся! — закричал он. Тот попытался уйти, но удар прикладом под дых толкнул его обратно, вышибая воздух из лёгких. Хайбара согнулся пополам, судорожно ловя ртом капли дождя и хрипя от острой боли в груди. — Правильно говорит твой начальник, — раздался сверху бодрый, задорный мужской голос, — не егози, мало ли что может случиться… Говоривший в глухой штурмовой экипировке плавно присел на корточки. На глазах у бессильного прижатого к бетону Нанами он бесцеремонно взял Хайбару за щёки и грубо вздёрнул его лицо. — Надо же, смазливый, как девчонка, — хмыкнул он, с любопытством вглядываясь в мокрые, искажённые болью черты. Узкие зелёные глаза скользнули по его фигуре. Промокший бомбер скрывал жилистое, мускулистое тело, штаны облегали аппетитную задницу. Симпотный, юный и явно нетраханный — у наёмника был радар на такие вещи. — Слышь, парни… Его пальцы легли на тяжёлую бляху тактического ремня, с сухим металлическим щелчком чуть ослабляя натяжение стропы. — До полуночи ещё уйма времени, — он глянул на штурмовиков, и в его голосе проступила густая, омерзительная угроза, — так какая разница, когда везти их к Бритве? На пару часов позже — он и не заметит. А то девочка так и просит, чтобы её поучили хорошим манерам. Он ухмыльнулся. Двое наёмников позади Нанами коротко, грязно загоготали, одобрительно переглянувшись. Один из них плотоядно сплюнул и ударом сапога раздвинул Хайбаре ноги. — Только попробуй, шавка, — глухо, бешено рыкнул, Нанами, дёрнувшись всем телом, но тяжёлый ботинок на его запястье надавил так, что чуть кости не захрустели, — блять… — Хм? Мужчина, глядя прямо в глаза Кэнто, унизительно похлопал Хайбару по щеке и грубо повернул его голову к старшему детективу. — Оу, дэка… да ты, я смотрю, готов глотки рвать за этого парня, — чувственные, крупные губы наёмника ехидно изогнулись, — небось, сам на эту смазливую мордашку слюни пускаешь? У Нанами от отвращения скрутило живот. Ему показалось, что он сейчас сблюёт прямо на ботинки урода, что его удерживал. — Куда тебе с твоим песком в колесах, старик, — закатил глаза наёмник. — Оставь его мне. Я умею с такими обращаться… Вдруг молодой коп резко подался вперёд и с яростью плюнул подонку в лицо. — Ого… Улыбка сползла с его лица. Наёмник брезгливо утёр слюну, вонзил пальцы в основание чужой челюсти, заставляя разомкнуть рот, и со смачным, отвратительным звуком сплюнул Хайбаре прямо в рот. — Знаешь, что я делаю со строптивыми сучками, которые плюются? — вкрадчиво спросил он, расплываясь в плотоядной ухмылке. Цареубийца бесцеремонно схватил Хайбару за ремень брюк, с силой дёрнув на себя так, что ткань натянулась до треска. Взгляд его маслянистых глаз потемнел. Мальчик — хрупкий, злой, с промокшей тёмной челкой — сводил его с ума. Он вытащил из набедренной кобуры тяжёлый армейский нож, упёрся коленом ему в грудь и играючи провёл плоской стороной холодного лезвия по губам молодого копа. — Я заставляю их глотать кое-что поострее. Наёмник занёс нож, собираясь подрезать ремень на его брюках. — Смотри на него, дэка, смотри внимательно, — вкрадчиво, с тягучим превосходством протянул Цареубийца, — эти чистые глазки, нежная кожа… и задница. Он, видя ярость Нанами, поймал извращённый кураж. — С ума меня сводит, — неожиданно искренно выдохнул он. И сильнее сжал подбородок Хайбары, до синяков вдавливая ногти в бледную кожу и заставляя того хрипеть от боли. — Только тронь его, я тебе глотку вскрою, — яростно, тихо прошипел Кэнто. Он извивался, сдирая локти о мокрый бетон, но ботинок держал его. — Кричи, кричи, — наёмник скользнул ладонью от шеи Хайбары ниже, к вороту его куртки, нарочито медленно и по-хозяйски. Он протянул руку, обтянутую кожаной перчаткой без пальцев, и грубо, с силой схватил Хайбару за воротник форменной рубашки, с треском вырывая верхние пуговицы. — Я хочу, чтобы ты видел, как я буду трахать его милую задницу… Обнажив ключицы молодого копа, Цареубийца медленно поцеловал его шею. — Какая нежная шкурка для ковбоя с Сибуи, — шепнул он, и его ладонь скользнула ниже, под ткань рубашки, пальцами очерчивая ребра Хайбары. — Бритва подождёт. Мы успеем устроить приватный допрос. Парни, подержите его. К горлу и щекам Ю прилила густая, обжигающая краска. Цареубийца, несмотря на свою жестокость, обладал той редкой мужской красотой, которая подчиняла волю: мясистые губы со шрамом, хищный разлёт бровей, резкие скулы и исходящая от него дикая, неоспоримая сила — всё это вязало тугой, унизительный узел в низу живота, сковывало поясницу. — О? На его лице проступило удивление, тут же сменяясь издевательским триумфом. — О-о-у, да ты посмотри на него, — протянул он, и в голосе заклокотал низкий, утробный смех. — Что такое, малыш? Нравится, когда тебя прижимает к земле настоящий мужчина? Наёмник заставлял его смотреть прямо в свои смеющиеся, порочные глаза. — Эй, дэка… — глумливо позвал мужчина, смакуя каждую секунду чужого позора, — а напарник-то твой поплыл… ему по душе мои сказки на ночь. Он аж горит весь, сладкий. Может, он и сам не против остаться со мной в подвале? — Тварь, — выплюнул Нанами. Он рванулся так, что бетон под его ладонью окрасился алым, а из горла вырвался глухой, сорванный крик жажды мести. — Позорище, — раздался чей-то звучный, почти мальчишеский голос, наполненный высокомерием. — Стоило чуть надавить, как он уже потёк и готов раздвинуть ноги. — Не верю, что говорю это, засранец, — оскалил зубы Цареубийца, — но ты прав. — Смотреть противно. Маслянистые глаза загорелись диким, хищным азартом — парня с пухлыми губами искренне, до ломоты в костях захотелось… Схватив Хайбару за ремень наплечной кобуры, он ткнул его лицом в мокрый бетон и сел верхом, на бёдра, прижимая к крыше. — Тогда отвернись, неженка… Одним мощным рывком Цареубийца задрал куртку до лопаток, обнажая поясницу, и его ладонь в тяжёлой перчатке грубо скользнула по бедру парня, сминая ткань брюк. — Я собью с него спесь прямо здесь, — хрипло бросил он остальным. — Шевелитесь, подержите старшего, чтобы не дёргался. Другой, лениво подпиравший плечом стену, коротко хохотнул. — А ведь правда, Цареубийца, — подал он голос, ухмыляясь, — ты любишь сбивать спесь с мальцов. Небось, и тот смазливый пацан, которого ты охранял, под тобой рыдал? Тот замер. — Такой… хорошенький был. Неудивительно, что ты с ним так возился. Его глаза потемнели от ярости. Он встал и, схватив за грудки, с остервенением впечатал остряка в стену. Тот вздохнул, когда у горла с щелчком выкидного лезвия замер острый нож, едва не рассекая кожу. — Ещё слово, — прорычал Цареубийца ему в лицо, и в голосе звенела такая бешеная, первобытная угроза, что тот побледнел, — ещё хоть один гнилой намёк в сторону парня, и я выпущу тебе кишки. Тот, ошарашенный жестокой вспышкой, судорожно сглотнул. И вдруг похабно, вызывающе ухмыльнулся. В глазах, затуманенных тупой самоуверенностью, промелькнуло превосходство. Он скосил взгляд на лезвие, упирающееся в кадык, и тихо, с гнусной ухмылочкой выдавил: — А что такое? Неужели до сих пор скучаешь по тому, как мальчишка ныл, царапая тебе спину? Или ты брал его сза… В глазах Цареубийцы полыхнула дикая, первобытная тьма, но когда тот осознал, какую черту переступил, было уже поздно. Наёмник вмазал ему прямо в челюсть — удар был такой, что голова мотнулась, с хрустом встретившись с кирпичной кладкой. — Стой! Нож мазнул по шее, оставляя тонкую, сочащуюся кровью царапину. — Ты спятил? — заорал тот, кривясь от боли. — Отец с тебя шкуру сдерёт, если узнает… — Ты меня понял, выблядок? — успокоившись, спросил Цареубийца. — П-понял… — заикнулся тот, явно понимая, что так сильно задело громилу, — остынь. Мужчина с отвращением толкнул его, убирая нож. — Выглядишь дерьмово, — вдруг добавил парень. Нанами подумал, что тот скорее тупой, чем храбрый. Он только сейчас заметил, что остряк не походил на наёмника — был щеголевато, модно одет, годился Цареубийце в сыновья... ухоженный, хрупкий, он был не воякой. На холёных пальцах — ни одной мозоли. Он явно никогда не топтал берцами грязь в горячих точках. — Ты тоже. — Пф, — фыркнул… мальчишка, — ну нет. Цареубийца шагнул к нему, и в его тяжёлой поступи читалась глухая, еле сдерживаемая ярость. Схватив парня за воротник дорогой куртки, он встряхнул его и, скрипя зубами, процедил: — Ещё раз, какого хера ты здесь? Тот брезгливо вытер кровь с разбитой губы, но страх в его глазах окончательно сменился по-детски капризной надменностью. — Остынь, старик. Я приехал, потому что сына Масато выпустили из дома впервые за двадцать лет, — огрызнулся он. — Пока ты не засветился, все думали, что он прикован к постели или типа того… — Рот закрой. — Что старик Масато переломал ему колени, чтобы тот не сбежал, как его мамочка… Цареубийца, глубоко вдохнув, грубо схватил парня за горло. — Этот… твой… белобрысый малец… — тот взмахнул руками, требуя его отпустить, — он привлёк кое-чьё внимание. — Чьё? Твоего папаши? — рыкнул тот. — Ха, — безрадостно усмехнулся парень, — если бы. Не беря в расчёт мелких сошек, пробудились… Белые драконы. Наёмник резко выдохнул. — Фу, — отпихнул его малец, — от тебя прёт перегаром, а ну отвали… — Как? — надавил тот. — Дядя соскучился по племяннику? — тот вскинул светлые брови. — Не знаю, с чего вдруг, но глава Годжо будто спятил… В его голосе появилось что-то священное, ни уважение и ни страх. — Он поднял архивы. Рука наёмника, будто ослабев, скатилась по чужой груди. — Их хакеры роют старые медицинские записи, поднимают счета, клиники. Ты знаешь, что это значит… — он стал серьёзным, — семья ищет мальчишку. И найдёт ведь. — Двадцать лет от них не было ни слуху ни духу, — с неожиданной злостью выплюнул Цареубийца, — и вдруг ищут? — Клянусь, — кивнул мальчик, и в его голосе проступило скрытое волнение, — Зенины на ушах. Мой… папаша, как ты изволил выразиться, в бешенстве. Тебе напомнить, почему? Он раздражённо взмахнул рукой, и капли дождя полетели во все стороны. — Сбежал больной, бесполезный парень… но «птички» донесли, что наследника Короля, — голос внезапно повысился, а глаза безумно распахнулись, — выслали из страны по какому-то мутному делу… за пару месяцев до «коронации»! Он сделал паузу, многозначительно глядя на наёмника. — Чёрт… Сукуна отменил три сделки на этой неделе, чего вообще не бывает! — видя, что ему не верят, парень пришёл в бешенство. — А сегодня ночью в больницу… известно, какую… привезли сопляка с огнестрелом, но без документов. Наёмник застыл. Ярость испарилась, уступая место оглушающему, леденящему осознанию. Это был он. Тот, чьи доверчивые глаза до сих пор преследовали его в кошмарах. Сердце заколотилось от глухого, первобытного страха. Ему хотелось сорваться с места, разнести Токио по кирпичикам, выжечь всё на своём пути, лишь бы забрать раненого ребёнка. Нежные, почти отцовские чувства, которые он прятал за маской циничного наёмника, кровоточили. Парень схватил его за запястье. — Пошевели мозгами! — на его лице растянулся оскал, как у тявкающего щенка. — С каких пор Мясник открывает клинику кому попало? Мужчина, опомнившись, отобрал запястье и схватился за затылок. — Почему наследника крупнейшего рода Японии никто не видел десять лет? — настаивал парень. — И не только Дракон устал, что ему пудрят мозги… отец хочет поговорить с Бритвой о том, почему из-за одного беглого мальчишки в криминальном Токио крупнейший переворот. Нанами, лежавший на мокром бетоне, затаил дыхание. Вся эта информация — Сукуна, Годжо, Зенины — лавиной обрушилась на него. Они с Хайбарой оказались песчинками между жерновами титанов. — Слушай меня, отродье, — тихо, но так жутко процедил наёмник, что у того по спине поползли мурашки. — Ты забираешь копов. Лично довозишь их до Масато живыми и невредимыми. Если по дороге что-то случится, они «случайно» сбегут или ты решишь поиграть… клянусь твоими никчёмными родственниками, я вырву твой кадык и засуну тебе в глотку. Он мёртвой хваткой вцепился в плечо щеголя и притянул его к себе так близко, что тот испуганно захлебнулся воздухом. — Скажи: “я понял тебя, Тоджи, и сделаю всё, как ты сказал”. — Да… да! — бешено закивал тот, растеряв всю свою спесь под волчьим взглядом. Палец Тоджи со свистом рассёк дождливый воздух, находя остальных наёмников. — Всё, что вы слышали, — он обвёл их тяжёлым взглядом, — останется здесь. Если хоть одно слово дойдёт до чужих ушей, я легко найду ваши семьи и пущу на фарш. Ясно? — Ясно. — Чёрт, ясно! — Так заталкивайте их в тачку и валите к боссу! Чего застыли? Наёмники вытянулись в струнку и бросились выполнять приказ, судорожно поднимая Нанами и Хайбару с мокрого бетона. Тоджи развернулся спиной к конвою, на ходу выхватывая из кармана ключи от внедорожника. Запрыгнув в салон, он рванул руль. Двигатель взревел, шины с диким шлейфом брызг и свистом крутанулись по мокрому асфальту. И вдруг дорогу ей преградил отчаянный, хриплый крик. — Стой! — Нанами, превозмогая дикую боль в передавленном запястье, пополз вперёд по мокрому бетону. — Ты убьёшь его… Фары полоснули по лицу детектива. Тоджи, услышав страшное слово, ударил по тормозам, чуть не впечатав бампер в стену переулка. Тяжёлая машина замерла, вибрируя. Наёмник выскочил из салона, его лицо перекосило от бешенства, он в два шага преодолел расстояние и мёртвой хваткой вцепился в воротник Нанами, приподнимая его над землёй. — Что ты вякнул, мразь? — прорычал Тоджи прямо ему в лицо, и от его голоса веяло настоящей смертью. — Жить надоело? Я спешу. Ещё одно слово, и я прострелю тебе башку. — Стреляй, — холодно, пугающе ровно ответил Кэнто, даже не моргнув, — поедешь, и тот, к кому ты так мчишься — труп. Тоджи замер. Детектив — с этими его умными, надменными глазами — мог быть прав. — Эта больница, — жёстко, чеканя каждое слово, заговорил Нанами, — подпольная живодерня. Частная. К ним не подкопаться, и они не обязаны предупреждать о мальчике органы. Он прищурился. — Думаешь ворваться, забрать его и спасти? У него огнестрел, — в голосе прорезалась злость, — ты представляешь себе пулевое? Ресницы Тоджи дрогнули. — Если пуля осталась внутри, она разворотила внутренности, вызвала массивное внутреннее кровотечение и гематому, которая сдавливает органы. Каждая секунда на счету, — начал Кэнто, — а если она прошла навылет, оставив две рваные дырки, то это открытые ворота для инфекции и сепсиса. Его слова окатили наёмника ледяной водой, как из ушата. Слепо мчаться к нему — маленькому солнцу — было гораздо легче. — Без стационарного ухода, стерильных капельниц и аппаратов жизнеобеспечения он сгниет у тебя на руках за двенадцать часов. Нанами в упор посмотрел в дикие, пустые глаза. — Куда ты его повезешь? На съёмную квартиру? Ему нужна реанимация, — он качнул головой, — с огнестрелом его примет только государственная клиника, а там его оформят в ту же секунду. Тебе некуда его спрятать. Тоджи шумно выдохнул через нос. Кровь стучала в его висках, а слова детектива били наотмашь по его слепой панике. — Но мы — детективы Первого отдела, — добил тот, чувствуя, что хватка наёмника начала ослабевать, — можем оформить государственную скорую под кодовую операцию. Мы легально перевезём твоего парня в ведомственный закрытый госпиталь, где его будут лечить под нашей охраной. Фушигуро стоял под проливным дождём без единой мысли в голове. Глаза затянули тягучие, порочные сумерки, в которых огнём вспыхнул взгляд ласково сощуренных, бирюзовых глаз. Белые, вечно непослушные и мягкие волосы, щекочущие щёку. Озябшие ладони в его, Тоджи, карманах. Горячая, нежнейшая кожа под его грубыми, мозолистыми ладонями. Забавно щурящийся котёнок, уткнувшийся носом ему в плечо. Очаровательные коленки. Его запах, въевшийся под кожу, оставшийся на обивке автомобильных сидений и на домашних футболках еле уловимые белый чая, горьковатая цедра бергамота и чистая, прохладная мяты — юность, слёзы и безопасность, которую он излучал. Искусанные губы, погрызенная кожица у ногтей… Рука Тоджи разжалась, выпуская воротник Нанами, и он сделал шаг назад, тяжело, надломленно вдыхая дождевую дымку. — В машину. Оба, — хрипло скомандовал он. Зенин, бледный от злости, сделал шаг вперёд. — Эй, ты же поручил их… — Живо сюда, пока я не пустил пулю тебе в колено, — приказал тот. Щеголь, оправившись от мимолётного испуга, самодовольно ухмыльнулся. — Заткните пасти этим двоим, — лениво скомандовал он, махнув холёной рукой. — Мешки на голову, и грузите их, парни. Израненных, задыхающихся копов скрутили. Мир потонул под плотной, пахнущей сыростью и порохом мешковиной. Их бесцеремонно поволокли по мокрому бетону. Нанами глухо рычал сквозь зубы, безуспешно пытаясь брыкаться, а Хайбара сдавленно хрипел — каждое движение отзывалось адской болью в отбитых рёбрах. Штурмовики распахнули раздвижную дверь минивэна и грубо зашвырнули пленников на задние сиденья. Молодой хозяин захлопнул дверь, отсекая шум штормового Токио, и вольготно откинулся на переднем кресле. — Ну что, покатаемся? — мурлыкнул он, как сытый, породистый кот, смакуя каждую секунду своего превосходства. Машина сорвалась с места. В салоне царила чистота, сквозь которую еле уловимо пробивался аромат древесного одеколона с нотками сандала и табака. Так пахли не уличные радикалы, а люди с огромными деньгами. Выехали с Сибуи. Поворот направо, пологий склон — уходим на подземную развязку Сибуя-Судзи, — думал Нанами. Шины глухо зашуршали по идеальному асфальту платной магистрали Схуто. Спустя минуту — резкий крен влево, тело качнуло по инерции. Затяжная дуга. Подземный туннель давил на уши чуть заметным изменением давления. Детектив мысленно чертил карту Токио. Если это ветка К3, то они ехали в сторону порта… Сквозь толщу бетона шёл нарастающий, утробный гул, от которого завибрировал салон. Специфический, ритмичный стук колёс и высокий, свистящий скрежет на повороте. Линия Яманотэ, — мгновенно понял Нанами, — старый надземный участок, где рельсы ещё не модернизировали под бесшумный ход. Не успело затихнуть эхо поезда, как издалека, скрадываемый стенами, пробился тяжёлый и протяжный тройной рёв сирены — так подавали сигнал огромные океанские контейнеровозы, заходящие в терминал Ои в Токийском заливе. Три коротких гудка означали, что судно даёт задний ход для швартовки. Кэнто прикусил губу изнутри. Пересечение ветки Яманотэ, близость к грузовому порту… Южная часть города, район Синагава. Скорее всего, заброшенные склады у каналов монорельса. Они всё ещё в черте Токио. — Чёрт! — руль резко крутанули, уходя от столкновения с кем-то. Авто качнуло вправо, затем влево серией резких, рваных манёвров, путающих внутренний компас. Лево, ещё раз лево, спуск вниз… Картинка в голове рассыпалась. Рядом слышалось глухое, прерывистое дыхание молодого напарника. Каждый вдох давался Хайбаре с трудом — отбитые рёбра горели огнём, а сковавший тело страх и пережитый позор заставляли парня мелко, судорожно дрожать. И вдруг — касание. Нанами, чьи руки были скованы сзади, извернулся на кожаном сиденье и прижался своим плечом к плечу Ю — простое, осязаемое присутствие Кэнто подействовало, как якорь. — Ю, — тихо позвал он. Больше не было безумного, срывающегося на хрип гнева, который пугал мгновение назад. Голос стал прежним — ледяным, собранным и абсолютно надёжным. — Дыши глубже. Медленно. Хайбара сглотнул, пытаясь унять дрожь, и уткнулся лбом в плечо напарника, ища защиты в этой слепой, горькой темноте. — Кэнто… мне… так жаль, я подставился, — одними губами, почти беззвучно прошептал Ю, боясь, что штурмовики впереди услышат их, — и то, что этот…наговорил… — Забудь. Паника медленно отступала, уступая место тёплому доверию к Кэнто. — Зачем… ты остановил его? — шепнул Хайбара. — Другие могли пустить нас в расход, — пояснил тот, — к тому же, для него этот мальчик… живой нерв. Он сохранит нас в живых, пока не получит его. Машина плавно остановилась. Эхо тяжёлых ботинок ходило между бетонными стенами — звук был объёмным и гулким, словно они были в огромном пустом резервуаре. С головы старшего детектива рывком сорвали мешок. Они с Хайбарой сидели в глубоких кожаных креслах посреди пентхауса с видом на залив. Серые струи ливня яростно хлестали по стеклу, за которым в тумане угадывались очертания порта Синагавы и размытые огни Радужного моста. В центре стоял мужчина. Безупречный, сшитый на заказ тёмно-серый костюм-тройка и край татуировки-ирэдзуми из-под воротника рубашки. Он обернулся. — Добро пожаловать, — приветствие сопроводил лёгкий поклон. Фарфоровая кожа, резкие скулы и пряди антрацитово-чёрных волос, зачёсанных назад. Мужчина подошёл к столу из чёрного ясеня и плеснул себе каплю виски — ровные ногти и тяжёлое платиновое кольцо. — Я хочу поговорить. — Неужели? — съязвил детектив. Мужчина и бровью не повёл. В нём не было вульгарности уличного бандита — сквозь образ якудзы отчётливо проступали черты бизнесмена, управляющего корпорациями и ворочающего крупные бюджеты. На его пиджаке тускло поблескивала миниатюрная золотая эмблема — официальный знак члена Парламента Японии. — Сарказм — дешёвое оружие, — мягко ответил он, медленно опускаясь в глубокое кресло. — Давайте опустим банальности. Его глаза — тёмные, бездонные — скучающе уставились на мужчин. — Меня зовут Масато Куросава. Он был главой древнейшего, могущественного японского рода, чьи корни уходили во времена кровавых междоусобиц. — Рад видеть, — начал детектив, — что во главе этой структуры стоит человек с интеллектом и хорошими манерами. Масато кивнул. — Тем удивительнее, что Вы держите в подчинении и подпускаете к делам столь отбитых, неконтролируемых ублюдков. Куросава обескураженно поднял брови. — Поясните. — Ваш наёмник распускал руки, обещая превратить допрос моего напарника в изощрённое сексуальное насилие, — ледяным, бьющим наотмашь тоном пояснил Нанами, — а этот прихвостень брызгал слюной, называя офицера полиции «шлюхой». В кабинете повисла мёртвая тишина. — Если Вы позиционируете себя как серьёзный человек, Куросава-сан, не стоит давать спуску оголодавшей швали из подворотен Синдзюку. Щеголь открыл рот, чтобы взорваться криком, но Куросава поднял руку, и тот осёкся. — Наоя-кун, — тихо, почти ласково позвал он, — доложи. — С удовольствием, Куросава-сан, — азартно, мстительно улыбнулся тот. Он мазнул торжествующим взглядом по измученному Хайбаре и, задрав подбородок, заговорил, наслаждаясь моментом. — Тоджи вцепился в мальчишку, как оголодавший пёс в кость. Прижал его к мокрому бетону, за горло хватал и нахваливал его смазливую мордашку. Мечтал, как запрёт его в подвале на пару часов, чтобы хорошенько… проучить. Хайбара крепко зажмурился, а его лицо вспыхнуло глухим, мучительным румянцем. — А он, — Наоя ткнул пальцем в сторону Ю, — тёрся об него, как мартовская кошка. Желваки на челюсти Нанами ходили ходуном, и казалось, зубы вот-вот раскрошатся. На лице Куросавы не дрогнул ни один мускул. — Тоджи? Наёмник, в трансе застывший у двери, поднял голову. — Подойди-ка ко мне, — тихо, с обманчивой мягкостью произнёс Куросава. — Напомни мне, сколько времени прошло с тех пор, как ты заключил контракт на охрану мальчика с …моей женой? Фушигуро побледнел. — Тринадцать, — глухо ответил он. — Именно, — холодно кивнул Масато, и его лицо мгновенно превратилось в каменную маску, — на этом я вынужден отказаться от твоих услуг. Он щёлкнул пальцами. В ту же секунду из скрытых ниш и боковых дверей выскользнули шестеро вооружённых наёмников и, прежде чем Тоджи успел потянуться к ножу, слаженно перехватили его огромные руки, заламывая их за спину и фиксируя на месте. Нанами напрягся, как зверь перед прыжком, следя за стремительно разворачивающимися событиями. — Я буду пытать тебя до тех пор, пока ты не скажешь, куда дел моего сына, — вкрадчиво, с леденящей душу тишиной пообещал Куросава. Тоджи вдруг яростно, насмешливо ухмыльнулся, обнажая зубы. — Могу лишь пожелать удачи, кумитё, — выплюнул он. — Я отвёз мальчика в клуб на Роппонги, три-ноль-два. Там я его и оставил. Глаза Масато распахнулись. — Это правда. Можешь найти мою машину на записях с камер наблюдения, — неожиданно холодно сказал наёмник, — это единственное, что я знаю. Расколоть меня будет непросто, Масато. Он коснулся языком шрама через губу. — Сложно вспомнить то, чего не знаешь. Куросава замер, обдумывая точный, реальный адрес, который Фушигуро выдал без единого удара. Эта правда не принесла облегчения. В груди вскипела глухая, уродливая ярость. Он с силой схватил Тоджи за грудки куртки и резко притянул его лицо к своему, так что их дыхание смешалось. — Скажи мне… — тихо, почти ласково прошептал Куросава, и в его голосе проступила мерзкая, бешеная ревность. — Ты трахал его? Ты имел моего сына, Цареубийца? Комната залита светом. Пацан сморщил нос, прочитав какую-то глупость в журнале. Обернулся на Тоджи, хитро прищурив свои невозможные голубые глаза… — Нет, — скрипнул зубами наёмник, — я не трогаю малолеток. Куросава жадно смотрел в его лицо долгие, удушающие секунды. Ревность, годами копившаяся на дне израненного эго, выплеснулась уродством, меняя аристократичную выправку. — Не трогаешь малолеток? — тихо, с клокочущей яростью переспросил он. — Тогда расскажи мне, какого хера ты торчал в его спальне сутками? Тоджи молчал, непреклонно задрав подбородок. — С чего поползли эти грязные слухи? — Куросава сорвался на шипение, его губы тряслись от ярости. — Все шептались за моей спиной! Ю обомлело приоткрыл рот. — О том, как вы запирались… что ты делал с ним, ублюдок? Куда ты возил его по ночам, пока должен был патрулировать периметр? Его рука обхватила челюсть. — Просвети меня. — Мы разговаривали, Масато, — лениво, с убийственным спокойствием уронил Тоджи, и от этой интонации Куросаву передёрнуло. — Он просто… пил чай, спал у меня под боком. Потому что у меня дома двери закрывались. Он смотрел сверху вниз, и в его глазах мелькнуло нежное, доверчивое фырканье мальчишки, который вытирал губы о плечо. — Пошли слухи? Конечно. В твоём змеюшнике чистая привязанность выглядит как блуд. Вы просто не умеете по-другому. Нанами затаил дыхание. Огромный, безжалостный убийца защищал память о мальчике с бережностью, на которую, казалось, не был способен. — Думаешь, я слепой? — Куросава сорвался на шипящий, сочащийся ядом шёпот. — Я видел, как он смотрел на тебя, как льнул к твоим рукам и ластился, как обычная шлюха. Наоя брезгливо поморщился. Всё что осталось от Куросавы — уродливое, скорченное от вожделения естество. — Я всё видел, — он сорвался на безумный, прерывистый шёпот, и его сузившиеся зрачки лихорадочно заблестели, отражая свет ламп. — Ты сажал его себе на колени, больной урод… — Ему было четыре года, — скривился от отвращения Тоджи. — Ты трогал его даже при мне — и он замирал от прикосновений. На его лбу Масато вздулась багровая вена. — Когда он пачкал лицо, ты сам вытирал ему губы — зачем? По спине Нанами пробежал ледяной пот глубочайшего омерзения. Спятивший Куросава описывал обычные, тёплые и по-отечески нежные жесты с больной, раскалённой ревностью. — Ты одевал его из заботы, м? — жёстко спросил Масато. — Застёгивал ему пуговицы на куртке, поправлял воротник, прижимаясь к нему вплотную, вдыхая запах его кожи… — Ты спятил, — качнул головой наёмник. — Я видел, как ты ходил за ним с этим дурацким зонтом по всему саду, стоило начаться первому же грибному дождю, — задохнулся от горечи Куросава, его лицо пошло алыми пятнами, — набрасывал ему на плечи свою куртку, грел его руки в своих карманах… Воспалённое, извращённое сознание извращало самые бесхитростные, бытовые проявления нежности, превращая их в похоть. — Сам выбирал ему самые спелые, сочные персики и снимал с них кожицу, — издевательски выдохнул Масато, — просто так. Ну конечно, я спятил. Потому что пёс вроде тебя полюбит мальчишку… В глазах Тоджи вспыхнула боль. — Эти дешёвые карамельки, которые я запрещал… в карманах всех его толстовок, — по виску мужчины скатилась капля пота. Тоджи молчал. Его стойкость была ласковой заботой взрослого, ставшего единственной безопасной гаванью для измученного ребёнка. Перед глазами Нанами вспыхнули эти чёртовы копеечные конфеты… — Не ври мне, — задрожал Масато, с какой-то слабостью хватаясь за лацканы, — ты обрабатывал его раны… нравился запах его крови? Челюсть Тоджи сжалась, превращаясь в кусок гранита. — Ты был в его комнате посреди ночи. Вы запирались там… ты имел его, — Куросава потерял рассудок, его голос дрожал от омерзительного, извращённого любопытства, — мял его хрупкое тело своими мозолистыми пальцами, заставлял моего мальчика стонать под тобой, задыхаться под твоим весом. Сколько раз ты поимел его, Тоджи? — Вам нельзя видеть этого ребёнка, Масато, — вдруг ледяным, бьющим наотмашь тоном произнёс Нанами. — Вы глубоко больны. Куросава моргнул. — Вы думаете, я безумен, Нанами-сан? — он судорожно, страшно рассмеялся. Его лицо стало маской уродливого, торжествующего психоза. — Он пах им, — мужчина яростно схватился за волосы, — каждый миллиметр его белой кожи пах этим дешёвым табаком… Нанами невольно вздрогнул. Ему не хотелось знать, как мужчина мог узнать, как пах его сын… То, с какой грязной, плотоядной детальностью родной отец осквернял память и образ мальчика, заставляло желудок болезненно сжиматься. — Он звал тебя, да? — дрожал от болезненной страсти Куросава. — Когда ты вжимал его в матрас, он звал своего мужчину? В глазах Тоджи горела, волнуясь, тропическая морская волна, разведённая с фосфором. Масато, в припадке, не замечал, как зол тот был. — Он слушался тебя? — сорвался тот на фальцет. — Ты хватал его за эти тонкие запястья, оставлял на его бледных бёдрах синяки… В глазах Фушигуро медленно закипала смертоносная, глухая чернота. — Ты целовал его? — продолжал бредить Куросава, и в его голосе сквозило столь извращённое, похотливое торжество, что Наоя сжал челюсти, чувствуя, как внутри все переворачивается от глубочайшего омерзения. — В губы, как взрослого? Он хватал тебя за шею, когда ты вжимал его в матрас? Ногти соскользнули с воротника Тоджи и впились прямо ему в губы, раздирая кожу до крови. — Ты ведь брал его прямо на полу, в его рисовальной студии? На тех шёлковых коврах, что я привез ему из Киото? — брызгая слюной, Масато продолжал хрипеть, теряя человеческий облик. — Тебе нравилось, как гнётся его тонкий хребет, когда ты вколачивался в него сзади? Ты кончал в него, Тоджи? Наёмники, державшие Тоджи, перестали дышать от дикого, парализующего стыда. А в глазах того медленно, неотвратимо умерло последнее человеческое тепло. Осталась лишь леденящая, пустая и первобытная тьма хищника, который сейчас сорвётся с цепи. — Да, — сказал он, хоть это и было ложью, — и ты ничего с этим не сделаешь. Куросава задохнулся. Услышал то, что знал с самого начала. — ...сегодня ночью в больницу Мясника привезли несовершеннолетнего парня с огнестрельным ранением, — произнёс голос. Один из помощников Масато, поклонившись, продолжил докладывать. — Документов нет, так что имя неизвестно, — вдруг он повернул голову. — Возможно, молодой господин Зенин его знает. Сердце Тоджи провалилось куда-то вниз. — Наоя. Время текло, как вязкий, липкий клей. Внутренности Нанами стянулись в ледяной узел. Детектив не сводил глаз с губ Зенина, понимая, что сейчас всё закончится. Мальчика разорвут на части. У Тоджи рухнуло сердце. Каждая мимолётная дрожь белого лица Наои отзывалась в груди глухим, паническим набатом. Не говори. Пожалуйста. На его лбу выступила холодная испарина от дикого, животного страха перед расправой, что ожидала его, если Куросава узнает об обмане. Наоя открыл рот. — Понятия не имею, — выдавил он. Тоджи резко опустил голову, морщась, как от сердечной боли. С ума сойти. Паршивец не подвёл. — Впрочем, это вряд ли наш беглец. — Почему? Наоя облизнул губы. — Он… малявка, — выдохнул он, — лет четырнадцать-пятнадцать. Не Ваш сын. Масато медленно кивнул. Выждав момент, парень нашёл глазами Нанами и еле заметно качнул головой. Молчи. Не говори ему про больницу. Не смей. Тоджи не мог дышать. Кузен в жизни не умел молчать, обожал сплетни, чужие секреты. Сейчас он сидел, закинув ногу на ногу, и выглядел смертельно скучающим, но Тоджи слишком хорошо его знал. Он увидел тонкую трещину — короткое раздражение, брезгливость. И кое-что ещё. Что-то вроде… Тоджи поймал эти взгляды — мимолётный, отчаянный жест Наои и тяжёлый, оценивающий прищур Нанами. В голове наёмника, секунду назад готовой взорваться от первобытной жажды убийства, щёлкнул предохранитель. Кровь отхлынула от висков. Острый, холодный расчёт ликвидатора высшего класса вернулся на место, вытесняя слепую ярость. Они защищали его пацана. — В подвал его, — тихо, очень спокойно приказал Масато, успокоившись. Тоджи грубо потащили к выходу из кабинета. — Развяжите им руки, — сухо скомандовал Куросава. — Оружие, разумеется, оставить. Окажите офицерам должное уважение, они при исполнении. Наоя возмущённо вылупил глаза. — Ты свободен, — предвосхитил его протест мужчина, —можешь идти. Выходя, он еле заметно кивнул Нанами. Тот ответил на прощание. Наёмники разрезали путы на запястьях Нанами и Хайбары, позволяя осмотреть свои окровавленные руки на предмет перелома. — Хайбара-сама, — деловито произнёс мужчина. — Мои люди перешли черту. Я предлагаю Вам оценить свои увечья и выставить мне чек. Я возмещу физический и моральный ущерб… Ю, несмотря на дрожь в теле и синяки на шее, расправил плечи. — Благодарю, Куросава-сан… но закон Вы не купите, как и моё уважение. — Как угодно. Он поднял руку в коротком, еле уловимом жесте. — Выйдите и заприте двери. За штурмовиками с глухим, тяжёлым щелчком закрылся замок. — Зачем мы здесь? — прямо спросил Нанами, глядя в чужие бездонные глаза. — Мне нужно, чтобы вы нашли моего сына. Масато был спокоен. От задыхающегося безумца не осталось и следа. — Почему бы не обратиться в полицию? — Кэнто выгнул бровь. Тот мягко, еле уловимо улыбнулся. — Потому что в полиции работают ослы. К тому же… ни один рядовой коп не будет быстрее, чем те же Зенины или… другие заинтересованные люди. Нанами не стал переспрашивать. Он знал всё. — Мне нужен неподкупный, принципиальный, до чёртиков упрямый следак, — склонил голову Куросава. Детектив помрачнел. — Я отказываюсь. — Я могу дать зацепку, которая выведет тебя прямиком на Рёмена Сукуну, — вкрадчиво произнёс тот и щёлкнул пальцами. В комнату грубо втолкнули того самого шиноби. Короткий, жестокий удар под колени — и он с глухим стуком осел на паркет, руки были крепко скручены за спиной. У Нанами вспыхнули глаза. Ему было нужно это — чертовски, до боли в зубах. — Есть… фото парня? — процедил Нанами, смиряя гордость. Мужчина улыбнулся. Скользнув во внутренний карман пиджака, он выудил глянцевую карточку и плавно толкнул её к детективу. Брови Нанами взлетели вверх. Со снимка смотрел ребёнок. Мальчик лет шести-семи, обладающий изысканной, почти девичьей красотой — белоснежными, как первый снег, волосами и пронзительными, пугающе яркими бирюзовыми глазами. — Это мой сын, — пояснил Масато. Нанами нахмурился, переводя взгляд с глянцевого снимка на мафиози. — Ему… около восемнадцати, — он постучал пальцем по карточке. — Ты издеваешься? Прошло больше десяти лет. Более свежих снимков нет? Глава клана качнул головой. — Я скрывал своего наследника все эти годы. Прятал от всего мира. Любая цифровая копия, фото, утекшее в сеть, мгновенно превратило бы его в мишень для врагов моего рода. Нанами шумно выдохнул сквозь зубы. — Мне нужны детали, — жёстко произнес детектив. — Где его видели в последний раз? — Этим вечером Тоджи повёз его в больницу… оказывается, в клуб, — скривился мужчина. — Вернулся как ни в чём не бывало. Видимо, давал ему время улизнуть… — Почему ему было запрещено покидать территорию поместья? — Мой сын… психически нездоров, Нанами-сан. Он истеричен, экзальтирован и совершенно непредсказуем. За последние пару лет предпринял несколько попыток самоубийства. На лицо Масато легла тень. — В детстве перенёс тяжелейшую психологическую травму. — Что конкретно ему угрожает? Куросава сделал паузу, и в тишине был слышен ливень, яростно барабанивший по стеклу пентхауса. Взгляд главы клана стал острым. — Не просто уличные банды, — тихо, но отчётливо сказал он, — сразу несколько крупных криминальных синдикатов, которые спят и видят, как пустить наш род под откос. За спокойным, профессиональным лицом копа с двадцатилетним стажем закрутились шестеренки жёсткого анализа. — Особые приметы? Шрамы на запястьях, — скользнул взглядом по фотографии Масато, — и… он был чрезвычайно худ. Хрупок, я бы сказал. Психика истощила его тело. Нанами прищурился. «Крайняя худоба» и изоляция пахли не депрессией, а принудительным удержанием и систематическим ограничением в еде. — Насчёт лекарств, — продолжил тот, перечисляя названия. — Флуоксетин, немного седативных, чтобы стабилизировать сон, и… Аминазин. Плюс тяжелые дозы Галоперидола. Нанами резко замер. Аминазин и Галоперидол? Эти термоядерные нейролептики в судебной психиатрии давали не экзальтированным мальчикам с суицидальными наклонностями. Ими глушили буйных, опасно агрессивных преступников в тюрьмах строгого режима.