Heat of Punishment

Они были идеальной парой для всех. Шикарные костюмы, дорогие часы, безупречные улыбки на светских мероприятиях. Фиктивные мужья. Сделка, скреплённая кровью и печатью клана Мин. Для Юнги это было просто бизнесом: Чимин — красивая декорация, которая прикрывает его незаконную деятельность и делает его репутацию «семейного человека» неприкосновенной. Для Чимина же это стало золотой клеткой. Да, он подписал контракт. Да, он знал, на что идёт. Но он не думал, что этот молчаливый, ледяной мафиози с идеальными манерами будет настолько... контролирующим. Юнги запрещал Чимину многое. Не потому, что был собственником в классическом смысле. А потому, что в их мире каждая ошибка стоила жизни. «Не выходи после десяти», «не садись в машину без водителя», «не ходи в людные места без охраны» — этот список можно было продолжать бесконечно. Чимин терпел, кивал, улыбался своей самой покладистой улыбкой... пока однажды ему не стало просто душно. Сегодня был именно тот день. Дождь заливал окна их пентхауса, в воздухе висела тягучая тишина, а Юнги уехал на переговоры в другой конец города. Чимин смотрел на свой телефон, где высветилось сообщение от Тэхёна: «Я в "Импульс". Тут новый коктейль с корицей. Ты же умрешь со скуки в этом мавзолее? Выходи!» Чимин колебался ровно три секунды. А затем накинул пальто, сунул ноги в ботинки и выскользнул из особняка через чёрный ход, проигнорировав все запреты. — Только один час, — прошептал он себе, садясь в такси. — Я просто выдохну.

***

Бар «Импульс» был именно тем местом, которое Юнги ненавидел больше всего: шумным, полным случайных людей, с приглушённым светом и запахом виски и духов. Тэхён уже махал ему рукой из-за столика в углу. — Чимин-и! Ты пришёл! А я думал, твой муж приковал тебя цепями к батарее. Чимин усмехнулся, снимая пальто и садясь на мягкий бархатный диванчик. — Он уехал. Думаю, до утра не вернётся. — О, святая простота, — рассмеялся Тэхён, пододвигая к нему бокал с янтарной жидкостью. — Держи. Это «Золотая осень». Разговоры текли легко. Тэхён рассказывал о своих новых проектах, жаловался на продюсера, а Чимин слушал вполуха, наслаждаясь чувством свободы. Здесь его никто не знал. Никто не кланялся, не называл «мистером Паком» и не интересовался расписанием мужа. Через два часа Чимин перестал считать время. Голова приятно шумела, алкоголь разлился по венам теплом, а язык стал слишком мягким. Он уже смеялся над какой-то глупой шуткой Тэхёна, когда краем глаза заметил движение у входа. Музыка вдруг показалась ему слишком громкой. Он замер, чувствуя, как кто-то тяжело и властно опустил ладонь ему на плечо. Пальцы — длинные, с идеальным маникюром, сжимались с такой силой, что ткань рубашки натянулась. Чимин медленно, словно в замедленной съёмке, поднял голову. В полумраке бара стоял Юнги. Он был всё ещё в своём идеальном чёрном костюме, но галстук был слегка ослаблен, а в глазах, в этих чёрных, бездонных глазах, бушевал настоящий шторм. Челюсть Юнги была сжата так, что на скулах заиграли желваки. Он был зол. Нет, он был в бешенстве. Это читалось в каждой линии его тела: от расправленных плеч до нервно подрагивающих пальцев, сжимающих плечо Чимина. — Чимин, — голос Юнги прозвучал низко, почти мурлыкающе, но от этого по спине Чимина пробежал табун мурашек. — Собирайся. Тэхён побледнел и моментально стал трезвым. — Юнги-хен, мы просто... — Тэхён, — Юнги даже не посмотрел на Кима. Его взгляд был прикован к раскрасневшемуся лицу Чимина. — Ты жив лишь потому, что я в хорошем настроении. Уходи. Тэхён не стал спорить. Он схватил своё пальто и исчез так быстро, словно его и не было. Чимин попытался встать, но ноги подкосились. Он пьяно качнулся и упал бы, если бы Юнги не перехватил его за талию. — Ты мне запрещал... — заплетающимся языком начал Чимин, уткнувшись носом в грудь мужа. — Но я хотел... свободы... — Тихо, — Юнги почти прошипел это сквозь зубы, притягивая его к себе. — Ты даже не представляешь, во что ты сейчас вляпался. Чимин почувствовал, как его ведут к выходу, вниз по лестнице, к припаркованному чёрному «Мерседесу». Водитель услужливо открыл дверь, и Чимина фактически запихнули на заднее сиденье. — Домой? — робко спросил водитель. — В отель «Плаза», — отрезал Юнги, садясь рядом и захлопывая дверь. В машине было тихо, только тяжелое дыхание Юнги и сбивчивое, пьяное дыхание Чимина. Юнги смотрел прямо перед собой, но пальцы его впивались в колено Чимина, предупреждая о последствиях.

***

Номер «Люкс» был стерильно чистым и холодным. Хрустальные люстры, белый мрамор, и огромная кровать, занимавшая центр комнаты. Юнги зашёл первым, бросил ключи на столик и резко развернулся. Чимин стоял в дверях, бледный, с красными от выпивки щеками и виноватыми глазами. — Разденься, — приказал Юнги. Голос его звучал ровно, но это спокойствие было обманчивым, как затишье перед бурей. Чимин вздрогнул. Он послушно стянул пальто, затем пиджак. Пальцы дрожали, пуговицы на рубашке не слушались. Он чувствовал себя ребёнком, которого застукали за шалостью. — Я нарушил приказ, — прошептал Чимин, опуская взгляд. — Я знаю. — Приказ? — Юнги усмехнулся, подходя ближе. Он снял свой пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, словно это был ритуал. — Ты думаешь, дело в приказе? Дело в том, что ты меня опозорил? Нет. Дело в том, Чимин, что в этом баре с тобой мог сделать что угодно любой ублюдок. Ты был пьян. Ты был без охраны. Ты был уязвим. Он подошёл вплотную. Чимин чувствовал его запах — дорогой одеколон и горький кофе. — А я убью любого, кто посмеет к тебе прикоснуться, — прошептал Юнги ему на ухо, и Чимин ощутил, как внутри всё сжалось от этого голоса. — Поэтому я сам займусь тобой. Не говоря больше ни слова, Юнги резко схватил свой шёлковый галстук и одним движением развязал его. — Руки, — велел он. Чимин, подчиняясь какому-то животному инстинкту, выставил руки вперёд. Юнги ловко, но жёстко связал его запястья галстуком, затягивая узел до тех пор, пока шёлк не впился в кожу. Чимин охнул — не столько от боли, сколько от ощущения беспомощности. — Ложись, — голос Юнги стал ниже, хриплее. Он толкнул Чимина на кровать. Тот упал спиной на прохладные простыни, подняв связанные руки над головой. Юнги навис над ним, как хищник над добычей: медленно, неотвратимо. Он начал брюки Чимина, позволяя себе касаться горячей кожи под тканью. — Ты выглядишь так... — прошептал Юнги, проводя кончиками пальцев от шеи Чимина до его ключицы, — ...беспомощно. Тебе понравилось, когда тот бармен смотрел на тебя? — Н-нет... — выдохнул Чимин, но его тело предательски выгнулось навстречу этим грубым ладоням. — Ложь, — Юнги прикусил его нижнюю губу, не сильно, но чувствительно. — Я видел, как ты ему улыбнулся. Это была моя улыбка. Ты — моя собственность, Чимин. И ты должен был помнить об этом. Поцелуй стал глубоким, почти болезненным. Юнги доминировал, кусал, лизал, заставляя Чимина забыть, как дышать. Связанные руки мешали, Чимин пытался освободиться, дёргал запястьями, но галстук держал крепко. Юнги спустился ниже, оставляя мокрые следы на шее, на груди, покусывая чувствительный сосок, пока Чимин не застонал в голос. — Ты будешь послушным? — спросил Юнги, останавливаясь. Его глаза блестели в полумраке, властные, тёмные, полные подавленной ярости и желания. — Да, — выдохнул Чимин, извиваясь под ним. — Прости меня... — Прощение нужно заслужить, — отрезал Юнги. Он отстранился и сел на край кровати, похлопав себя по колену. — Иди сюда. Ляг. Чимин моргнул, не сразу понимая, что от него хотят. Но в голосе Юнги не было и намёка на шутку. Медленно, всё ещё чувствуя, как дрожат ноги после алкоголя и возбуждения, Чимин поднялся с кровати и приблизился к мужу. — Сними оставшееся, — приказал Юнги, кивая на его брюки, которые всё ещё были расстёгнуты, но болтались на бёдрах. Чимин повиновался, стянул их вместе с бельём, оставшись полностью обнажённым под холодным светом люстры. Юнги смотрел на него тяжело, изучающе, и от этого взгляда по коже Чимина побежали мурашки. Он знал, что это наказание. Он знал, что заслужил. — Ложись поперёк моих колен, — велел Юнги, и его голос звучал ровно, но в нём слышался металл. — Задницей вверх. Быстро. Чимин послушно перекинул тело через бёдра мужа, чувствуя, как его живот прижимается к твёрдым мышцам Юнги, а бёдра и ягодицы оказываются в самой уязвимой позиции. Лицом он уткнулся в мягкий плед на кровати, и от этого ощущения беспомощности у него перехватило дыхание. В следующую секунду Юнги потянулся к своему ремню. Металлическая пряжка звякнула, когда он ловко вытянул кожаную полосу из шлёвок брюк. Чимин вздрогнул, услышав этот звук. — Ты знаешь, за что? — тихо спросил Юнги, проводя холодной кожей ремня по оголённой коже ягодиц. — За то, что ослушался. За то, что рисковал собой. За то, что заставил меня волноваться. Ты думал, что я не узнаю? Что я не замечу твоего отсутствия? — Прости, — прошептал Чимин в плед, сжимая пальцы в кулаки. — Я больше не буду... — Будешь, — усмехнулся Юнги без тени веселья. — Ты всегда будешь, если я не покажу тебе границы. Считай, чтобы запомнил. Десять. — Десять чего? — испуганно выдохнул Чимин. — Ударов, — спокойно ответил Юнги. — Если будешь кричать слишком громко, я добавлю. И он занёс руку. Первый удар пришёлся на середину ягодиц — резкий, звонкий, но не сокрушительный. Чимин охнул, вцепившись в покрывало. Кожа загорелась, разливая жар, но боли было ровно столько, чтобы прочувствовать. Ни больше, ни меньше. Юнги мастерски контролировал силу. Второй удар пришелся чуть ниже, пересекая первый след. Чимин дёрнулся, но Юнги придержал его за поясницу, не давая уползти. — Терпи, — приказал он. — Ты же хотел свободы? Вот она — плата. Третий, четвёртый, пятый. Удары сыпались один за другим, ритмичные. Чимин уже не мог молчать: из горла вырывались приглушённые стоны, но он не кричал, кусая губу. Кожа на ягодицах горела, полыхала, покрываясь розовыми полосами. Было горячо, стыдно, унизительно и в то же время странно... освобождающе. После каждого удара он чувствовал, как напряжение, накопившееся за день, выходит вместе с этим жаром. На седьмом ударе Чимин всхлипнул, выронив слезу в плед. — Чимин, — голос Юнги вдруг стал мягче, но рука не дрогнула. — Потерпи. Ещё три. — Я... я понял, — выдохнул Чимин, шмыгая носом. Восьмой удар был чуть слабее, девятый ещё слабее, а десятый Юнги нанёс почти касательно, лишь обозначив движение. Затем он отбросил ремень в сторону и провёл ладонью по горячим, покрасневшим ягодицам, ощущая, как дрожит кожа под пальцами. — Всё, — прошептал Юнги, наклоняясь и целуя Чимина между лопаток. — Всё, Чимин. Ты справился. Теперь запомнил? Чимин только кивнул, шумно выдыхая, всё ещё лёжа поперёк колен мужа. Он чувствовал, как его возбуждение, никуда не делавшееся, пульсирует между ног, упираясь в бедро Юнги. — Вставай, — мягко, но всё ещё властно произнёс Юнги, приподнимая его за плечи. — Я ещё не закончил. Теперь ты будешь награждён. Он развернул Чимина и уложил его на спину, накрывая своим телом. Горячая кожа ягодиц касалась прохладных простыней, и Чимин зашипел от контраста ощущений. Юнги смотрел на него сверху вниз. В его взгляде уже не было ярости, только голодная, властная нежность. Руки Юнги скользнули ниже, обхватывая возбуждённый член Чимина, и тот выгнулся дугой, впиваясь ногтями в плечи мужа. — Тихо, — шепнул Юнги, сжимая его с той же мерной силой, что и ремень минуту назад. — Сейчас ты будешь кричать только тогда, когда я разрешу. И ты запомнишь этот вечер, Пак Чимин. Движения Юнги были ритмичными, властными. Он водил рукой вверх-вниз, одновременно осыпая поцелуями его шею, грудь, спускаясь всё ниже, пока губы не коснулись головки. Чимин закусил губу до крови, чтобы не закричать. Алкоголь в крови смешивался с диким, животным возбуждением и пульсирующим жаром от только что перенесённой порки. Он уже не понимал, где начинается наказание, а где — безумное наслаждение. — Ну же, Чимин, — прошептал Юнги, поднимаясь и заставляя мужа перевернуться на живот. — Ты знаешь, как это будет. Юнги приподнял его бёдра, заставляя встать на колени, и провёл рукой по всё ещё разгоряченным, покрасневшим ягодицам. — Больно? — тихо спросил он, и в его голосе мелькнула тень заботы. — Немного, — честно ответил Чимин, уткнувшись лицом в подушку. — Но... я хочу. — Я тоже, — признался Юнги, целуя его поясницу. Он вошёл в него медленно, бережно, давая привыкнуть, и Чимин всхлипнул от смеси ощущений. Юнги начал двигаться, набирая темп, и каждое движение задевало ноющую от ударов кожу, сплетая боль и удовольствие в тугой, невыносимый узел. — Это, чтобы ты помнил, — прорычал Юнги, ускоряясь, вбиваясь глубоко, почти грубо, но в то же время осторожно. Каждый толчок отдавался эхом в теле Чимина, стирая любые мысли, кроме одной: «Этот человек мой». Юнги вбивался в него снова и снова, кусая плечи, оставляя засосы, шепча на ухо угрозы, которые звучали как ласка: — Если я ещё раз узнаю, что ты один в баре... я прикую тебя к кровати. Но сначала я выпорю тебя так, что ты неделю сидеть не сможешь. Чимин уже не мог отвечать, его стоны перешли в хриплый, сорванный плач. Контроль потерян, разум помутнён, а внизу живота нарастал огненный шар. — Юнги... — прошептал он, всхлипывая. Ему нравилось все, что сделал Юнги от порога номера до настоящего момента. — Пожалуйста... — Что, детка? — Юнги замедлил темп, дразня, скользя почти выходя, затем снова погружаясь на всю длину. — Кончить хочешь? — Да... да... — Кончай, — разрешил Юнги, и это слово стало спусковым крючком. Чимин кончил с криком, выгибаясь, содрогаясь, чувствуя, как мир рушится и собирается заново. Его тело сжалось вокруг Юнги, и через мгновение тот последовал за ним, с хриплым стоном изливаясь глубоко внутрь, сжимая бёдра Чимина до покраснения. Он упал рядом, тяжело дыша, и спустя минуту притянул ослабшего, всхлипывающего Чимина к себе, зарываясь носом в его взлохмаченные волосы. Ладонь Юнги легла на горячие ягодицы, поглаживая, успокаивающе и почти нежно. — Я люблю тебя, — неожиданно хрипло прошептал он. — Поэтому, если ты снова сделаешь это, я убью тебя сам. Ты понял? Чимин, измученный, счастливый и абсолютно опустошённый, только кивнул, утыкаясь в плечо своего фиктивного мужа, который стал роднее, чем кто либо. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение замедлялось, и Чимин уже почти проваливался в дрему, как вдруг Юнги резко сел на кровати, отстраняя его от себя. — Лежи, — буркнул он, поднимаясь с кровати. — Не дёргайся. Чимин недоумённо приоткрыл глаза, наблюдая за тем, как Юнги подошёл к своему пиджаку, небрежно брошенному на спинку стула. Он запустил руку во внутренний карман и вытащил небольшой тюбик: без опознавательных знаков, с простой серебристой крышкой. Чимин моргнул. — Ты взял её с собой? — голос его звучал хрипло, сорванно. Он видел этот тюбик при других таких "сеансах", когда заканчивалось красной от порки задницей. Юнги не ответил, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку. Разумеется, взял. Он знал, чем закончится этот вечер, как только переступил порог того бара. Он знал, что Чимин будет наказан. И он подготовился, как и подобает человеку, который просчитывает всё на десять шагов вперёд. Юнги вернулся к кровати, сел на край и резко, без предупреждения, перевернул Чимина на живот. — Лежи смирно, — приказал Юнги, выдавливая на пальцы холодный гель. — И не ной. Сам виноват, что довел. Его голос был грубым, колючий, и в нём всё ещё чувствовался остаток гнева, который не выветрился до конца. Но пальцы Юнги двигались удивительно аккуратно. Он нанёс мазь на покрасневшие, полосатые ягодицы, массируя кожу круговыми движениями. Холодное средство моментально сняло жжение, разливая приятное, успокаивающее онемение. Чимин вздрогнул от прикосновений, сжимая в руках подушку. — Холодно... — Потерпишь, — отрезал Юнги, но пальцы его стали чуть мягче. Он распределял мазь по всей поверхности, не пропуская ни одного следа от ремня, словно проверяя, куда именно пришёлся каждый удар. — Я же говорил: терпи. — Ты злой ещё, — пробормотал Чимин в подушку, и в его голосе послышалась обида. Юнги хмыкнул, надавливая на особенно красный участок чуть сильнее, чем следовало. Чимин зашипел, дёрнув бёдрами. — Злой? — переспросил Юнги, и в его голосе прорезался холод. — Я тебя по всему городу искал. Охрану поднял. Думал, ты уже в мешке где-нибудь лежишь, потому что какой-то козёл решил, что ты слишком красивый, чтобы тебя отпускать. И ты спрашиваешь, злой я? Он хлопнул ладонью по уже намазанной ягодиц — не сильно, но звонко, заставляя Чимина вздрогнуть. — Мог бы и без мази оставить. Сидел бы завтра на постели на больной заднице, вспоминал, как тебя хорошо воспитали. Но я же добрый, — саркастично протянул Юнги, снова выдавливая мазь на пальцы. — Терпи и не ной. Я знаю, что делаю. Чимин прикусил губу, чувствуя, как от этого тона внутри всё сжимается. В голосе Юнги звучала забота, но завёрнутая в колючую проволоку грубости. Он действительно злился. Но он всё равно здесь, сидит на краю кровати и мажет его задницу, и отчитывает словно провинившегося ребёнка. — Я понял, — тихо сказал Чимин, уткнувшись носом в подушку. — Прости. Я дурак. — Ага, это еще мягко сказано, — согласился Юнги, заканчивая с мазью. Он закрыл тюбик и отбросил его на тумбочку. Затем накрыл ягодицы Чимина своими широкими ладонями. Тепло его руки проникало сквозь слой мази, и Чимин невольно расслабился. — Завтра с утра никуда не встаёшь, — приказал Юнги, укладываясь рядом. — Лежишь. Я принесу завтрак в постель. И если я замечу, что ты пытаешься сесть за стол или заняться мытье посуды, я тебя привяжу к кровати. Понял? — Понял, — выдохнул Чимин, чувствуя, как Юнги притягивает его к себе, укладывая голову на свою грудь. Рука Юнги опустилась на его поясницу, поглаживая. Жест, кажущийся почти нежным, если бы не хриплый, срывающийся голос, которым Юнги добавил: — И ещё раз, Чимин. Я не шутил. Если я снова узнаю, что ты пошёл в бар без охраны, без меня — я тебя запру дома и реально на цепь посажу. Выбирай сам. Чимин усмехнулся, хотя внутри всё дрожало от этой угрозы и мысли о том, что Юнги это сделает. — Ты блефуешь. — Проверь, — коротко ответил Юнги, и в его голосе не было ни капли шутки. Он замолчал, прижимая Чимина к себе крепче, и лишь спустя минуту, когда дыхание обоих стало ровным, добавил почти шёпотом, в темноту: — Я же тебя люблю, идиота. Только поэтому ты ещё жив. Чимин улыбнулся в грудь мужа, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Он был наказан, выпорот, оттрахан, намазан мазью и уложен спать. И никогда ещё он не чувствовал себя в такой безопасности. — Ты тоже идиот, — прошептал Чимин в ответ, проваливаясь в сон. — Но я тоже тебя люблю. Юнги ничего не ответил. Но его рука на пояснице Чимина сжалась чуть крепче и это было лучше любых слов.