My lullaby for you

«В любом возрасте человек открывает свое сердце тому, кто раскрывает свое сердце в ответ.»

***

Каждый день, среди оглушительного грохота конвейерных лент и бурлящих многотонных цистерн, летящей копоти и едкого запаха химии, по капле менял что-то внутри него. В груди расплывалось ощущение, похожее на радость, что между ним и Джонни в результате совместной работы сложились крепкие дружеские или даже больше, отеческие отношения. Это не произошло по щелску пальцев. Это доверие рождалось неделя за неделей из сотен мелких, незаметных деталей: из того, как Джонни вовремя придерживал тяжелый ящик, если видел, что Гарри от усталости едва держится на ногах; как молча накидывал ему на плечи свою тяжелую фланелевую рубаху в особо промозглые осенние дни; как протягивал половину своего обеда, ворча, что «растущему организму нужно больше жрать». Из их общего, тягучего, но удивительно комфортного молчания в конце двенадцатичасовой смены, когда они стояли у рукомойника и смывали с кожи черную машинную смазку. Его не покидало чувство, словно они были уже знакомы давно, как родные. Будто не было этих кошмарных, удушливых лет в чулане под лестницей, а этот большой, пахнущий крепким табаком и мазутом мужчина всегда подстраховывал его где-то за спиной. Обычно это происходило во время коротких вечерних перерывов. Они устраивались в крохотной, полутемной заводской бытовке, где пахло старым железом, солидолом и дешевым чаем, а за окном вечно шумел лондонский дождь, барабаня по жестяной крыше. Мужчина мог часами рассказывать что-то, делясь историями из своей армейской молодости или вспоминая забавные случаи на производстве. Джонни говорил обо всем на свете, о том, как устроен мир, как читать людей по глазам и почему никогда нельзя опускать руки, даже если противник сильнее тебя. А Гарри, не привыкший говорить без надобности, внимательно слушал каждое слово, впитывая его как губка. Он сидел на перевернутом деревянном ящике, спрятав озябшие ладони в рукава куртки, которая была ему сильно велика. Из-под натянутого на самый нос воротника и капюшона сияли только широко распахнутые, завораживающие зеленые глаза — они неотрывно следили за каждым движением бригадира. Воспаленные сизые корки полумесяца на лбу и кривые звездочки на щеке слегка натягивались, когда мальчик удивленно приоткрывал рот, полностью растворяясь в рассказах мужчины. В эти минуты на его лице не было привычного страха, а только абсолютное, детское благоговение. — Жизнь, паря, она ведь как этот наш заводской пресс, — Джонни глубоко затянулся сигаретой, пуская к закопченному потолку плотную струю сизого дыма, и прищурил свои карие глаза, вокруг которых собрались лучики морщин. — Надавит порой так, что кажется — всё, расплющит в лепешку, не соберешь. Но если внутри у тебя стержень правильный, металлический, то ты не сломаешься. Ты просто примешь новую форму. Станешь крепче. Понимаешь, о чем я? Гарри молчал, чувствуя, как горячая жестяная кружка приятно обжигает пальцы. Он медленно кивнул, обдумывая услышанное, и тихо, почти шепотом спросил: — А если стержня нет, Джонни? Если внутри… только пустота? Бригадир на секунду замер, внимательно всматриваясь в искалеченное татуировкой лицо мальчика, а затем коротко, хрипло захохотал, ласково, но увесисто хлопнув его по плечу. — Э-хе, малец! Была бы пустота — ты бы из того ада в сквоте наружу не выполз. Есть в тебе стержень. Да еще какой, покрепче, чем у многих взрослых. Главное — не давай ему заржаветь. Возможно, все шло так гладко, потому что он всю жизнь нуждался в близком и понимающем человеке, а Джонни желал вспомнить, каким это было — заботиться о ком-то, иметь под своим крылом ребенка, человека, который бы искренне нуждался в нем. При этом бригадир то и дело ловил изнутри странный, щемящий диссонанс. Джонни за свою жизнь повидал немало уличных мальчишек, и те обычно были дерзкими, шумными, вечно качали права, ворчали от усталости или пытались схитрить. Они оставались детьми, пусть и озлобленными, а Гарри же пугал его своей неестественной, безропотной покорностью. Он работал молча, до кровавых мозолей, никогда не жалуясь и не прося передышки. Если Джонни резко поднимал руку, чтобы потянуться за ключом, Гарри мгновенно сжимался, втягивая голову в плечи и ожидая удара. Эта готовность к боли и полное отсутствие обычных ребяческих капризов заставляли сердце старого рабочего сжиматься от тяжелой, глухой ярости к тем, кто так сломал этого ребенка. На одной из бесед Гарри узнал о большом горе, которое пережил его новый друг. Это случилось дождливым вечером, когда гул станков за стеной бытовки казался особенно заунывным. У Джонни был сын по имени Хизер, который трагически погиб несколько лет назад, когда во время работы упал с помоста в цистерну, наполненную какой-то, жидкостью, температура и состав которой были очень опасны для жизни. Это был жуткий инцидент. В ту ночь на заводе кипела авральная смена, все куда-то бежали, и в грохоте железа никто не заметил, что один из рабочих пропал, и, возможно, он выжил бы, получив только ожоги, но, к сожалению, этого не произошло. Хизера нашли слишком поздно, когда химия и высокая температура уже сделали свое страшное дело. Рассказывая об этом, Джонни долго смотрел в одну точку, а потом перевел взгляд на Гарри. Мальчик инстинктивно повернулся к нему левой, чистой стороной, пытаясь спрятать изуродованную татуировкой правую щеку — он до сих пор боялся, что его уродство оттолкнет единственного доброго человека. Джонни заметил это движение, грустно усмехнулся и протянул руку, аккуратно взъерошив его и без того непослушные черные вихры. Он честно признавался Гарри, что иногда видит в нём своего сына. — Ты не прячься, малец, — тихо, с хрипотцой сказал мужчина. — Я ведь знаю, что у тебя на лице теперь… целая карта ночного неба набита, и прежнего тебя под ней не видать. Но когда я смотрю на твой профиль с левой стороны, когда вижу эти же вечно растрепанные черные волосы, эту худую лопоухую фигуру и то, как ты сидишь, поджав колени к груди… Черт меня дери, если вы не одно лицо. — Они были схожи внешне — Хизер в твоем возрасте был точно таким же нескладным воробышком, и когда ты на меня своими зелеными глазами из-под капюшона смотришь, мне кажется, будто пацан мой сквозь этот твой сизый месяц и звезды на меня глядит. Напрямую из прошлого. Гарри слушал его, едва дыша, и чувствовал, как с души сползает липкий страх быть отвергнутым. Теперь он знал, что для Джонни эти жуткие шрамы не были преградой. Общение с мальчиком давало ему небольшое успокоение и возможность отпустить с души тяжёлый груз тоски, а Гарри взамен получал то, чего у него не было никогда в жизни. Право просто быть собой и чувствовать себя защищенным. Гарри ничего не имел против этого. Ему было приятно и важно, что этот человек хорошо к нему относится, доверяет и делится своими эмоциями, мыслями, даже такими личными историями. Гарри согревался в лучах ранее не знакомого ему, такого искреннего и тёплого отношения к себе. Он радовался этому чувству каждую секунду, ловил его жадно, прятал глубоко в памяти, пока была такая возможность. Но где-то на самом дне души всё равно ворочался липкий страх. Мальчик отчаянно, до дрожи в поджилках опасался, что в любой момент эта сказка оборвётся. Ну не могло у него, настолько никчёмного, потрёпанного и невезучего, быть такого чудесного, непозволительно долгого и спокойного счастья. Он просто не верил в него набело, ожидая подвоха от Судьбы каждую минуту. И всё же, назло собственному страху, он продолжал тихо радоваться и упрямо наслаждаться каждым часом, проведённым рядом с бригадиром. Джонни же не пытался выспрашивать, что происходило в жизни Гарри до их встречи и как он оказался на улице, и уж тем более не лез в душу с расспросами о том, что случилось с его лицом. Вместо этого он просто помогал. Каждый вечер после смены в полутёмной бытовке мужчина доставал баночку с какой-то аптечной мазью и пододвигал к Гарри колченогий стул, садясь ближе к тусклой лампе. Поначалу мальчик инстинктивно дёргался от любого прикосновения, но постепенно привык к тому, как огромные, мозолистые, огрубевшие от тяжёлого труда пальцы Джонни удивительно бережно касались его воспалённой кожи. Мужчина помогал ему обрабатывать зудящие корки, под которыми медленно обнажалась нежная, уязвимая кожа грубых, глубоко окрашенных шрамов. Тот безумец из притона, должно быть, в своём наркотическом угаре действительно хотел запечатлеть на лице ребёнка звёздное небо Ван Гога, но разодранное лицо увы не самый лучший холст. Натянутый на плоскую лобную кость полумесяц зажил толстым, бугристым канатом мертвенно-белого рубца, намертво смешав старый, блёклый шрам-молнию с новыми рваными бороздами, теперь этот рисунок превращался в плотный, рельефный валик, который уродливо возвышался над здоровой кожей. Из-за сильного нарушения пигментации сам шрам остался мертвенно-белым, а дешёвая жжёная тушь внутри него легла рваными пятнами и лёгким, расплывчатым, похожим на дым контуром — где-то краска въелась наглухо и густо, а где-то полностью исчезла, оставив пустые бледные проплешины. А звёзды на мягкой щеке и вовсе почти полностью потеряли форму. Тупая гитарная струна самодельной машинки провалилась слишком глубоко в жировые ткани, и чернила просто растеклись под кожей грязным, сизым туманом, превратившись в уродливое облако. Лишь некоторые кривые четырёхконечные звездочки сохранили хоть какие-то очертания, остальное же стали синеватыми пятнамим. Джонни аккуратно втирал мазь, тяжело вздыхая, но не говоря ни единого слова жалости, которая бы только ранила Гарри. И это понимание без лишних вопросов лечило парнишку изнутри. Мальчик постепенно открывался ему сам, отвечая на откровенность Джонни аналогичным образом. Он сам не замечал, как все больше расслаблялся и чувствовал себя комфортно в присутствии мужчины. Слово за словом, история за историей, Гарри бережно отдавал ему осколки своего прошлого, точно зная, что в этих огромных ладонях они будут в полной безопасности. Впервые в жизни, услышав его историю, взрослый человек не отмахнулся от него, называя Гарри выдумщиком. Более того, его внимательно выслушали и поддержали. Джонни за свою жизнь повидал немало дерьма, и удивить его было трудно. Но когда этот нескладный малец тихим, бесцветным голосом буднично рассказывал про запертый темный чулан под лестницей, про недели без еды и про то, как приходилось грызть луковицы цветов от голода, старый рабочий оцепенел от леденящего ужаса. Он смотрел на худые плечи ребенка и чувствовал дикую, глухую ярость к тварям, сотворившим это с мальчиком под крышей своего благополучного дома. В душе Гарри же царил хаос, но постепенно начали утихать обиды и волнения, накапливавшиеся годами и медленно отравлявшие его разум. Конечно, кошмары не исчезли, они по-прежнему караулили его каждую ночь, утягивая обратно в чулан или в тот подвал сквота. Он ничего не забыл и никого не простил, но все невысказанное — эта застоявшаяся боль и слезы — начали уходить, больше не разрывая его душу на мелкие кусочки. Страхи всё еще управляли телом. Гарри вздрагивал от резкого стука дверей, не задумываясь прятал недоеденные корки на дно рюкзака и замирал, если кто-то подходил со спины. Прошлое не отпустило его, но теперь оно хотя бы перестало душить его каждую секунду. Его поняли. Его выслушали. Его успокаивали, а не затыкали, оплёвывая ругательствами, пока он захлёбывался в слезах. В те редкие минуты, когда плотину внутри прорывало и Гарри начинал рыдать — судорожно, до глухой икоты, — над ним не гремел яростный голос дяди Вернона. Вместо этого в полутемной бытовке была только тишина и надежная защита. Джонни часто обнимал его крепко, укачивая в своих объятиях, словно младенца. Бригадир бережно сгребал этот дрожащий комок в свои огромные руки, прижимал к груди, пахнущей табаком и мазутом, и мерно покачивался. Со стороны Джонни это было почти неосознанным, защитным жестом, он чувствовал, какой Гарри легкий, словно охапка сухих веток, и как быстро бьется маленькое сердце под тонкой кофтой. И Джонни просто держал его, баюкал, давая выплакать всю многолетнюю горечь. Гарри ощущал, как с каждым таким моментом его сердце наполняется теплом. У него появился человек, готовый поддерживать и заботиться о нём, и это было невероятным подарком, о котором он даже мечтать не смел. Он осознал, что Джонни заполнил пустоту, которая мучила его с детства, и теперь эта пустота медленно, но верно начинала заполняться добротой и пониманием, которые он так долго искал. Но искалеченная психика и глубокое недоверие заставляли оставаться настороже. Гарри всё еще ждал подвоха, контролируя свои слова и движения, не позволяя себе скатиться в резкую привязанность. С каждым днём отношения между ними становились всё крепче, и Гарри чувствовал, что, возможно, смог бы позволить себе снова доверять, если не прямо сейчас, то хотя бы в будущем. Это было не просто взаимодействие двух людей — это было столкновение двух судеб, каждая из которых искала понимание и близость. Моментом их единения становились поздние вечера, когда гул конвейера наконец затихал. Они садились на пороге бытовки, Джонни привычно щелкал зажигалкой, а Гарри молча грел ладони о горячую кружку чая. Две одинокие, поломанные тени на грязном полу плавно сходились в одну, и в этом безмолвном разделении чужой боли им обоим наконец становилось легче дышать среди лондонской сырости. Однажды Джонни рассказал Гарри о человеке, о котором упоминал на их второй встрече — в тот самый вечер. Этим человеком была его жена Майя, ставшая надёжной опорой и поддержкой в тяжёлые послевоенные годы. Она работала медсестрой в госпитале и обладала удивительно железным характером и выдержкой. Джонни признался, что благодаря Майе тогда ещё восемнадцатилетнему мальчишке удалось выжить. Она помогла пережить кошмары войны и смириться с мыслями о погибших под бомбами родных. Она была старше на десять лет, но они прожили вместе, душа в душу, почти полвека. Но, к сожалению, и жена, и сын покинули его в один год, с разницей всего в пару месяцев. В тот момент, когда Гарри слушал его историю, в сердце мальчика зажглось искреннее желание найти в будущем такого же человека, с которым можно было бы прожить всю жизнь — любить и быть любимым. Однако больше всего его поразило то, что, несмотря на печаль и тоску по родным, Джонни не плакал по ним, не хоронил себя рядом с ними, а просто помнил, храня в сердце самое ценное, что у него осталось — воспоминания. Смерть не утопила бригадира в горе, она сделала его память священной. Гарри слушал это и затаив дыхание, подумал о своих родителях, которых не видел даже на фото. Ему практически ничего о них не рассказывали, лишь часто упоминали недобрым словом. Но Гарри не верил злословию тётки. Из этой глухой темноты прошлого он мог лишь хранить в памяти только одну-единственную мысль: он благодарен им за своё появление на свет, даже если жизнь оказалась непростой. Они дали ему этот шанс, а дальше он справится сам. В конце октября ощутимо похолодало, и Джонни всё-таки поинтересовался у Гарри, где тот живёт. Мальчику было стыдно признавать, что всё это время он жил на заброшенном складе, и он ушёл, так и не ответив, испуганно натянув капюшон на глаза. Однако мужчина так обеспокоился, что даже проследил за ним после смены. Заметив фигуру бригадира уже у самого лаза в стене, Гарри почувствовал облегчение, что не пришлось обсуждать этот вопрос и подбирать унизительные оправдания. Джонни просто молча постоял внизу, посмотрел на полуразрушенную кирпичную кладку, шумно вздохнул и ушёл в сумерки. Через несколько дней, после очередной смены, Джонни не ушёл сразу домой. Он дождался, когда Гарри выйдет из душевой, и прямо так ошарашил мальчика вопросом: — Что ты думаешь насчёт того, чтобы жить у меня? Сказать, что Гарри растерялся, — значит ничего не сказать. Очки, которые он протирал краем футболки в тот момент, едва не выпали из рук. Несмотря на хорошие отношения между ними, Гарри никак не мог даже представить, что Джонни решится предложить ему подобное. Мир вокруг снова на мгновение пошёл трещинами от шока, но на этот раз — от хорошего. Пока Гарри обдумывал услышанное, мужчина продолжил говорить: — Я считаю, что место, в котором ты поселился, довольно опасное. Уж не знаю, как ты устроился там внутри, но один вид на то, как ты карабкаешься вверх по стене, заставил бы стынуть кровь в жилах любого адекватного взрослого. — В его карих глазах застыло неподдельное беспокойство. — Я все равно живу один, а в доме есть ещё одна спальня. — Джонни, я… Извини, я даже не знаю, как мне реагировать на твое предложение, и… — Гарри не мог найти слов, чтобы толком выразить всё, что застряло в горле. Да и отказываться было глупо отказаться, да и зачем — было понятно, что спать в нормальном доме, в кровати, в тепле, куда лучше, чем на той полусгнившей лавке в его убежище. — Если ты совсем не против, то, конечно, я согласен. Хотя мне немного неловко, вдруг я буду доставлять какое-то неудобство. — Мальчик неловко поправил очки на переносице, пряча взгляд. — Гарри, если бы я об этом беспокоился, я бы не стал предлагать, — улыбка Джонни грела душу. Старый рабочий тяжело и надёжно опустил ладонь ему на плечо. — Сегодня же мы с тобой сходим за вещами, и ты будешь спать у меня. По прогнозу, ночью обещали минусовую температуру. Гарри не мог понять, чего ему сейчас больше хочется — расплакаться от радости или рассмеяться. Он сдерживался, боясь, что все эмоции вырвутся разом. Мальчик остановился и окинул взглядом свое укрытие, где прожил почти четыре месяца. Обшарпанные серые стены, лавка, на которой спал, шкаф без дверцы и покосившийся стол — практически ничего не изменилось с того момента, как он попал сюда в первый раз, лишь предметы поменяли расположение. Этот унылый бетонный мешок честно отслужил ему защитой от лондонской сырости, но прощаться с ним было совсем не жаль. Вещей у него было немного, и он всегда носил их с собой в сумке. Единственной причиной возвращения в это место был тайник, который он сделал в полу. Присев на корточки в углу, Гарри привычным движением поддел расшатанную доску. Там лежали накопленные за все это время триста двадцать фунтов, бережно обернутые в бумажный пакетик от булочки и носок. С чувством выполненного долга и без каких-либо сожалений Гарри спустился к Джонни, который ждал его внизу, и они направились домой. Внутри всё сладко и испуганно замирало от этой мысли. Бог мой, они что, в самом деле идут домой? Дом, в котором его ждали тепло и забота. Не каморка под лестницей, не заброшенный цех, а место, где он действительно был нужен.

***

Новый день Гарри встречал необыкновенно выспавшимся, полным энергии. Мягкий матрас и сухой воздух чистой комнаты сотворили настоящее чудо — тело впервые за долгое время не ломило от ночного холода. По привычке, выработанной из-за работы, проснулся на рассвете, даже в выходной день. Долго лежать в постели ему не удалось, и он решил сделать утреннюю зарядку, чтобы размять мышцы, которые расслабились на мягкой постели. Движения давались легко, без привычной скованности в суставах. Чистя зубы, Гарри случайно поймал взглядом свое отражение в зеркале. И внезапно осознал, что за несколько месяцев после побега ещё ни разу не видел себя в отражении. Вокруг него не было зеркал, кроме одного на заводе, которое висело слишком высоко, чтобы он мог увидеть себя в нём. Там, среди мыльной пены и въевшейся копоти, десятилетний заморыш до него попросту не доставал, видя разве что макушку. Теперь, сосредоточившись, Гарри стал внимательно рассматривать своё тело, лицо и волосы. Он медленно опустил щётку на край раковины, подвинулся к стеклу почти вплотную и несмело коснулся пальцами собственной щеки. Кожа под подушечками пальцев отозвалась непривычной текстурой, ощущалась совсем чужой — рельефной, пересечённой плотными, жестковатыми валиками рубцов. Он медленно провёл пальцем по лбу, нащупывая бугристый полумесяц, который намертво сросся со старой молнией и стал странно белым, в окружении расплывшихся тусклых пятен туши, а затем спустился к щеке, где краска синела пятнами и размытым облаками, пять едва заметных звездочек перечеркивались такими же белыми кривыми полосками шрамов. Из зеркала на него смотрел диковинный, пугающий парень, но глаза под шрамами оставались прежними — пронзительно-зелёными. — Ну и ладно. Теперь я вот такой. Если верить дяде, я и раньше был ужасен, так о чем сожалеть? — тихо, едва слышно шепнул он своему отражению. Стянув через голову футболку, Гарри осмотрел себя целиком. Ему показалось, что он вырос на пару дюймов и слегка набрал в весе. Хотя эти изменения были едва заметны, он всё равно чувствовал, что немного крепче и здоровее. На его теле больше не было черных пятен, царапин и гематом. Кожа наконец-то очистилась от следов чужой злости. Лишь короткие белеющие росчерки шрамов остались на ногах, руках и рёбрах, свидетельствуя о пережитом. Но самое заметное было то, как сильно отросли его волосы. Без постоянных посягательств тётки на его лохматую голову они теперь доходили до середины шеи и почти не топорщились в стороны, как раньше. Оказавшись длинными, тяжёлые угольные пряди наконец-то укротили свой вечный бунт и легли мягкими густыми волнами. Гарри качнул головой и слабо улыбнулся, отросшие локоны послушно упали на лоб, почти полностью спрятав рубец, и затенили сизый туман на щеке. Волосы стали его идеальным защитным щитом. Они изящно сглаживали образ, маскируя израненность лица и делая его не таким пугающим для окружающих. Гарри ещё какое-то время рассматривал себя и в конце концов решил, что трогать волосы не будет. Если шрамы его освобождение, то волосы станут символом нового начала. Эти волосы служили ему знаком нового этапа жизни, который он начал. Они будут символом его новой жизни. Он вспомнил, как раньше, на протяжении долгих лет, заботы о внешности не имели значения. В каморке под лестницей он вообще не думал о том, как выглядит, потому что было темно и для всех он был просто пустым местом. Теперь, глядя на себя, он осознал, что перемены случились не только внешние, но и внутреннее состояние менялось. Накатило ощущение, словно новая реальность, с сухим теплом, мягкой постелью и надёжным Джонни, только сейчас наконец начала формироваться вокруг него.