О М У Т

      Его мысли то и дело возвращались к образу этого мальчишки. Гарри Поттер. Омега с характером воина и запахом, который, вопреки логике, не вызывал у Геллерта отвращения. Обычно запахи омег казались отвратительными, но не этот — запах Гарри был как глоток свежего воздуха в душной камере. — Гарри, — произнес Геллерт имя омеги, пробуя его на вкус. Такое простое имя для такого загадочного человека. Гриндевальд почувствовал странный укол раздражения. Ему не нравилось, что этот омегк, этот неопытный аврор, так легко управляет его настроением. Одним коротким «нет» он выбил почву из-под ног Гриндевальда, заставив его почувствовать себя не великим магом, а просто ничтожеством. Мужчина потянулся к еде, но желудок предательски сжался. Еда не лезла. Аппетита не было из-за томных мыслей о парнишке. Вместо этого он закрыл глаза, пытаясь уловить в памяти тот едва уловимый шлейф меда и молока, который оставил после себя Поттер. Прошло несколько часов. Тишина тюрьмы снова стала невыносимой, когда коридоры казались ему слишком холодными, а факелы раздражающими. Геллерт лежал на боку, подтянув колени к груди, и чувствовал, как холод просачивается сквозь одежду, въедаясь в саму кожу. Внезапно, где-то в глубине сознания, всплыл образ Альбуса. Не тот, кто полюбил его давным-давно, а тот, кто смог противостоять ему. Взгляд, полный боли, и слова, которые не были сказаны душили горло мужчины. Гриндевальд сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает старая, привычная горечь. Он почувствовал странное желание снова увидеть Поттера. Не для того, чтобы спорить или издеваться, а просто чтобы убедиться, что в этом мире ещё осталось что-то настолько незыблемое и невинное за что он готов бороться. Сон так и не пришел. Геллерт слушал капание воды где-то в глубине коридора, и каждый звук отдавался в его висках тупой болью. Он чувствовал себя не великим магом, а обломком некогда величественного корабля, выброшенным на берег истории. К утру, когда серый свет начал просачиваться сквозь узкое решетчатое окно, он услышал знакомые шаги. Снова этот ритм. Снова этот запах. Сердце Гриндевальда, которое, казалось, давно превратилось в кусок льда, предательски дрогнуло. Гарри появился в дверях, выглядя заспанным и чертовски уставшим, но всё таким же собранным. Он держал в руках новый поднос, и его присутствие в этой затхлой камере ощущалось как нелепое вторжение жизни. — Ты пришел проверить, не сдох ли я за ночь, Поттер? — произнес Геллерт, приподнимаясь на локтях. Голос его был хриплым, но в нем снова прорезались те самые колючие, издевательские нотки. Гарри замер на мгновение, его пальцы крепче сжали края подноса. Он посмотрел на Гриндевальда — изможденного, но всё еще пугающе живого, — и на его лице промелькнуло раздражение, смешанное с чем-то, что Геллерт не смог сразу распознать. Может, сочувствием? Нет, Поттер был слишком горд для этого. — Не обольщайтесь, Гриндевальд. Это просто моя смена, — отрезал Гарри, с лязгом ставя поднос на каменный пол. Он не стал уходить сразу, а замер у решетки, словно ожидая какой-то подвох. — И я не проверяю как вы тут. Я выполняю приказ. Геллерт внимательно наблюдал за ним. В утреннем свете кожа парня казалась почти прозрачной, а его запах меда и молоко — стал чуть сильнее, смешиваясь с запахом сырости камеры. Это было почти невыносимо. — Выполняешь приказ… Какая скучная у тебя жизнь, — проговорил Геллерт и подался вперед, насколько позволяли цепи, и в его глазах заплясали опасные огоньки. Он буквально впитывал присутствие Гарри, словно тот был единственным источником тепла в этой ледяной могиле. — Скажи мне, Гарри… ты когда-нибудь чувствовал, что твоя жизнь — это просто роль, написанная кем-то другим? Что ты — всего лишь персонаж в чужой, довольно скучной пьесе, где финал уже предрешен? Мужчина сделал паузу, наслаждаясь тем, как напряглись плечи юноши. Гриндевальд видел, как Гарри сжал челюсти, и это вызывало у него почти физическое удовольствие. Он хотел пробить эту броню, хотел увидеть, что скрывается за этой маской правильного аврора. — Тебе ведь тоже кажется, что ты живешь по чужим чертежам, не так ли? Подражаешь отцу, служишь министерству. Но где во всем этом ты сам? Где тот человек, который хочет чего-то, что не прописано в уставе Министерства? Голос Геллерта стал тише, превратившись в вкрадчивый шепот, который, казалось, проникал под кожу. Гарри тяжело выдохнул, и этот звук был почти похож на рычание. Он сделал шаг ближе к решетке, так что теперь между ними оставалось лишь несколько дюймов холодного металла. Его глаза метали молнии, и в этом взгляде было столько живой, неконтролируемой ярости, что Гриндевальд невольно улыбнулся. — Вы слишком много болтаете для человека, который заперт в четырех стенах, — процедил Гарри, и его голос дрогнул от сдерживаемого гнева. — Моя жизнь принадлежит мне. И я сам решаю, кому служить, а кому нет. А вы… вы просто пытаетесь играть в философа, потому что вам больше нечем занять свой пустой ум! Гарри резко развернулся, собираясь уйти, но на мгновение задержался, бросив через плечо: — И не называйте меня Гарри, как будто вы меня знаете. Мы не друзья, Гриндевальд. Мы даже не знакомы. Геллерт проводил его взглядом, чувствуя, как в груди разливается странное, щекочущее чувство. Этот мальчишка был чертовски невыносим. Но именно эта невыносимость заставляла его чувствовать себя живым. — О, мы обязательно познакомимся, мальчик мой. Геллерт остался сидеть на полу, глядя на закрывшуюся дверь. Его губы всё еще хранили тень той наглой улыбки. Он не привык к тому, чтобы его так открыто посылали, и, черт возьми, это было чертовски возбуждающе. Маг потянулся к остаткам еды на подносе, но мысли были далеко. Он представлял, как этот упрямый парень идет по коридору, как сбивается его дыхание от злости, как его запах — этот сладкий, молочный аромат — заполняет пространство. Гриндевальд знал: такие, как Поттер, не меняются просто так. Они ломаются или перерождаются. И он собирался стать тем, кто увидит этот процесс в деталях. Гриндевальд откинулся на стену, закрывая глаза. Впереди была долгая игра, но теперь у него была цель. Он не просто ждал конца своего срока. Он ждал следующей встречи с Гарри. Дни сливались в серую, тягучую массу, но теперь ожидание перестало быть пыткой. Геллерт ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху в коридоре, выискивая тот самый ритм шагов. Ему не хватало этой колючей искры, этой чистой, неразбавленной ярости, которую приносил с собой Гарри. Когда следующая смена Поттера наконец наступила, Гриндевальд не стал дожидаться, пока тот поставит поднос. Как только тень Гарри упала на порог, Геллерт подался вперед, цепи глухо звякнули. — Ну что, пришел прочитать мне лекцию о морали или всё же решил, что я заслуживаю чуть большего внимания, чем просто порция овсянки? — спросил Геллерт, растягивая слова с ехидной усмешкой. Геллерт внимательно следил за лицом парня. Ему чертовски хотелось увидеть, как в глазах Гарри снова вспыхнет этот огонь, и как долго этот неопытный аврор сможет удерживать свою маску безразличия перед лицом того, кто видел мир насквозь. Гарри подошел к решетке, и мужчину обдал сильный аромат сладкого молока и тягучего меда, вперемешку с запахом липы; что-то было не так, запах слишком резкий, чем раньше. Геллерт не мог не увидеть, что парень еле стоит на ногах, и до волшебника дошло что у мальчика просто-напросто началась течка. — Что с тобой? — голос Геллерта мгновенно утратил издевательский тон, став низким и опасно вкрадчивым. Он резко подался вперед, впиваясь взглядом в побледневшее лицо юноши, который едва удерживал равновесие, вцепившись в прутья решетки. Воздух в камере наполнился густым, дурманящим ароматом липы и перезревшего меда. Гриндевальд почувствовал, как по его собственному телу прошла волна первобытного инстинкта. Омега был на грани; его течка была настолько резкой и сильной, что запах буквально бил в нос, требуя немедленной разрядки. — Черт, парень, ты же сейчас прямо здесь в обморок упадешь, — пробормотал Геллерт, беспокоясь за парня, но при этом чувствуя, как внутри него самого просыпается зверь от запаха течки. И, Гриндевальд был прав — Гарри потерял сознание, и рухнул на пол возле решетки. Глухой удар тела о каменный пол отозвался в камере резким эхом. Геллерт вскочил насколько позволяли цепи, и с силой рванул их на себя. Металл жалобно заскрипел, но не поддался. Взгляд Гриндевальда метнулся к неподвижной фигуре Гарри. Парень лежал, свернувшись калачиком, а воздух вокруг него буквально вибрировал от густого, почти осязаемого аромата течки. — Черт возьми, Гарри! Очнись! — кричал Геллерт, и в его голосе впервые прорезалась не насмешка, а настоящая, колючая тревога. Он видел, как по виску парня скатывается капля пота, и как судорожно вздымается его грудь. Гриндевальд понимал: если кто-то из стражников зайдет в коридор и почувствует этот запах, Поттеру конец. А если он не придет в себя, то этот мальчишка просто сгорит изнутри от такой резкой гормональной бури. Геллерт прильнул к решетке, стараясь дотянуться до него, его глаза горели лихорадочным блеском. Кто-то из стражей, который был напарником Гарри проходил по коридору, проверяя насколько хорошо закрыты решетки, взгляд мужчины зацепился на тело его напарника. Страж по имени Тенебрис Кроули рассмеялся; — Этот сопляк все же грохнулся, — покачал головой мужчины. — я же предупреждал, что тюрьма не место для омег. К Кроули пришла одна подлая мысль, и он подошел к парнишке на полу, и открыл дверь темницы Гриндевальда, чтобы закинуть тело Гарри внутрь. Тенебрис решил таким образом наказать Поттера за непослушание, он много раз предупреждал, что эта работа не для омег, что место Гарри это рожать потомство и быть акушером или целителем, но не аврором! Кроули запер дверь темницы и расколдовал цепи на руках Гриндевальда. — Развлекайся, — противно рассмеялся мужчина и ушел. Лязг засова и удаляющийся, мерзкий смех Кроули оставили после себя звенящую, давящую тишину. Геллерт, ощутив свободу в запястьях, не стал тратить ни секунды на раздумья. Он сорвался с места, нависая над телом Гарри. Запах стал почти невыносимым — густой, сладкий, вызывающий в крови первобытный гул. Гриндевальд опустился на колени рядом с парнем, осторожно приподнимая его голову. Лицо Гарри горело лихорадочным румянцем, губы были приоткрыты, а дыхание — рваным и горячим. Этот подлый ублюдок Кроули бросил его сюда, как кусок мяса, не понимая, что он только что открыл клетку не просто зверя, а хищника, у которого давно не было достойной добычи. — Ну что же, Гарри, — прошептал Геллерт, и его голос звучал от еле сдерживаемого напряжения. Он провел тыльной стороной ладони по горячей щеке юноши, чувствуя, как его собственное нутро отзывается на этот сладкий зов омеги. — Похоже, твои идеалы только что разбились вдребезги. Геллерт осторожно подхватил Гарри на руки. Тело парня было пугающе горячим, а его кожа, казалось, излучала само тепло этой неистовой течки. Ощущение того, насколько Гарри хрупок и беззащитен в этом состоянии, вызывало у Гриндевальда странную смесь яростного собственничества и почти забытой нежности. — Тише, тише, маленький мой, — прошептал мужчина, укладывая омегу на свою койку. Геллерт чувствовал, как его собственный инстинкт буквально вопит, требуя немедленно подавить этот жар, присвоить этого омегу себе, сделать его своим. Геллерт сел рядом, притягивая Гарри к себе, чтобы тот мог чувствовать его присутствие. Запах липы и меда стал настолько плотным, что его можно было почти потрогать руками. Гриндевальд склонился к самому уху Гарри, вдыхая его запах и чувствуя, как по его позвоночнику пробегает разряд. Геллерт еле сдерживался от запаха Гарри. У него слишком долго не было секса, чтобы легко сидеть и смотреть на такого беззащитного омегу. Гарри зашевелился во сне, его пальцы судорожно вцепились в рукав мантии Геллерта, ища опору. Этот жест окончательно сорвал последние предохранители в голове Гриндевальда. Внизу живота скрутился тугой узел, а пульсация в висках стала невыносимой. Годы воздержания и одиночества превратили его желание в нечто темное, голодное, почти болезненное. Он больше не мог быть просто наблюдателем. Его взгляд теперь горел лихорадочным, тяжелым блеском. Геллерт наклонился ниже, почти касаясь губами пульсирующей жилки на шее парня, там, где запах меда был самым концентрированным. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя, — прохрипел альфа, едва не рыча от нетерпения. Его рука дрожала от напряжения, но медленно скользнула под одежду Гарри, ища контакт с этой обжигающей, влажной кожей. Он хотел почувствовать каждый изгиб, каждую дрожь этого тела, пока аромат течки его обволакивал. Мужчина осторожно приблизился губами к шее Поттера и со всей силы укусил, помечая парня своей меткой для того, чтобы сделать его своим. Звук приглушенного стона, вырвавшийся из горла Гарри, ударили Гриндевальду в голову сильнее любого заклинания. Он не просто укусил — он впечатывая свой запах и свою силу в это податливое, горячее тело омеги. Геллерт отстранился лишь на мгновение, тяжело дыша и глядя на багровое пятно на бледной шее. Метка горела, заявляя всему миру — и каждому альфе в этой тюрьме — что этот омега теперь принадлежит ему. Безраздельно. Навечно. — Теперь ты мой, Гарри, — прохрипел Геллерт, и в этих словах было столько собственнической силы, что воздух в камере, казалось, загустел. Его ладонь скользнула ниже, к ремню брюк парня. Он больше не собирался играть в благородство. Течка Гарри требовала ответа от него. Гарри промычал от боли, чувствуя сдавливающее чувство в районе шее. Внизу живота чересчур сильно стало влажно, чем обычно. Он же вставил в себя тампон, чтобы не истекать смазкой, так почему трусы и брюки настолько мокрые? Кокил был невыносимо возбужденным. Когда Гарри открыл глаза, то ужаснулся, когда увидел над собой Геллерта. Гарри резко распахнул глаза, и в его зрачках отразился ужас. Он почувствовал жгучую боль в шее, а под бедрами — липкую влагу, которая пропитала одежду насквозь, игнорируя все его попытки сдержать течку. Тело Гарри предало его, превратившись в один сплошной центр желания. — Ты что ты наделал?! — голос Гарри сорвался на хриплый, почти плачущий вскрик. Он попытался отползти, но мышцы подкашивались, а дикое возбуждение внутри мешало даже дышать ровно. Геллерт навис над ним, как темное божество, и его глаза, затуманенные похотью и жаждой обладания, не сулили ничего хорошего. Он видел этот страх, видел, как дрожат губы Гарри, и это только подстегивало его аппетит. — Я сделал то, что должен был сделать давным-давно, — прошептал Гриндевальд, перехватывая его запястья и прижимая их к подушке. Его взгляд скользнул вниз, к мокрому пятну на брюках. — Твой тампон бесполезен. — Ты пометил меня…- распахнул глаза Гарри от осознания. Когда это произошло? Он не хотел метку, это означает что он выйдет замуж и ему придётся уволиться. Геллерт издал низкий, почти торжествующий смешок, когда увидел слезы в глазах Гарри. Этот страх перед потерей свободы был чертовски сексуальным. Гриндевальд прижался своим телом к бедрам парня, заставляя того почувствовать всю тяжесть и твердость своего возбуждения сквозь слои ткани. — О, ты не просто помечен, Гарри. Ты признан, — прошептал Геллерт, обжигая своим дыханием ухо молодого омеги. Его ладонь настойчиво скользнула по животу, туда, где под промокшей тканью пульсировал жар. — Забудь о своей карьере. Забудь о приказах. Теперь твоя единственная обязанность — принимать меня. У тебя теперь есть только я. Геллерт видел, как Гарри задрожал, как его тело, вопреки воле и разуму, предательски выгибалось навстречу прикосновению. Влажность между ног была настолько сильной, что ткань брюк буквально липла к коже. — Твоё тело не врет тебе, малыш. Оно хочет этого так же сильно, как и я. И, поверь мне, — Геллерт перехватил его взгляд, его глаза горели похотью. — тебе понравится быть моим омегой. Гарри захныкал, чувствуя как сильные руки альфы срывали с него одежду, а он даже ничего не мог сделать, ибо из-за метки на шее его тело будто стало ватным и не позволяло ему сопротивляться альфе. Ткань брюк с треском поддалась, и Гарри почувствовал, как прохладный воздух камеры коснулся его разгоряченной кожи, прежде чем это ощущение было мгновенно вытеснено жаром чужих ладоней. Метка на шее пульсировала, разливая по венам вязкое, дурманящее тепло. Это было не просто физическое подчинение — это была магия, прошивающая кости, заставляющая мышцы обмякать, а волю — таять, словно воск. Геллерт видел, как парень безвольно откинул голову назад, открывая беззащитную линию горла, и как его бедра непроизвольно дернулись навстречу рукам альфы. Он бесцеремонно отбросил остатки одежды, обнажая полностью дрожащее, влажное тело омеги. Запах меда и липы стал настолько плотным, что казался почти осязаемым туманом в камере. Геллерт навис сверху, прижимаясь пахом к бедру Гарри, чувствуя, как тот содрогается от каждого движения. Геллерт рывком стянул с себя одежду, и его член, налитый кровью и пульсирующий от невыносимого напряжения, вырвался на свободу. Капля прозрачного предэякулята блеснула на головке в тусклом свете камеры, словно приглашение к греху. Он выглядел пугающе огромным и твердым для Гарри, отчего парень усомнился что сможет принять такой большой размер члена. — Посмотри на меня, Гарри, — прохрипел Геллерт, хватая парня за подбородок и заставляя его встретиться с ним взглядом. В глазах Гриндевальда не осталось ничего человеческого — только первобытный голод. — Смотри, как сильно я тебя хочу. Твоё тело уже готово, я чувствую, как оно просит меня. Геллерт медленно опустился ниже, его колено раздвинуло дрожащие бедра омеги, и он прижался разгоряченной головкой к кокилу Гарри, дразня его, заставляя окончательно сдаться. Гарри не мог сопротивляться, тело не подчинялось ему, а кокил невыносимо тек смазкой, отчего Гарри было стыдно. Это не было похоже на изнасилование, когда он так обильно течет. Мужчина заметил этот взгляд — смесь стыда и полного, абсолютного самоотречения. Он видел, как Гарри пытается отвести глаза, как его щеки пылают от осознания собственной предательской готовности. Это не было насилием в привычном смысле; это была природа, которая брала верх над разумом. Альфа подался вперед, и Гарри почувствовал, как горячая головка его члена медленно, дразняще начинает погружаться в его кокил. Влажность была такой сильной, что вход казался почти открытым. Гриндевальд сдерживался, наслаждаясь каждой секундой этого мучительного предвкушения, видя, как Гарри закидывает голову, тяжело и часто дыша. Гарри захныкал, почувствовав боль от проникновения члена альфы. Даже если вход и был влажным, но его дырочка не была настолько растянутой. Омега промычал, чувствуя как большой член все глубже и глубже проникал в него. Гарри выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в плечи Геллерта, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе ощущений. Боль была острой, распирающей, словно его разрывали изнутри, но за ней тут же следовала волна дурманящего жара, которая смывала сопротивление. Геллерт, чувствуя, как мышцы омеги судорожно сжимают его, пытаясь адаптироваться к чужеродному, огромному объему. Он не останавливался, делая еще один медленный, уверенный толчок, пока его член не уперся в самую глубину, заставляя Гарри всхлипнуть. В камере стало нечем дышать. Гриндевальд чувствовал, как его собственное возбуждение достигает апогея, а плоть Гарри, несмотря на боль, обволакивала его с невероятной, почти магической силой. Каждый новый толчок отзывался в теле Гарри дрожью, превращая боль в тягучее, изнуряющее наслаждение. Гарри лишь тихо всхлипывал, боясь издавать громкие звуки. Член начинал размашисто вбиваться в него. Альфа больше не мог сдерживать свой темп. Его движения стали резкими, почти яростными. Каждый толчок отдавался глухим звуком удара плоти о плоть, эхом разлетаясь по тесной камере. Он вбивался в Гарри с пугающей силой, словно пытаясь не просто удовлетворить похоть, а физически впечатать себя в самую суть этого мальчика. Его пальцы крепко сжимали бедра омеги, оставляя на бледной коже красные отметины. Он видел, как Гарри пытается заглушить стоны, как его лицо искажается от смеси боли и неистового, сводящего с ума удовольствия. Гриндевальд чувствовал, как его собственная разрядка приближается с пугающей быстротой. Внутри него все горело. Он наклонился, прикусывая плечо Гарри, чтобы тот закричал, ибо Геллерт хотел услышать его голос. Член мужчины продолжал ритмично и глубоко вбиваться в разгоряченную, влажную глубину омеги, доводя их обоих до предела. — Пожалуйста, не кончай, я не хочу забеременеть, — захныкал Гарри, покачав головой. Геллерт горько усмехнулся, зная что он после заключения в тюрьму он теперь бесплодный, но об этом не стал говорить Гарри, продолжая трахать его. Омега под ним содрогался, его тело выгибалось под мощными толчками, а из глаз Гарри катились слезы. Гарри чувствовал, как внутри него всё натягивается, как близость финала становится неминуемой. Геллерт зарычал и кончил, сцепившись с омегой узлом внутри. Гарри пискнул, начиная бить мужчину руками, прося того остановиться, но сцепка произошла. Его удары были слабыми, почти бессильными, но в них сквозило отчаяние. Он чувствовал, как внутри него, прямо в самой глубине, разливается обжигающая, вязкая тяжесть. Это было ощущение завершенности, которое пугало его до чертиков. Он всхлипнул, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Геллерт, тяжело дыша, уткнулся лицом в изгиб шеи Гарри, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра, точно пойманная птица. Он не отстранился сразу; вместо этого он еще плотнее прижал омегу к себе, позволяя своей разрядке дойти до конца, заполняя его до краев. Он чувствовал, как тело Гарри содрогается в мелкой дрожи — то ли от пережитого потрясения, то ли от непроизвольного, предательского оргазма. — Отпусти меня, — покачав головой воскликнул Гарри, пытаясь оттолкнуть мужчину, но у него не было сил. Геллерт лишь крепче обхватил Гарри за талию, игнорируя его слабые попытки оттолкнуть себя. Тело омеги было измождено, а после метки и такой бурной разрядки силы покинули его окончательно. Гриндевальд чувствовал, как Гарри дрожит под ним, и это вызывало в нем не жалость, а темное, собственническое удовлетворение. — Отпустить тебя? — Геллерт издал смешок, утыкаясь носом в шею парня. Его голос звучал спокойно, хотя внутри него бушевал огонь.— После того, как я пометил тебя? Ты действительно думаешь, что всё так просто, Гарри? Ты теперь часть меня. Ты мой. Мужчина отстранился, позволяя телам немного разойтись, но не отпустил от себя омегу, и продолжал удерживать его в своих руках, словно драгоценную, но сломанную игрушку.